ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

ПОЧТИ О ЛЮБВИ (ремикс)


 Поезд катил уже по Москве, оставалось минут пятнадцать до его прибытия под своды Ленинградского вокзала, когда в дверь нашего купе постучали. Мы с Олегом переглянулись, гостей мы не ожидали, чай проводник нам принес, отдал билеты, все формальности были соблюдены, мы добавили для бодрости в чай коньячку, сидели и  кайфовали, как вдруг этот встревоживший нас стук. «Кто там»? — спросил я, не открывая дверь; мы везли драгоценный груз и должны были любой ценой доставить его по назначению. Пускай наш груз не был дипломатической почтой, как у Теодора Нетте, дипломата и коммуниста, в стихотворении Маяковского, однако это был багаж делегата съезда профсоюзов, и мы с Олегом отвечали за него головой перед Череватенко, и поэтому не могли открывать дверь на любой стук. Нужна была определенность. Мы должны были знать кто там за дверями враг или друг.   Вчера дверь у нас была открыта и многие пассажиры,  проходящие мимо нашего купе, видели, что мы пьем, и бутылки достаем  из красивой коробки, обернутой подарочной бумагой с бантиком, стоящей у наших ног. Может быть, кто-то пришел попросить похмелить его. Беда в этом поезде частая. Ночью здесь пили многие, и утром у них болела голова, в буфете была очередь, а в Москву приезжать с больной головой не хотелось и они пришли к нам. За дверью на мой  первый вопрос не ответили, и я повторил его снова: «Кто там»? – спросил я еще раз. Голосом Катаняна, аранжируя свою просьбу матом, меня довольно невежливо попросили открыть дверь в купе. Я обалдел от такой наглости и открыл дверь, впустил незваного гостя; им действительно оказался Катанян.  Он посмотрел на меня, на Олега Андреева, на наши запасы, которые сам помогал нам собирать и усмехнулся: — Нехорошо, нехорошо вы себя ведете. Череватенко был бы вами чрезвычайно недоволен. Вы вскрыли багаж делегата съезда профсоюзов, который он с такой любовью собирал. Это вам так с рук не сойдет — засмеялся он.

— Андрей, — я протянул к нему руки, — тебя послал к нам сам господь бог, ты ангел спаситель, но прежде чем послать тебя к нам,  бог покарал меня. Не зря Иисус Христос говорил: «На чужой каравай рот не разевай».
Катанян засмеялся: — Я не очень послушный сын церкви. Нагорную проповедь слышал в пол-уха, но такой заповеди Христа не припомню.
— Я тоже не открывал  библии, где-то слышал эти мудрые слова, и  всегда думал, по своей религиозной неграмотности, что так мог сказать только Иисус Христос.
Катанян посмотрел на мое мурло и спросил: — А где же ты умудрился себе нос разбить? – спросил он меня.
— Здесь, в купе, где еще? Видишь чуть припудренная свежая рана. Олег дезинфицировал ее водкой. Мое здоровье в безопасности. Но нет гарантии, что Маскаленко, увидев меня с таким носом, захочет, чтобы у нее были такие помощники. Тогда моя квартира, когда вопрос, наконец, сдвинулся с мертвой точки, горит синим пламенем. Я должен доставить багаж Маскаленко в гостиницу «Россия», но кто меня пустит туда с таким фейсом? Андрей, только ты можешь спасти меня.  Помоги мне справиться с этим опасным для меня грузом,  отвези его по месту назначения. Ты сейчас на вокзале встретишься с Маскаленко, скажи ей, что я приболел, и ты заменяешь меня.
Андрей понюхал коньяк в бутылке, плеснул из него  немного себе в стакан, выпил, закусил бутербродом с красной рыбкой и только тогда решил успокоить меня, сказал, что все сделает, отвезет багаж по назначению.
-А как ты оказался в поезде? – спросил я его: — Где ты был, почему не пришел к нам? Что за самодеятельность и кто тебя послал в командировку? – спросил я Катаняна как его непосредственный начальник.
— Очень много вопросов и не на один у меня, Эдичка, к сожалению, нет ответа, — коротко информировал он меня, как мой подчиненный.
Я проглотил обиду на неуправляемого, пустившегося в самостоятельное плавание подчиненного и пытать его больше не стал, понимая, что свое любопытство утолить не удастся, и  что более того, о чем уже сказал Катанян, узнать у него мне ничего не удастся.
Маскаленко, тоже ехала в  нашем поезде,  в вагоне «СВ», в отдельном купе, под номером 19. Отдельные купе с таким же номером  в «Стреле» были во всех вагонах. Этими местами командовал лично начальник станции. В свободную продажу, в кассы вокзала, они никогда не поступали. Конечно, Маскаленко не был положен такой дорожный уют, но Череватенко наладил дружеские отношения с начальником станции, и у нее тоже появилась возможность ездить в Москву в одноместное купе. Она быстро привыкла к такому дорожному сервису и уже требовала  одноместное купе, как  законную привилегию. Такая привилегия позволяла ей брать с собой своего парикмахера, та обычно ехала в  обычном купейном вагоне, но утром, перед Москвой приходила к Маскаленко в купе, чтобы сделать ей прическу. Это было удобно. Маскаленко не тратила время на то, чтобы привести себя в порядок и могла сразу же   заняться  делам.
Я был очень далек от мысли, что появление Катаняна в «Стреле» может быть как-то связано с Маскаленко. Мне показалось, что в нашем поезде он оказался случайно, наверно, провожал подружку, с которой он познакомился  на вокзале, куда пришел проводить нас. Она оказалась из Москвы, увлекла его, и он бросил все дела; друг, начальник станции, Петя Панушкин, помог с одноместным купе и он провел эту ночь со своей новой знакомой в том же поезде, в котором мы ехали в Москву,  а теперь объявился  у нас.
Прозрел я много времени спустя, и то опять с помощью Катаняна, когда и он и я в обкоме комсомола уже давно не работали. Мы сидели с  ним  у меня в гостинице, в которой я тогда работал; мы давно не виделись, радовались нечаянной встрече и потихоньку надирались в баре, он почему-то назывался Охотничьим; единственным атрибутом, который мог свидетельствовать о том, что здесь собираются охотники, были рога какого-то о козла;  кто-то подарил их бармену, и тот  повесил рога на стену на  видном месте.
— Все было просто, —  рассказывал мне Андрей: — На какое-то время Маскаленко превратилась для меня в какой-то фетиш, которому я готов был поклоняться, и просить снисхождения, милости, я боготворил ее и готов был  сделаться ее рабом, чтобы находиться с ней рядом. Она была моей богиней, прекрасной и недоступной и вся моя жизнь превратилась в одно стремление покорить ее, обладать ею. Мне казалось, что только я смогу дать ей то, что недоступно другим, пожелавшим ее поклонникам. Она не должна отвергать меня, предполагая, что я один из тех, кому нужно ее положение и кого привлекают возможности, которыми она располагает. Мне надо было доказать ей, что мне от нее ничего не надо кроме самой, этой истой, спелой, красивой молодой женщины.  Застать ее где-то одну было почти невозможно; ты же помнишь, охрана ей не полагалась, но рядом с ней всегда были люди. Я был у нее в кабинете, когда дежурил, пытался  расположить ее к себе, напомнить ей, что она молодая женщина и любить еще кого-то не грех, она отчитала меня, надежду на возможность между нами неформальных отношений назвала самонадеянностью, высмеяла меня и выгнала из кабинета.

Почему Маскаленко так сильно привлекала меня как женщина, я определенно не могу ничего сказать, также как о мотивах, по которым я встречаюсь с другими женщинами, перебираю их как  крупу, но это другое, это поиски без адреса и без какой-либо перспективы. Просто я иначе не могу, здесь одна голая физиология, потребность плоти, желание иметь не одну, а разных женщин и как можно чаще; я веду себя так возможно из-за своей  гиперсексуальности. Я не могу  существовать без женщины, если ее нет рядом, меня одолевает сексуальная озабоченность, это что-то вроде головной боли, она мучает, изводит, я вынужден все бросать и срочно заниматься ликвидацией этой проблемы. Это может быть шлюха, любая женщина, которую я прижимаю в каком-нибудь темном углу и чувствую, как ее  трусики в моих руках становятся мокрыми. Но как любой человек я подвержен и сильным влечениям, которые не похожи на мимолетную случку в подъезде. Эти влечения захватывают меня надолго, я становлюсь охотником, и мои действия напоминают охоту на дичь, какую-нибудь неуловимую лань. Я не знаю что такое любовь. Любовь, по-моему – это соединение фантазии мозга и деятельности семенных желез. Мои влечения — особая разновидность моей половой жизни, приятная разновидность. Желание раздеть женщину и овладеть ею, то чем я занят постоянно, здесь уступает достаточно длительному процессу обольщения моей пассии. Прежде чем я раздену женщину, я буду ухаживать за ней, и это доставляет мне массу приятных хлопот, но, в конце концов, все кончается также как и с другими, единственное отличие трехчастная форма сексуальных отношений, почти как в музыке: прелюдия, аморозо и скрябинский экстаз в финале. Это, конечно, намного интересней, чем в подъезде со шлюшкой. Ты согласен со мной? – спросил меня Андрей и засмеялся. Он помолчал, выпил глоток коньяка и вернулся к основной теме нашего разговора: — Почему, я так стремился к Маскаленко? Потому что она необычная, яркая, редкая, умная женщина и мое увлечение ею, ухаживание, обольщение и, наконец, если бы  это удалось овладение, превратилось бы в спортивное состязание, где от обоих партнеров потребовалась полная отдача душевных и физических сил. У меня в жизни никогда не было достойного «противника» и, скорее всего, желание иметь его влекло меня к ней. Я еще раз утверждаю, что ее общественный статус для меня ничего не значил.  Победа  в таком поединке, это то же самое, как если бы Дон Жуан достиг своей заветной цифры, mille е tre, и тогда бы мог считать себя  повелителем женщин. Вот на какую вершину я стремился.

Так я оказался в поезде, в котором Маскаленко и вы ехали на съезд профсоюзов. Это было единственное, причем идеальное место, где можно было попытаться разыграть нашу партию, и нам никто бы не помешал. Петя Панушкин, с которым я был уже накоротке, сделал мне купе по соседству с купе Маскаленко. Проводнице бригадир поезда сказал, чтобы ко мне никого не подселяли.  Когда-то я  работал  проводником поезда, просто никому этого не рассказывал, тонкости этой работы знаю, с девчонкой проводницей мы договорились; поезд  летел в сторону Москвы уже минут сорок, я надел форменную фуражку, взял в руки поднос со стаканом чая и понес его Маскаленко. Я знал она одна, и  спать еще не легла, потому что просила у проводника чаю. Постучал в дверь ее купе, сообщил, что несу чай, она  позволила мне войти к ней в купе. На проводника она не обращала внимания, была занята работой и поэтому головы от  стола не подняла.

— Валентина Ивановна, — спросил я ее, — куда можно поставить ваш чай. Она показала свободное место на столике, не занятое бумагами. Какое-то мгновение она не двигалась, сидела в прежней позе, застыла в ней, казалось, она что-то мучительно вспоминает. Потом подняла голову и спокойно спросила, как будто ожидала меня: — Катанян это ты?
— Я, Валентина Ивановна.  Её реакция по поводу моего появления в ее купе была непредсказуемой. Самая вероятная, конечно, ярость, гнев, от моей выходки, эмоциональный взрыв, за которым последует  предложение немедленно убраться из ее купе; испуг, растерянность от моего визита к ней были маловероятны. Она была не тот человек. Звать кого-то на помощь она тоже не стала бы. Она не могла и подумать о том, что я представляю для нее какую-то опасность.
— Слушай, у тебя не плохо получается. И фуражка тебе идет. Спасибо за чай, надеюсь, заварил для меня покрепче. Чай, индийский?
— Валентина Ивановна, простите, но чаем не занимался, взял с общего подноса у проводницы в купе. Поэтому, какой чай не знаю.
— И все-таки, какой наглец, — без негодования, скорее с удивлением  отреагировала Маскаленко на мое появление в ее купе: — Со своими талантами ты, Катанян, далеко пойдешь, — продолжала она. К своей цели, ты, идешь уверенно, никакие препятствия тебя не пугают, изобретателен, ничего не скажешь. Конечно, где меня еще можно застать одну? Охраны у меня нет, из-за тебя шум поднимать не стану, и звать милиционера не буду. Все рассчитал. Ты посмотри, со всех сторон прикрыт. Хорошо. Внешние препятствия ты преодолел, оказался со мной один на один и что дальше? Ты знаешь, я в поезде амурными делами никогда не занималась. Тем более не представляю себе как можно женщину заставить заниматься сексом с незнакомым ей человеком, только потому, что этого  хочется ему. Я понимаю, в поезд для свидания со мной тебя привлекла не экзотика этого места, просто это единственное место, где ты можешь быть со мной наедине и на что-то надеяться.  Я люблю отважных людей и не могу отказать тебе в смелости твоего  предприятия. Я не дура и понимаю, что такие рискованные трюки не выкидывают ради женщины, от которой хотят не любви, нет, хотят переспать с ней и уже  считать себя, ее бойфрендом,  чтобы эксплуатировать ее положение в своих интересах. То, что ты, несмотря на  наше с тобой неравенство в общественном положении смотришь на меня как на обычную женщину, которая тебя влечет, и ты делаешь все для того, чтобы она стала твоей, мне нравится. Где-то ты прав я постоянно занята делами и иногда забываю, что я женщина и мое время любить бежит и как у всех остальных его в жизни не так много; ты  лишний раз напомнил мне об этом.

Катанян стоял возле столика с чаем, оперся спиной на стену, сесть было не на что, плюшевый диван, на котором сидела Маскаленко был единственный, присесть на него она  не приглашала. Он смотрел на Маскаленко, слушал ее и понимал только одно, игра началась, она включилась в игру. То, что она не выгнала его  сразу,  уже хорошо. Он кайфовал от присутствия рядом с нею и хотел невозможного, чтобы они хотя бы до Москвы были вместе.

— Конечно, — сказал он, — вам всегда будет некогда оглянуться вокруг, и вы свою женскую невостребованность, семья не в счет, огромный потенциал любви будете тратить вот так, как сейчас, в детских домах раздавать детям игрушки, гладить их по головке, таким микроскопическим образом освобождаясь от накопившейся  неутоленной любви.
— Андрей, — сказала Маскаленко, — и он почувствовал  в ее голосе, какую-то нерешительность.
—  Давай не будем спешить делать выводы.
— Присядь, — показала она ему рукой на свой диван: — Стоишь, как неприкаянный, а я не замечаю, ошарашенная, по-другому не скажешь, о твоем явлении; сесть не предлагаю, может быть, оттого что ты не гость, а самозванец, ведь хотела выгнать тебя — Маскаленко, впервые за все время пока Андрей был у нее в купе, улыбнулась: — Вот, хотела доделать кое какую мелкую работу, на нее всегда времени не хватает, и лечь спать, ведь уже ночь, уже устала, а тут ты. Конечно, какой тут сон, улетучился, теперь не заснуть и не хочется оставаться одной и поэтому не хочется, чтобы ты уходил.  И здесь нет никакого подтекста, не ищи его, здесь его нет. Если я чего-то хочу я называю вещи своими именами. Мне просто захотелось поговорить с тобой, сделать своим собеседником, неважно, что у нас с тобой  для этого ночного разговора почти нет тем, может быть, кроме одной. Мы с тобой такие разные люди. Хорошо давай поговорим о любви. Правда, это  многогранное понятие, так много значащее в жизни каждого человека, ты практически свел к одной его стороне, плотской, физиологической и поэтому вся твоя любовь это один голый секс, меняются  лишь  партнерши и их имена. Вот ты говоришь, что я теряю время в детских домах и там оставляю часть своей неизрасходованной, сексуальной энергии. Большей чуши ты не мог придумать? Как у тебя язык-то поворачивается такое говорить.
— Не надо передергивать, — Валентина Ивановна, — остановил ее праведный гнев Катанян: — Есть масса людей обиженных Богом лишенных счастья материнства, у вас, Слава Богу, с этим все в порядке. У них же порыв сердца направленный на то, чтобы помочь бедным детям, крик отчаяния, компенсация собственной неполноценности. Богом так придумано, не нами. Какой уж тут секс, здесь катарсис изуродованной судьбы. И вам, если вы бываете в таких местах  с чистым сердцем,  зачтется у Бога, но осмеливаюсь и продолжаю утверждать, что в основе вашего, несомненно, бескорыстного желания  и таких же, как вы одиноких женщин — Маскаленко с недоумением посмотрела на Катаняна, — лежит совсем другое  обычное чувство сексуальной неудовлетворенности, как следствие образа жизни, ограничений на секс из-за всяких искусственных препонов, являющихся следствием, может быть общественного положения человека, его пола и других причин. Я могу утверждать, что при всей своей занятости на работе, при всем том, что дает вам дом, ваша семья муж и ребенок, когда кажется, что больше ничего не нужно, а если что и надо так это прибавить к суткам еще несколько часов, чтобы высыпаться, вам все равно чего-то не хватает; признайтесь, иногда вас прихватывает тоска, и причину ее вы знаете и  прячете это желание подальше, стараетесь забыть о нем, переводите его в подсознание;  так страус прячет голову от опасности под крыло. Но вы же знаете, это не выход, не освобождение от проблемы.
— Освобождение от проблемы это ты? – засмеялась Маскаленко.
— А почему бы и нет – ответил ей Катанян.

Говорили они с Маскаленко довольно долго, она не гнала его, а сам он от нее не уходил. То ли ночь или быть может ирреальность обстановки с несущимся в ночи поездом, а скорее всего что-то другое, то о чем он только что говорил, но она вдруг увидела Катаняна с другой стороны, Андрей почувствовал перемену в ее настроении, она все больше и больше проникалась к нему симпатией. Андрей  не пытался перевести их беседу в русло опасных разговоров вокруг их  дальнейших отношений, он боялся вспугнуть ее. Он понимал, что если  хочет закрепить хрупкие плоды достигнутого, желания Маскаленко и дальше общаться с ним вот так в неформальной обстановке, то, он это чувствовал, не надо спешить. Ему было с Маскаленко так хорошо,  как, наверно, бывает зверю, когда его гладят, ему это нравится, и он на время забывает, о своем зверином аппетите.

У этого романтического путешествия продолжения не было. И не оттого, что у кого-то из двух людей, у которых возникла симпатия друг к другу, утром следующего дня, как какой-то легкий дым, не рассеялось очарование прошедшей ночи, и вместе с ним желание продолжить трудный путь сближения, прежде чем они смогли бы  оказаться в объятиях друг друга. Не было его по другой причине. Катанян не мог изменить самому себе, он мог оставаться только самим собой, он так был устроен. «Человек-зверь» не мог не подчиняться своим инстинктам и, прежде всего, самому главному из них — принципу удовольствия. Время шло, а между ними по-прежнему ничего не происходило. Встречаться в поезде, или в другом  потайном месте и какое-то время таким образом поддерживать отношения Маскаленко наотрез отказалась. Других возможностей для сближения и тем более перевода отношений в интимные  не существовало. Это был у Катаняна первый случай, когда он как охотник должен был признать, что цель неуловима и, наверно, следует отказаться от ее преследования. Он по-прежнему желал ее, но это был журавль в небе, которого он понял ему никогда не достать. Он видел ее, он встречался с ней, но это были все те же те мимолетные рабочие встречи. Иногда они ехали в лифте вдвоем. Он спрашивал ее, уже перейдя, без ее разрешения, на ты; так близка она стала ему, когда он думал о ней: — Валентина, когда мы сможем увидеться?

— Андрей, я не знаю, все очень сложно. Так много препятствий, ты должен это понимать. Мне не хотелось бы, чтобы ты думал, что я забыла ту нашу поездку в поезде. Тогда я приобрела тебя, и терять не хочу. Я согласна идти с тобой до конца. Подожди еще немного. Я что-нибудь придумаю, надеюсь, у меня это получится, если ты что-нибудь не выкинешь, устав ждать. Прошу тебя, давай без экспромтов. Ты мне  можешь это обещать?
— Нет, — говорил он и намеревался пересечь пространство лифта, чтобы оказаться с ней рядом, обнять ее. И не успевал. Раздавался колокольчик звонка и лифт распахивал двери; она казалась ему очаровательной бабочкой, выпорхнувшей из его рук. Он не поймал ее и на сей раз. Он говорил себе, — «в другой раз я тебя не упущу». Однако другого раза больше не было. События вскоре последовавшие, спровоцировал их не он, раз и навсегда унесли его от любимой прекрасной бабочки.
Прошло много лет, и как-то, предварительно договорившись с Андреем, мы встретились с ним в гостинице. Я работал в ней заместителем директора и подумал, что здесь нам будет хорошо, будет уютно и мы сможем спокойно поговорить с Андреем, тем более тем для разговоря было более чем достаточно, ведь мы не виделись так давно. Конечно я не мог не спросить Андрея и о том чем закончился их начинающийся, как мне показалось, роман с Маскаленко, к которому он в отричие от других своих увлечений относился очень серьезно.У него проснулось то чего ему так не хватало настоящей любви к женщине, прекрасной женщине, достойной любви. В случае успеха, если бы Маскаленко соглавилась на интимные отношения с Андреем,он стал бы совсем другим человеком.Прекратил бы беспорядочную жизнь гусара и посвятил себя только ей,её обожанию и удовлетворению всех её желаний.
Я спросил Андрея: — А как ты думаешь, что было бы дальше, если бы  не этот форс-мажор,на Московском вокзале, когда ты попал в историю испортившую тебе всю твою жизнь, ваши отношения с Матвиенко закончилось бы фатой и свадебным маршем Мендельсона? Я знаю, ты слово любовь не любишь, не признаешь, однако в данном случае, это слово больше подходит к тем отношениям, которые складывались между вами, чувства, которые вы испытывали друг к другу, были настолько искренними и чистыми они должны были перерасти в любовь. Даже в самый критический для тебя момент, когда все бросили тебя, не верили твоим оправданиям,  Маскаленко, быть может, осталась одна, продолжая верить тебе, твоим словам; и в судьбоносный  для тебя момент, когда ее слово могло решить многое, не отказалась от тебя помогла тебе уже тем, что в отличие от других не закапывала тебя, а сделала все что могла, чтобы смягчить твою участь.

-Что могло быть дальше? вопрос без ответа, — сказал мне Катанян.  Ответа на этот вопрос я не знаю, потому что дальше просто ничего не было. А фантазировать, строить предположения, мечтать об утерянной по моей вине возможности быть рядом с прекрасной женщиной, которая сама себе не знает цену, пустое занятие.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *