ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Часть первая.Эйна|Глава шестая

Так Света оказалась у меня дома. Какая-то обреченность чувствовалась во всём, что она делала, в том, что почти всё время молчала. Не иначе, как только с помощью клещей или другого пыточного инструмента из неё можно было  что-то вытянуть заставить заговорить, рассказать о себе, о своём прошлом. Только через несколько дней, когда она немного привыкла ко мне, поверила в то, что я не хочу ей зла, что Шендеровский это прошлое, она оттаяла, стала немного веселей и мне удалось что-то узнать о ней. Она заговорила, но на вопросы о своём прошлом отвечала неохотно. В первый вечер нашего знакомства она, как испуганный зверёк забилась с ногами на диван, сидела, молчала, смотрела, что я делаю, и явно со страхом чего-то ждала. По пути мы зашли в магазин, я купил поесть и выпить бутылку водки. Я не стал просить её ни о чём, приготовил всё сам. Когда мы ели я увидел, какие у неё грязные руки, с трауром под ногтями. И сама она чувствовалось, что тоже давно не мылась, неплохо бы было постирать и одежду, в которой она была. Мы закончили есть, она выпила со мной и всё также жалась в углу дивана.

— Чего ты боишься? — спросил я её.
— Ничего, — односложно ответила она.
Я сел рядом с ней. Не смотря на то, что я пил, у меня не было ни малейшего желания воспользоваться «подарком» и предложить ей себя. Я чувствовал она уже меньше боится меня, что испуг прошёл, но её по-прежнему видимо беспокоила всё та же мысль, когда мы начнём  с ней трахаться. Наверно она решила, что это неизбежно и взяла инициативу в свои руки. Всё также молча, подвинулась ко мне, расстегнула на моих брюках молнию и посмотрела на меня, как бы спрашивая: «продолжать»? Её рука двинулась дальше в трусы, и я почувствовал, как меня заполняет желание, однако я пересилил себя, отнял руку от расстёгнутого гульфика и положил рядом с собой. Потом взял её руку в свою и положил ладонью вниз к ней на колени, показал  на грязь у неё под ногтями и спросил:
— Света, ты не хочешь помыться?
— А где? — не стала отказываться она. Я не думал, что она так обрадуется, когда я отвёл ее в ванную комнату.
— Может быть тебе нужно постираться? — предложил я.
— Неплохо  было бы, — согласилась она со мной.
Я дал ей во что переодеться, пока будет сохнуть её одежда, и она закрылась в ванной комнате. Мы начали нашу совместную жизнь с чистоты. И только потом стали трахаться. Причём я её не принуждал. Она захотела сама.
— Ты, Сережа, прав, как всегда. Света  была классной трахальшицей. Но я чувствовал, что что-то не так. Чувствовал, что ей не хватает того, что я могу ей дать. Я грешил на себя. Не удовлетворяю девушку, переживал, не знал что делать. Я говорил тебе, что когда она привыкла ко мне, стала более разговорчивой и немного рассказала о себе. В прошлом у неё оказалась изуродованная жизнь и по вине мерзавцев, приобретенная болезнь, которую надо было лечить у сексопатолога. Мне было жалко её, я хотел ей помочь, но ничего не получилось и отчасти виноват в этом ты.
Мы с ней, если  можно о наших взаимоотношениях так сказать, подружились. Потому что помимо секса, нас сблизила наша с ней совместная жизнь, мы много времени проводили с ней вместе. У неё оказалась неплохая голова, просто девчонкой никто не занимался. Она из Кронштадта, отец когда-то плавал на атомоходе Ленин, потом на других ледоколах, всё время в море. Мать дочку не любила с рождения, больше того ненавидела. Это был комплекс вины перед дочерью, результат самовнушения. Ей казалось, что окружающие считают дочь безобразной, она стыдилась её, и страдание матери сказалось в патологической ненависти к ней.

В школе девочку прозвали чучелом, так звали героиню фильма «Чучело». Школу Света не закончила. Пацаны, одноклассники заперли её в квартире у своего товарища и целую неделю хором насиловали. Они приходили к нему по утрам, как в школу на урок физкультуры. И беззащитную девчонку насиловали. Заступиться было некому. А милиция? Она боялась  милиционеров, боялась, что будет ещё хуже. Света сбежала из дома. Так она оказалась в Ленинграде. Как она попала к Шендеровскому, я не знаю.
Я тогда, если ты помнишь, работал в гостинице. В один из дней, когда Света была у меня, приехал, Сережа, ты. Обета верности Света мне не давала, она отдохнула от Шендеровского, пришла в себя, стала замечать жизнь вокруг себя, интересоваться ею, в общем, ожила, как это бывает с бабочкой, побывавшей в сачке, ей хотелось летать. Мы сначала пьянствовали в гостинице, потом поехали ко мне домой и пили опять. Ты предложил трахаться втроём. Я отказался. Как уснул, я не помню, а когда проснулся, то в комнате был один. На столе стоял стакан с водкой, рядом лежал кусок хлеба с ветчиной и записка, написанная рукой Светы: «Не плачь, я ушла, больше мы не увидимся, я люблю тебя больше всех, спасибо за всё»!
В череде тех с кем трахалась Света, ты, Сережа, был не первый и не последний, и обвинять тебя вроде не в чем, не ты совратил её, просто воспользовался её болезненным состоянием, ей  всё время хотелось трахаться. Ты же не знал об этом,  украл у меня, потом бросил и тем самым подтолкнул к распутной жизни, от которой я хотел её спасти. Как-то я встретил её с тобой. Нам как всегда не хватило, и мы зашли к Валере Максимову, в Союз художников. Света ему страшно понравилась. У художников она задержалась надолго. Там она попалась на глаза одному из приятелей Максимова. Великий Боттичелли был без ума от одной проститутки и всё время её рисовал, она присутствует почти на всех его полотнах, он изобразил её даже в образе «Весны». Приятель Валеры тоже потерял голову от Светы, сделал её своей любовницей и натурщицей и хотел, чтобы она принадлежала только ему. Он вылечил своё божество. Уехал с ней  куда-то и продолжал её рисовать. Она стала источником его творческого вдохновения. Они долго жили вместе. Света стала другим человеком. Где-то на кого-то выучилась. В Союзе художников друг Светы был человек не последний, он помог ей, и она стала директором Дома творчества художников в Старой Ладоге. Потом случился переворот 1991 года, и она в нём исчезла. Где она и что с ней теперь я не знаю.
Я замолчал. Овчинникову было лень что-либо ответить мне. Воспоминание, его не грело. Я спустился в машину и поискал рукой, под сидением, коробку с шампанским. Оставалось несколько бутылок. Я взял две бутылки и вернулся в номер. Овчинников по-прежнему лежал на кровати курил и смотрел в потолок. В таких, не имеющих продолжения знакомствах, каким было наше знакомство с эстонками, он начинал скучать и искать что-то другое. Отдавать ему Эйну я не собирался и на это он не рассчитывал. Оставалось одно пойти в ресторан, может быть, там повезет. И он найдет себе что-нибудь новенькое. Было еще рано, и что делать сейчас он не знал. Он сказал:  — Лучше бы я остался на базе, походил бы со спиннингом, может быть, кого-нибудь поймал.
— Поймать можно только триппер, а ты бы напился и ловил спиннингом свою задницу. И потом вытаскивал из неё крючок.
Он увидел шампанское, которое я принес из машины,попросил: — «Открой, давай выпьем». Я открыл бутылку, он налил мне полный стакан. Сам взял откупоренную бутылку шампанского, и всё содержимое из неё вылил себе в рот. Смачно рыгнул и сказал: — Иди пить чай. Пора. Позови мне Ыйю.
— А вдруг у неё уже другие планы? — предположил я: — Их группа тоже пойдет в ресторан и она захочет пойти с ними. Твоё охлаждение к ней довольно заметно, она приехала сюда не для того чтобы провести последнюю ночь перед отъездом в одиночестве. В дымной наэлектролизированной, пьяной атмосфере ресторана водятся щуки, и ей захочется поймать в ресторанном водовороте хотя бы крупного аппетитного карася.
— Ты, давай зови её сюда, — сказал мне Овчинников, — а мы сами как-нибудь без тебя разберемся, кто куда пойдет и кто с кем будет. Иди, ты мешаешь мне думать.
— Сережа. Ты, наверно, раньше меня будешь в ресторане, займи где-нибудь столик получше и подальше от оркестра. А еще было бы лучше, если бы ты ударника пристроил на «сутки». Повод есть, он провоцировал  драку с посетителями ресторана. Виктор, как «дружинник», за милиционером сходит, ты же знаешь отделение милиции напротив.
Овчинников рассвирепел: — Да пошел ты на  х..! Уйдешь ты или нет!
Я взял бутылку шампанского и ушел. Подошёл к номеру Эйны, постучал в дверь, и услышав: «Входите», — вошел в комнату. В номере была обе девушки.  Я поставил бутылку шампанского на стол.
— Оно, что у вас никогда не кончается? — Эйна показала рукой на шампанское.
— Нет, Эйна, никогда. Мы пьем его, как минеральную воду и поэтому покупаем коробками.
— Странные вы с Сережей люди, — сказала Ыйя: — Люди стремятся на природу, едут куда-то, толкаются в электричках, чтобы погулять подышать чистым воздухом, наслаждаются окружающей красотой. Кругом весна, стоит хорошая погода, тепло, всё распускается, появились первые лесные цветы, поют певчие птицы. Вам нужен активный отдых. А вы никуда не выходите, Овчинников много курит, и вы все время пьете. Неужели глоток чистого воздуха и тот дурман, в котором вы живет равноценны?
— Ыйя, ты права. Права  во всем, но несколько преувеличиваешь, когда акцентируешь внимание на нашем нестандартном поведении за городом, придаешь слишком большое значение в нашей жизни вредным привычкам. А как же уха, прогулка по Приозерску сегодня, разве это не активный отдых? Мы его вовсе не игнорируем, — засмеялся я: — как раз хотел тебе сказать, что Сережа приглашает тебя прогуляться с ним перед ужином. Он ждет тебя у себя в номере.
— А я думала уже, что он забыл про мое существование, отчего-то сердитый, молчит и всё о чем-то думает. И только пьет.
— Ыйя, ты пойдешь к нему? — спросил я её.
— Да, сейчас иду, — сказала она.
— Ужинать будем в ресторане, если вы не против моего предложения — сообщил я девушкам наши планы. Здесь просто больше негде.
— Я хочу танцевать, сказала Эйна  и закружилась по номеру, — я соскучилась без движения. Ты танцуешь? —  спросила она меня.
— Когда я учился  в школе, в первом классе, то танцевал в хореографическом кружке дома пионеров и школьников. На новогодней елке в Доме культуры им. Капранова, у меня был почти сольный номер, я играл зайчика, сидел под елкой на сцене, а все остальные  детишки из моего кружка кружились вокруг елки в веселом хороводе. Я знаю несколько балетных позиций, танцевал падекатр, и другие бальные танцы, танцую твист, чарльстон, и летку-енку. Как видишь у меня большой репертуар и хорошая подготовка. Я буду тебе хорошим партнером, не буду наступать тебе на ноги, даже если мы с тобой будем танцевать в самом темном углу, что для меня было бы предпочтительней.
— Так, с тобой всё ясно. Может быть, твой друг сможет стать мне достойным партнером на танцах?
— Я, Эйна, никогда не видел, как он танцует, лишь однажды у него на свадьбе я  видел как он с невестой, или нет, уже женой, Ольгой, у него очаровательная жена, кружился в вихре вальса. И никто не заметил его хромоты, так как незадолго до свадьбы он сломал себе ногу. Ах, какая это была замечательная пара.
— А где его жена теперь? — спросила  Эйна.
— Они расстались. Разбежались в разные стороны. Слишком независимыми людьми оказались. Оказавшись вместе, они не смогли примирить свои принципы; консенсус в личной жизни не складывался.
В истории их любви есть всё, переплетаются вместе и романтическое и трагическое. Сережа увел свою будущую жену из под венца, отобрал у друга, когда те уже направлялись в Дворец бракосочетания. Он посадил её  в машину и увез. Вскоре состоялась их свадьба. Невеста, молодая, красивая, изящная, милая девочка всё время плакала. И бывший жених присутствовал на свадьбе. Каким-то образом они сумели договориться. Сначала они хотели стреляться, драться, кидать жребий, но Ольга решила по-своему. Она осталась с Сергеем. На свадьбе было так много народа, что Дворец культуры, где устроили свадьбу, на время её проведения был закрыт. На свадьбе был и «миллион алых роз», море красной и белой гвоздики. Шампанское лилось рекой. Прямо со свадьбы жених и невеста уехали в свадебное путешествие в Болгарию, на курорт, «Златы Пясцы». Потом они вернулись оттуда загорелые и счастливые, и по нашим меркам, в брачном союзе жили долго. Вот только счастье где-то затерялось. В подарок на свадьбу они получили квартиру, но и она не удержала их от развода. Так что не зря некоторые прекрасные вальсы заканчиваются, растворяясь в грустном «фермато» коды.
У Сибелиуса есть «Грустный вальс». По-моему он гениален. В нем  есть сюжет с трагической развязкой. Вальс в миноре, я его обожаю. Сейчас я, думаю, Сережа ничего не танцует не оттого, что боится танцевать. В конце концов, не вальс же поломал ему жизнь. Вальс замечательный танец он может быть легким, праздничным, нарядным и грустным, при свечах, для двоих. Вальс пишут  в мажоре и в миноре. В музыке не создано ни одной другой музыкальной формы, которая столь часто использовалась бы творчестве композиторов: например, вальсы Шопена, или известные всем вальсы из больших симфонических произведений. Чайковский и другие гениальные композиторы  с удовольствием «грешили» с этой музыкальной формой, включая трёхчастный размер в свои лучшие произведения.
Несомненно, что вальс навсегда, останется для всех танцующих, самым изысканным и прекрасным танцем. Сережа не танцует ещё и потому, что   не хочет получать эрзац того, что обычно получают от  занятий сексом. Эмоции, имеющие сексуальную природу, лучше не выставлять напоказ. Танец — это атавистический экстаз, когда то, чем человек отличается от приматов, его разум, покидает его. Слияние в танце: ритма, музыки, тел и движений приводит человека в первобытное состояние. Раскрепощает его, освобождает от излишней сексуальной энергии. В танце его «либидо» на уровне подсознания подбирает себе полового партнера. Танец — это предтеча оргазма. Освобождающейся в танце сексуальной энергии недостаточно для достижения оргазма. Танцующие не получают полного сексуального удовлетворения. Танец — это не половой акт — это путь к нему. И большинству это нравится. А вообще всё и всегда лучше получать в натуральном виде. И поэтому свое счастье мы с Сережей чаще ищем на дне стакана. Так проще и энергии расходуется меньше. Меньше потеешь.
— Сегодня, кажется, на дне стакана ты уже побывал, и нашел свое счастье, — заметила Ыйя.
Она собралась идти к Овчинникову и сообщила об этом нам: — Я ушла. А ты, — она посмотрела на меня, — не пей больше, а то уже заговариваешься.
Мы оказались одни. Эйна села рядом со мною.
— Понимаешь, Эйна, — стал я объяснять ей подоплеку своего поведения и слов, которые говорил сейчас в присутствии Ыйи: — Танцы — это необычайно красивый вид пластических движений человеческого тела. И, несомненно, это искусство. А сказал я всю эту чушь только от зависти к тем, кто умеет танцевать. Я не танцую, не научился танцевать и поэтому, когда оказываюсь на танцах, у меня такое чувство словно участвую в стриптизе, в публичном месте. Кто-то из друзей подшутил надо мною пьяным, раздел и вытолкнул на эстраду, все смотрят и смеются. И мне  мучительно стыдно.
То ли дело душевный стриптиз, перед человеком, который тебе не безразличен, и ты его хочешь во что бы то ни стало завоевать. И ты выпил столько, что хочется раздеться душой и рассказать ему о самом для тебя сокровенном, прочитать стихи, наговорить много хорошего, быть нежным и говорить глупости, только чтобы он слушал и был рядом.
Я  взял её ладони и стал целовать их: — Эйна, я…
Она перебила меня: — Я знаю, о чем ты мне хочешь сказать. Почему бы тебе действительно, как ты говоришь, не раздеть душу и не повесить её на крючок. Немножко просушить для свежих порций твоего вдохновения, а самому рассказать мне о твоем сокровенном. Быть со мною нежным, не говорить глупости. И не повторяться. А то, как заезженная пластинка в  музыкальном автомате, на тебя это не похоже. Ты умеешь быть интересным. Не пей больше, сейчас придет Надя.
— А шампанское? Его можно?
— Только с Надей она его тоже любит. Это же твой допинг и если ты его вовремя не получишь, не дай бог, умрешь. Я не хочу твоей смерти. Не умирай, пожалуйста. Живи, как ты привык. Мне так хочется побыть с тобой ещё, мне нравится чушь, которую ты несешь, смотреть на тебя, обнимать, стоять рядом, держать твою руку, думать, что  ты мой, что это надолго и самое лучшее у нас впереди. — Она прижалась ко мне: — Мне завтра  будет жалко расставаться с тобой.
— Уже завтра, — подумал я с горечью.

Пришла Надя. При заполнении документов на проживание в гостинице мне обычно всё равно кто находится за стойкой портье, хоть сама Мэрилин Монро. Официальный представитель гостиницы и мой интерес к нему этой темой исчерпывался. Так уж я был воспитан, не смотря на очевидную привлекательность девушки за стойкой портье, я не обратил на неё внимания.  Рядом была Эйна, солнце в моем окошке, и Надя осталась мною незамеченной.  Я знал об этом, своем  «грехе»  давно. Правда, это замечательное качество одно из немногих,  из тех, что имеют для меня значение моральной установки и помогают в жизни не совершать плохих поступков, случалось пропадало, когда напор обстоятельств был так силен, что под их натиском оно просто пасовало и пряталось.

Так  произошло у меня с одной девушкой, которую я сильно любил. Она хорошо рисовала, и хотела стать профессиональным художником.  Я  в это время учился в институте. Нечасто в моей жизни случалось так, чтобы красивая, оригинальная, сумасбродная девчонка полюбила меня. Любовь оказалась взаимной; в моей беспутной жизни это был довольно редкий казус. Гораздо чаще бывало, что любил только я: молча, безнадежно, без объяснений в любви, принимая нахлынувшую любовь как бедствие, которое надо просто пережить.
Её звали Наташа, и я всё время проводил с ней.  Художник чувствует время в цвете. Как у Пикассо: голубой, потом розовый период творчества. Я уже не помню, каким цветом была окрашена наша любовь. В начале  наших отношений она была настолько яркой, что её свет ослепил меня, и что делалось вокруг, я не замечал.  Любовь была так сильна, что надёжно охраняла меня от любого искушения. Изменить с кем-то мне казалось совершенно невозможным.
Творчество говорят — зеркало души. Традиционная история, на экзаменах в художественное училище Наташа провалилась. Её попросили нарисовать школьную работу, куб и с помощью падающей на него тени показать, его в пространстве. Она сделала это не так, как требовали этого строгие законы искусства. Врожденный талант и воображение позволяли рисовать ей, как хотелось. Наверно, к счастью, не подправляемая ничьей рукой, как «нужно» рисовать ей никто не показывал, несостоявшаяся ученица сама нашла свой почерк, свой мир тем,  язык общения и  своё место среди  непризнанных художников, где-то в авангарде. У неё была даже персональная выставка, она имела успех, работы повезли в США, там их тоже показали, несколько работ продали, но где-то что-то не склеилось, и она по-прежнему в тени и теперь большей частью рисует  в своё удовольствие.
Мне, всегда  казалось, что женщину не может не привлекать цвет, и если она художник, то, безусловно, выберет краски. Наташа сразу отказалась от реалистической живописи, от цвета. Натюрморты, пейзажи, по-моему, она даже не пробовала рисовать. В изобразительном искусстве её призванием стала графика.
Я не люблю черно-белое изображение, оно мне кажется скучным, оно угнетает или раздражает. Например, у Тарковского в «Зеркале», который мешает черно-белое изображение с цветным. Наверно черно-белое кино ему было нужно, чтобы подчёркнуть важность той или иной сцены, и этим он доводит до исступления обезумевшего, уставшего от  такой ерунды зрителя, всё время, отнимая у него цвет.  Однако это творчество художника кино, и он как режиссёр вправе экспериментировать и зритель должен согласится с ним или уйти и никаких гвоздей.  Тарковский искал новые средства выражения и мало заботился о массовом зрителе. Показывая «элитарное» кино он на скандалах вокруг  своих фильмов  сделал себе имя, как сегодня бы сказали, раскрутил себя, приобрёл славу оригинального нестандартно мыслящего художника. Конечно же, после черно-белой скуки  экранных метров кино Тарковского, кадры его фильма с врывающимся в него пейзажным цветом  ничего не значащей пустяшной сцены с великолепной Маргаритой Тереховой смотрятся соскучившимся по цвету зрителем, с истинным наслаждением и сама  незначительная сцена, звучит, совсем по-другому, видимо, так как хотел автор.
Черно-белый цвет, им хорошо снимать сгоревшие трубы печей Освенцима, и то только потому, что иначе, наверно, нельзя. Запечатлеть это место в цвете, все равно, что солгать. Те, кто погиб в печах перед смертью стали дальтониками, как стал им, наверно, и Михаил Ромм, когда делал свой  «Обыкновенный фашизм».
В графике черно-белый цвет имеет другую природу,  другое мышление, другое видение художником натуры и вызывает другие ощущения.  Хаос, который изображала Наташа, она «прятала», чтобы все его видели в черепной коробке. Сначала был шок, казалось тебя дурачат, было не разобраться, с чего начать, так много всего было изображено и уместилось в ограниченном пространстве. Это был срез мозга человека мыслящего. Осталось набраться терпения и изучать его, постараться. догадаться, о чём хотел поведать художник, зачем пытается говорить с нами таким непростым языком.

Наташа была  разносторонне одаренный человек, и графика для неё так и осталась увлечением, при мне она никогда не работала, мне она показывала всегда уже готовые работы. Графика кропотливый вид творчества. Когда она им занималась? Ночами, как правило, мы были заняты другим, особенно в период расцвета наших чувств. Она увлекалась театром, режиссурой, у неё были какие-то творческие проекты, которые она хотела обязательно реализовать, и она разрывалась на части между своими пристрастиями. Любовь, тоже занимала свое место в её насыщенной увлечениями жизни. Но, как и все остальные увлечения, она не переросла во что-то большее, хотя бы в привычку любить одного человека, а как  любое увлечение пресытило её, и скоро от нашей любви ничего не осталось, и мы расстались.
Наша группа часто после занятий, или пропуская их, собиралась у меня дома. Мы немножко пьянствовали, слушали музыку, танцевали, и как водится, обнимались, целовались, потом особенно нетерпеливые пары шли в ванную комнату, кто-то запирался в кладовой. В группе было несколько молоденьких девочек, и пока у меня не было художницы, когда все расходились, кто-нибудь из них скрашивал моё одиночество и оставался со мной до утра.
Когда появилась художница всё изменилось, мы по-прежнему проводили у меня наши «школьные» пьянки, иногда Наташа принимала в них участие, и, естественно, ночевала у меня теперь только она.  Я не был однолюбом, но теперь, казалось, Наташа прочно  заняла место в моей жизни и право быть единственной и неповторимой. Я не хотел никого другого, даже если такая возможность представлялась. Правда, такой стереотип моего поведения не срабатывал, когда я пил без неё, и рядом сидел кто-то, кто был не против того, чтобы оказаться со мной в одной койке. Тогда я терял контроль над собой, напивался, забывал обо всем на свете, и любовь к моей художнице тонула в стакане.

На первом курсе нашего института училась подружка  Наташи, совсем молодая, стройная, симпатичная девочка. Мы познакомились с ней у моей художницы. И скоро почти ежедневно я стал встречать её в институте. Она сидела на подоконнике на лестнице, курила, и ждала меня, видимо, изучила расписание моих занятий. Мы здоровались, Марина начинала меня о чем-то расспрашивать и своим поведением  всячески подчеркивала, что хотела бы перевести наше знакомство во что-то другое, дружбу, которая привела бы нас в постель. Она не то что бы не давала мне прохода, но всё время маячила у меня на горизонте.
В моей группе у меня был приятель, Валера, у него была своя машина, «Запорожец», машина не очень элегантная, обогревалась керосиновой печкой, поэтому в салоне всегда пахло керосином, но ездила исправно, а это было главное по тем временам. Валера был очень кампанейский, свой человек, у него водилась деньги, большой любитель пива и вообще всякого застолья, веселых кампаний и развлечений с девочками, мы проводили с ним много времени вместе. По утрам мы часто начинали свой день под Думой в пивной. Была когда-то такая пивная на Невском. Там не продавали  пива в розлив, и поэтому может быть, не было такой грязи, какой славились другие пивные. Обычно здесь подавали холодное, запотевшее бутылочное пиво «Московское» и сушки. Иногда баловали раками или креветками.
Как-то мы с Валерой по уже сложившейся традиции с утра отметились в этой пивной, а потом  пошли в «школу», как мы называли свой институт. Мы учились в Ленинградском финансово-экономическом институте. Собирались стать крупными экономистами, например, как А.Вознесенский, Председатель Госплана СССР при Сталине, его именем был назван институт. Но скоро поняли, что это невозможно, так как очень любили пиво и очень много времени посвящали ему, вместо  того, чтобы изучать экономику снабжения и сбыта, страны развитого социализма, удивительное изобретение коммунистической системы хозяйствования, что-то вроде карточной системы. Оказалось, мы правильно делали, что пили пиво и не забивали себе голову этой ерундой. Вроде другой ерунды, которую студенты изучают теперь, и называют капиталистическим рынком.

Учиться мы в тот день не стали, в класс не пошли, стояли, курили на лестнице, ждали приятельницу Валеры из нашей группы, чтобы взять с собой  и поехать ко мне домой вместе делать курсовик. Так он с ней договорился, ну, а на самом деле продолжить разминку, ту, что мы начали под Думой. И тут ко мне подошла Марина, с которой мы  теперь встречались часто.
— Откуда? Куда? — спросил я её.
Что она мне могла ответить? Сказала, что была на лекции, на потоке, теперь занятия в группе, если есть предложения, может их пропустить. У меня не было намерения предложить ей провести занятия с нами, однако Валера уже загорелся и сказал, что Марина поможет мне переписать курсовик, так будет лучше, интересы дела, прежде всего. Помощь младших старшим не пропадает для них даром. И улыбнулся своей неподражаемой улыбкой, окутав себя непроницаемым облаком дыма. Я сказал ей, что переписывать курсовик мы будем у меня дома, на что она с радостью согласилась.
Пришла Нина Калинина из нашей группы, подруга Валеры. И мы поехали ко мне. Он со мной пил пиво, тем не  менее, спокойно сел за руль. Мы по пути взяли сухого вина, пива, плавленых сырков — отличная закуска  и дешево, и в предвкушении застолья и общения с приятными спутницами, что будут рядом с нами, мы летели по булыжной Садовой, как будто участвовали в гонках Париж-Монте-Карло. Обогнали несколько трамваев, у Никольского собора проехали перекрёсток  на красный свет, полетели дальше, обогнули Покровский садик и были у дома. Валера резко затормозил, как и положено настоящему гонщику. Вспугнул голубей и бабку из моей квартиры, которая шла из мясного с кошелкой, из неё торчали хвосты какой-то дешевой  рыбки для любимой кошки. И себе на уху. Сын не баловал, жила старушка на колхозную пенсию 14 рублей в месяц. Это, как сейчас 1000 рублей. Платили бабке такую мизерную пенсию, потому что предполагалось, что имеет  дом и приусадебный участок и кормится с него. А сейчас из каких расчетов платят пенсию сравнимую с той? Наверно депутаты учитывают урожаи с балконов и лоджий горожан.
Ворюги, думские, прохиндеи, устраивают настоящие спектакли, проливают горькие слезы о нищих стариках и старухах, у которых они украли все, что им можно было отдать, и плачут так, как будто делают себе обрезание, когда голосуют за эту статью секвестированного бюджета. Жалостливые суки! Добрая половина депутатов Госдумы евреи и сочувствует им, не понаслышке знают как это больно.
Часть депутатов Госдумы решила организовать в ней не партию, а тейп для поддержки чеченского освободительного движения, а в него принимают только обрезанных  и с тонзурой, выбритой только Дудаевым, собственноручно. Жидам сказали, что обрезание будет делать главный муфтий страны, недоучившийся ветеринар. Священнодействовать он будет сам.
Бюджет страны на 80% состоит из отчислений сырьевых отраслей. Промышленность: черная и цветная металлургия, тяжелое машиностроение, электроэнергетика, станкостроение, стараниями депутатов-компрадоров, единомышленников, вернее подельников, премьер-министра Гайдара, давно уничтожена в угоду «олигархам», и иностранному капиталу.
Бюджетообразующие сырьевые отрасли, крупные нефтегазодобывающие и перерабатывающие компании собственность отечественных «иностранцев» с жидовскими мордами и «Семьи». Глава небедного «семейства» небезызвестный десантник в малиновом берете, беспалый Теннисист. Бюджет формируется из добровольных пожертвований  нефтяных «олигархов». Те 80% бюджетных отчислений крохи и сравнимы с бюджетом какой-нибудь банановой республики. Страна продана с молотка. Поэтому пенсии величина неопределенная, и зависит от прихоти и настроения владельцев собственности и может корректироваться разве что только в сторону уменьшения.
У бабки, 14 рублей пенсии были, как рубль в той стране,  величиной постоянной. Другой вопрос, что можно было на эти деньги купить? По крайней мере, пенсия, в установленном размере, была гарантирована ей до самой смерти.
Мы пили день и весь вечер, Калинина и Марина почти не пили, но сидели с нами. Старались одни мы с Валерой. Машину он сначала решил оставить у меня под окнами, но, не надеясь на мой чуткий сон, и подумав о неудобствах коммунальной квартиры и то, что придется трахаться вчетвером в одной комнате и о том, чтобы устроить промискуитет не могло быть и речи, решил ехать с Калининой к заливу, за Кировский стадион. Я его уговаривал не делать этого, предлагал остаться с подругой у меня в чуланчике, который был обкатан для таких дел, но у Валеры была молодая жена и маленькая дочь, к ним  надо было тоже поспеть. У него были грандиозные, невыполнимые планы, но он привык брать намеченные рубежи. Поэтому они с Калининой все же уехали. Мы остались с Мариной. Я был пьян и она могла уйти даже не попрощавшись со мной. Она осталась. Моя совесть утонула в вине, там же, где и страстная любовь к моей художнице. Ах, Марина!  Она была такая чистая, нежная, невинная. Утром она привела всё в порядок, вымыла посуду, подмела пол, и мы поехали с ней в «школу», учиться.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *