ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

ПО МОТИВАМ ПОВЕСТИ «КВАРТИРА»(ремикс)

Мы летели к Шолохову в станицу Вешинскую или Вёшки, как называют ее сами сельчане, прославленные великим писателем, донские казаки. Вообще-то мы летели в прокуратуру станицы Вёшки, на нас с приятелем, вот ведь какие бывают казусы, за тридевять земель от родного дома, завели уголовное дело по факту спекуляции художественными ценностями. Дело в том, что около года назад мы пьянствовали на ул. Гороховой, недалеко от дома, где когда-то располагалось ЧК Ф.Дзержинского, в ресторане Висла, с директором Дома творчества из станицы Вёшки, случайно познакомились с ним. Я в то время был начальником отдела снабжения Художественного фонда, и занимался снабжением Ленинградских художников, членов Союза художников, художественными материалами, а приятель Валера Максимов, был начальником отдела реализации произведений этих художников. Валера что-то пообещал по пьянке этому прохиндею из Вёшек, и он на халяву поил нас. Потом были бабы, мы танцевали казацкие танцы, потом они отсасывали у нас под столом, что было потом, я не помню. Но дома очнулся один. И вот через год нас с Максимовым повесткой вызывали в прокуратуру станицы Вёшки. Максимов, чтобы скрыть страх дурачился и всем говорил, что мы летим к Шолохову, потому что директор Дома творчества имени великого писателя, прохиндей, который пил с нами, якобы рассказал писателю, о талантливых исполнителях казацких танцев, с которыми познакомился в Ленинграде, и Шолохов хотел видеть нас.

С Максимовым мы договорились встретиться в баре аэропорта на втором этаже. Я пришёл первый и сел за стойку бара. Объявления о регистрации билетов на наш рейс ещё не было. Я заказал себе полтинник водки, успел его выпить и ещё повторить, прежде чем появился Максимов. У него был вид ханыги, грибника или рыболова. Я обалдел. Он был не брит, зарос щетиной и был уже на кочерге. Он заорал из дверей бара: «А ты уже здесь»!? На нём были одеты: солдатский, защитного цвета ватник, свитер, из-под которого торчала не заправленная рубашка, мятые грязные брюки и рабочие сапоги.
-Ты что, собираешься так лететь? — ужаснулся я его виду.
— А чем тебе не нравится мой лётный костюм? — загромыхал он своим нетрезвым баритоном: — Я выбрал в своём гардеробе, самое подходящее для такого случая. А вот что ты вырядился, как комсомольский начальник? Тебе скоро предстоит лес валить, а ты что на себя напялил? Не забыл комсомольский значок и галстук? А белую рубашку взял? В самолёте проведём комсомольское собрание, — не обращая ни на кого внимания, продолжал он кричать на весь бар.

Смущенный всеобщим вниманием, которое он привлёк к нам, я попросил его:
— Перестань орать. Веди себя скромнее. Ты не артист, чтобы заниматься саморекламой. Из экономической географии, был у меня такой предмет в институте, я знаю, что в степи лес не растёт. Причём здесь лесоповал?
— Притом, что на лесоповал тебя повезут в другое место. А в степи есть лесопосадки, ими начинал заниматься ещё Мичурин, он хотел взять у природы и то, что она не отдаёт, не только яблоки выращивал. А может быть, это был Лысенко? — вдруг засомневался он: — Одно помню точно. Трофим Денисович обещал товарищу Сталину из тыквенного семечка вырастить сосну. Что ты знаешь об этом?
— О сосновых лесах, выросших из тыквенного семечка, ничего.
— Ты плохо изучал экономическую географию. Там о них должно быть написано. Самые лучшие карандаши из кедра.
— Ты говорил о сосне из тыквенного семечка.
— Какая разница. Нам, в конце, концов, здесь нальют? — обратился он к бармену.
Тот перед носом Максимова тряпкой вытирал стойку бара. Он слушал пьяный бред романтика-натуралиста, и когда стойка засияла первозданной чистотой, решил ответить ему.

Бармен сразу привёл Максимова в чувство, заставил забыть на время о сосновых лесах из тыквенного семечка, о посадках гречихи на целине, и миллионах пчёл, которые прилетят туда опылять ценный злак, о тоннах мёда, которые получит страна, он прервал полёт фантазии пьяного шмеля, сказав, что в нетрезвом виде и в грязной одежде посетителей не обслуживают, и попросил Максимова из бара выйти; в противном случае пообещал вызвать милицию. Максимов сразу протрезвел, встряхнул патлатой, нечёсаной головой. Слов бармена было достаточно, чтобы он как хамелеон мгновенно поменял свой имидж ханыги, умерил свой пьяный гонор и превратился, он это умел, в добродушного чуть поддавшего, немного загулявшего парня.

— Голубчик, — завилял он перед ним заискивающе, — душа горит, и слова вырываются жаркие, пламенные, звонкие. Ведь какая честь нам оказана. Разве об этом шёпотом рассказывают? У нас с товарищем сложная командировка в степь, на Дон, к Шолохову, понимаешь, волнуемся, будем фильм снимать по его рассказу. Я играю Щорса, красного командира, слышал о таком? Вот вошёл в роль и не выйти.
— Щорс тоже, как и ты был запойный? — спросил Максимова почему-то сразу подобревший бармен, — вот только у Шолохова рассказа об этом герое гражданской войны не помню. По-моему о нём у Шолохова ни слова.
— Ну, как же. Помнишь песню: «Шёл отряд по бережку, шёл издалека». Это из его рассказа. По берегу Дона шёл отряд красного командира, ещё голова у него повязана и кровь на рукаве, пишет о Щорсе Шолохов. Давно наверно читал рассказ, запамятовал. Учился-то хорошо? — хитро прищурясь, спросил бармена Максимов.

— Ладно, кончай валять дурака, что будешь пить? — пожалел бармен Максимова.
— А что пьёт мой товарищ?
Бармен хотел плеснуть ему полтинник водки. Максимов остолбенел, увидев рюмку, в которую тот собирался налить ему водку. Максимов отодвинул рюмку в сторону.
— Вы что, товарищ? — обиделся он.
Размер рюмки явно смущал его несоответствием тому калибру посуды, из которой он обычно пил.
— Тамбовский волк тебе товарищ, — опять начал сердиться бармен.
— Сударь! Прошу прощения, но я без очков не вижу даже посуды, в которую вы что-то капнули. Я надеюсь, у вас найдётся фужер?
— А тебя не стошнит? Воздушной болезни не боишься?
— Я боюсь только одного: пустого кармана и пустого стакана. Наливай!
Максимов с удовольствием выпил.
— Вот это мой размер, совсем другое дело, — сказал он.

— С собой надо бы прикупить? — спросил он меня: — В моих запасах есть две бутылки водки и одна коньяка, но это неприкосновенный запас, наш «НЗ», мы выпьем его в самую лютую минуту нашего с тобою приключения. А чем ты богат, позволь полюбопытствовать?
— Есть одна бутылка водки.
— Не густо, не густо. Хорошо, так и быть, дело общее, будешь мне должен, я возьму тебя в долю; если выберемся из говна, в которое попали, отдашь.
— Максимов прекращай, мне надоело это похоронное настроение.
— Голубчик, лучше перебдеть, чем недобдеть. Почему мы проиграли начало войны? Я как несостоявшийся историк скажу тебе истинную причину этого страшного факта нашей истории. Советское общество было распропагандировано, ему было навязано стойкое убеждение, что мы сильнее всех и мы непобедимы, и напасть на нас — это безумие. И Гитлер — сам сумасшедший, учёл это и сделал первым этот казавшийся нам безумным ход. И подвело нас не отсутствие пушек и танков, а моральная демобилизация перед угрозой нападения. И поэтому наш девиз: перебдеть. Вот так. И для этого нам понадобится много водки. Мы учимся в отличие от некоторых у истории. И поэтому мы должны быть начеку.

Он огляделся по сторонам. Бар был почти пуст недалеко от нас за столиком, одна, сидела девушка, перед ней стояла пустая рюмка и недопитый стакан с водой. Максимов решил поменять место нашей дислокации. Мы подсели к ней. У девушки был отсутствующий вид. Она никак не прореагировала на наше появление, не заметила нас и продолжала грустить за пустой рюмкой, её пальцы красивой руки отстукивали по крышке стола какую-то мелодию.
— Мы не помешали? — спросил её Максимов, — может быть наше присутствие чем-то неприятно вам? Мы готовы исчезнуть, но хотелось бы в трудный час нашей жизни, чтобы рядом с нами находился кто-нибудь, как вы красивый и добрый человек.
— Откуда вы знаете, какая я?
— Нам рассказал о вас бармен, — соврал Максимов, — и мы сами видим, какая вы, красоту ведь не спрячешь.
— Ну, конечно, — как-то безразлично, из вежливости согласилась она с моим приятелем.
— Костя, — обратилась она к бармену, — налей мне ещё.
— Может быть, вы разрешите нам угостить вас, поспешил проявить галантность Максимов.
Девушка, молча, посмотрела на него.
— Молчание — знак согласия, — сказал Валера и не стал дожидаться её реакции на его заявление. Он бросился к стойке и уже оттуда спросил девушку:- Что будете пить?
— Я знаю, чего она хочет, — сказал бармен Максимову. Они о чём-то зашептались.

Мы сидели какое-то время с девушкой вдвоем и я, не стесняясь, рассматривал её. Она заметила это и спросила меня довольно низким приятного тембра голосом: — У меня что-то не так?
— Нет, нет, — ответил я, — просто смотреть на вас, это как пить из чистого источника воду, одно удовольствие.
— Здесь просто темно, — сказала она.
— Не думаю, что свет испортит вас, — шаркнул я ножкой:
— Извините, если не секрет, вы тоже ждёте свой самолет?
— Нет, я работаю в ресторане.
— Как интересно. И кем же?
— Через два часа начнётся моя смена, можете посмотреть.
— Нет, мы уже скоро улетаем.

— Бармен и Максимов подошли к столу с подносами в руках.
— Шампанское, коньяк, закуска. Всё это они поставили на стол.
Бармен Костя сказал: Лида, тебе сегодня работать не забывай об этом.
— Я забыла, спасибо что напомнил, — сказала с иронией девушка.
Лида, как, оказалось, пела в ресторане. Когда-то закончила консерваторию, хотела стать концертирующей пианисткой, контрактура руки заставила забыть о звёздных планах. У неё был приятный редкого тембра голос, чуть, чуть с хрипотцой, её приятель тоже музыкант, предложил ей попробовать петь на эстраде. На эстраде не получилось, зато в ресторане аэропорта она стала звездой. Когда мы выпили коньяк и шампанское, когда надо было прощаться, мы с Лидой стали большими друзьями.

— Ребята, сказала она, не надо дрейфить, вас не посадят, — мы рассказали ей нашу историю — и мы ещё встретимся. Возвращайтесь скорее, я вас люблю.
— Кого больше?- приревновал я Лиду к Максимову.
— Возвращайтесь, — не ответила она на мой вопрос.

Подошла к пианино, стоявшему в углу бара, открыла крышку, взяла несколько аккордов, потом легко пробежалась левой рукой по клавишам расстроенного инструмента. Присела за него и запела.Я не знаю, что со мной случилось, мурашки побежали по телу от её наполненного сексуальным желанием, теплотой и грустью голоса: «Он лежал на полу ничком, с маленькой дыркой над виском. Браунинг, браунинг. Игрушка мала и мила на вид, а он на полу без дыханья лежит. Браунинг, браунинг …», — пела она песню Эдит Пиаф.
Мы слетали в Вёшки. Для нас всё закончилось благополучно. Мы вернулись в Ленинград. Скоро Лида стала жить со мной.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *