ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Неоконченная история. Часть вторая

1460084_587156308019481_2006446700_nЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Зачем Людмила вместе с матерью поехала в Тикси, к отчиму? Загадка, которая на первый взгляд кажется неразрешимой. Учить детей чукчей в школе и получать большую зарплату? В Тикси в школе она стала преподавать русский язык и литературу в старших классах. Возможно, она посмотрела фильм ‘Доживём до понедельника’ и ей понравилась роль популярного у старшеклассников учителя истории или роль молоденькой преподавательницы английского языка. Ей, может быть, тоже хотелось такого обожания старшеклассников, сценарий был списан из реальной жизни, такое отношение подростков к своим учителям нередкость, впрочем, как и другой пример, тоже присутствующий в фильме, нелюбви к учителю за его ограниченность, граничащую с профессиональной непригодностью, душевной черствостью, зашоренностью, взглядами на проблемы любви, в основном, как недопустимые, запрещенные для обсуждения в школе. Людмила была уверена, что найдёт общий язык со старшеклассниками. Ведь она сама из-за парты недавно и участь беспомощного преподавателя, над которым издеваются дети, ей казалось, не грозит. Но почему в Тикси? Если бы она отказалась от аспирантуры, то при распределении её наверняка оставили бы в Ленинграде. Всё-таки, зачем ей понадобились эти экстремальные условия? Крайний Север, где вечная зима, зашкаливающие морозы, отсутствие элементарных, цивилизованных условий жизни. Да ещё и совместная жизнь с отчимом, с которым у неё были сложные отношения, и от которого, наверно, всё же лучше было быть подальше. Большая зарплата, учителя для неё не имела решающего значения при выборе места, где она будет работать. Условия работы преподавателя школы, в общем, везде одинаковые. Обычно плохие. Забота о матери? Вера Терентьевна последнее время плохо себя чувствовала и этот бросок на Север, за мужем, напоминал бросок на амбразуру ДОТа, у неё прогрессировала сердечное заболевание, ей были противопоказаны нагрузки на сердце. Полярный климат только усугублял тяжесть её болезни. Конечно, Людмила любила мать и хотела оказать ей посильную помощь, хотела быть с ней рядом. И всё же это было не главным в выборе своего дальнейшего жизненного сценария. Она была умная, начитанная девушка и кое- что читала о карме или причинно-следственной связи. У неё после всего прочитанного о карме сложилось четкое убеждение, на самом деле это было самовнушение, что вся её жизнь — это сценарий трагедии, которую ей предстоит пережить в конце своей жизни. Ей хотелось переломить судьбу, она читала, что сделать это можно, надо уйти от своего сценарного плана, изменить его, вот главный стимул резкого поворота в её жизненных устремлениях. Она, конечно, не знала, не могла знать своего жизненного сценария. Никто не может знать своей кармы, но при определенных условиях, плохой сценарий можно изменить и сделать это может сам человек, носитель кармы, если видит или чувствует, что вопреки его, как ему кажется, правильным действиям, в его жизни  побеждают разрушительные тенденции  и трагедии не избежать. Она участвовала в создании своего жизненного сценария, когда только появилась на свет и потом, когда стала взрослой девушкой. Но ещё большее значение на её карму, или жизненный сценарий мог иметь наследственный фактор или генетика, матери, отца, других родственников. Людмила видела, в чём конкретно проявляется её неблагоприятный жизненный сценарий. Её всю жизнь насиловали, так можно было определить то состояние, в котором она пребывала находясь под опекой бабки, потом её изнасиловал отчим, она снесла насилие над собой в последний раз, больше терпеть подобное она не могла и чтобы этого не повторилось по существу отдалась первому встречному мужчине, к которому не испытывала никаких чувств. Мужчина этот оказался ‘казановой’ он развратил её, совершенно не думая о том , что будет с  нею дальше. Он скоро оставил её, когда она только почувствовала себя женщиной. Ей хотелось секса, вот где сказалась наследственность, в ней были гены деда, который отличался сексуальной несдержанностью. Ей надо было всё время скрывать свою почти патологическую склонность к сексу. Она жила с Костей, но ей этого было мало. Она не хотела перебирать мужчин, как крупу, искать тех, кто мог удовлетворить её. Это унижало её достоинство. Она хотела жить вопреки требованиям своей природы, победить  в себе природу, как какая-нибудь монашка засушить  проснувшееся  либидо, стать равнодушной к естественному  искусу  молодой цветущей плоти.                           И поэтому она оказалась здесь, в Тикси, таким образом она надеялась  переломить свою судьбу. . Не идти же ей в монастырь. Она слишком далеко была от церкви, и потом по слухам, обет жить монашкой, ровным счётом ничего не стоил. В таких местах, как женские монастыри, часто лесбийская любовь заменяла подлинную. Нет. Это ей  казалось слишком круто и к такому «подвигу», столь кардинально менять свой жизненный сценарий, уродовать свою жизнь она  не хотела, и просто не могла.   

   Она не собиралась оставаться в Тикси вечно. Сколько она пробудет, здесь, среди полярных снегов, она не знала, в конечном счете, всё зависело от планов Игоря. Зима с трескучими морозами ещё не наступила. Жизнь в поселке ещё не замерла, на улицах встречались люди, разъезжали вездеходы, дети не занятые в школе, светлую часть дня проводили на улице. На улицах можно было увидеть людей. Она побывала в школе, где ей предстояло работать. Деревянное двухэтажное здание, внутри было тепло. У школы была своя котельная, которая отапливалась углем. Приняли её в школе хорошо. Преподавательский состав в основном молодёжь. Значит, ей будет легче находить со всеми общий язык. Она побывала в классе, в который её сразу же назначили классным руководителем. Директор школы просила не затягивать свой период адаптации в Тикси и выйти на работу как можно скорее. В школе преподавателя русского языка и литературы в старших классах не было, и её ждали с нетерпением. В классе, в котором она побывала, и где ей предстояло быть классным руководителем, вопреки её ожиданиям, аборигенов в школе было мало, в основном это были дети моряков и людей, работающих в Тикси по контракту, в порту. Другой работы в поселке не было. Недалеко стояла воинская часть, но там была своя школа для детей военнослужащих, да и вообще, военные жили автономно, жизнь в Тикси их интересовала мало.

   Постепенно она включилась в свою работу, трудности были, но они не носили тотального характера. Старшеклассники, поначалу пытались проверять её терпение на прочность, устраивали мелкие, обычные в школах подлости, она не оставляла их без внимания, но и не мстила хулиганистым ученикам, придирками, низкими оценками, так как извести хулиганство в школе, наверно, как и везде, дело невозможное. Наказание двойками по поведению мало что давало. Здесь требовалось изменить стиль поведения такого ученика, постепенно повышая его культуру, исправляя ментальность, обусловленную низкой культурой родителей учеников.

   Жизнь в Тикси, как и других полярных поселков, имела свои особенности. Люди здесь получали большие деньги, по сравнению со средней зарплатой по стране, но часто эта разница нивелировалась, местной дороговизной жизни. Потом, многое, учитывая здешний климат, зимние морозы, шторма, снежные заносы, приходилось покупать впрок. Продукты, которые были дороже чем на Большой земле, полярники брали мелким оптом, особенно дефицит, колбасу твёрдого копчения, консервы; шампанское, коньяк брали ящиками. Долгие полярные вечера, когда делать было нечего, люди коротали, собираясь вместе. В компаниях они находили то, что оставили на Большой земле, радость общения, умеренное безумство пьяных поступков, дружбу, любовь. Людмила нашла свою компанию, из педагогов школы, где она учила детей русскому языку. Они весело проводили время. Конечно, такие вечера не обходились без алкоголя. Пили в основном шампанское в немереных количествах. Мужчины пили коньяк. В Тикси была своя комсомольская организация, секретарём комитета комсомола был Артур Чилингаров, позже он стал известным полярником, а в новые времена стал даже заместителем Председателя Госдумы. Тогда это был молодой парень очень активный, как и положено комсомольскому вожаку, на какой-то вечеринке он познакомился с Людмилой, узнал, что она в Тикси недавно, работает в школе. Он, не долго думая, сделал её секретарём комитета комсомола школы, прежде всего для того, чтобы был повод с ней общаться. Людмила понравилась ему. Дело шло к естественной развязке. Челингаров не давал обета воздержания, как комсомольский гуру, заботливо пас стадо своих комсомолок, старался не мучить их комсомольскими собраниями и прочим официозом, предпочитал им непринужденность неофициальной обстановки, где налаживал неформальные связи своим подопечным. Людмиле он уже не однажды показывал длинный строительный гвоздь, давал ей в руки подержать его. И всё-таки что-то помешало им довести дело до конца. До секса у них дело почему-то не дошло. Она долго потом жалела об этом, потому что чувствовала в нём породу, он был настоящий мужик. Но узнавала она об этом, в основном, от своих школьных друзей. Ей осталась только дружба с Чилингаровым, потому что бой-френд, который скоро появился у нее, был очень ревнив.

   В конце учебного года, её первой длинной зимы, которую она провела в Тикси, она совсем освоилась в школе и достигла даже того признания, о котором мечтают все учителя, здесь, наверно, ей помогла небольшая разница в возрасте между ней и её старшеклассниками, они все любили её, и готовы были ради неё, если бы потребовалось на любые жертвы. Она стала реже проводить время со своими коллегами, учителями школы, а приглашала своих старшеклассников к себе домой. В Ленинграде это бы было невозможно, а здесь учительница и ученики  составляли одну кампанию, она была не очень строга, и на столе часто появлялось шампанское. Когда у Людмилы бывали ученики, Вера Терентьевна не заходила в комнату к дочери, чтобы не мешать ей заниматься с детьми из школы, которых, как она объясняла матери, приглашала домой к себе для поддержания в классе атмосферы дружелюбия и коллективизма. Класс у Людмилы был в основном девичий, но были и мальчики, совсем  большие, некоторым из них уже исполнилось шестнадцать лет. Они и вели себя как взрослые настоящие мужчины. Галантные с учительницей, со своими школьными подружками, среди которых было несколько симпатичных якуток. Её ученики пили шампанское, курили, старались сесть поближе к учительнице. Якутки тоже не оставались без их внимания. Атмосфера, царящая в комнате, приближалась к интимной. Полумрак, кайфующие вместе с учительницей её ученики. Им было хорошо. Девочки целовались с мальчиками. Учительница закрывала на это глаза. Считала, что поцелуи невинны.

   У неё в классе учились брат и сестра их семья жила в Тикси постоянно. Тая была якуткой, полукровкой, так как была от первого брака отца с местной женщиной. Её брат Сергей был от второго брака отца с русской женщиной, поварихой на судне, которым командовал отец Сергея. Сестра подавала большие надежды, что будет красавицей, уже сейчас девочка- девушка подросток привлекала к себе взгляды и одноклассников и молодых людей постарше. Сергей был обычный парень, ничем не выделялся среди других ребят, разве, что неумеренным нахальством, в котором, скорее всего, проглядывала его невоспитанность. Отец, не смотря на то, что был капитаном, был не очень образованным человеком, к тому же он часто вместе с матерью отсутствовал дома и воспитанием сына практически не занимался никто, за детьми приглядывала старая женщина, мать отца Сергея. В классе Сергей был среди отстающих учеников. Сестра его училась прилежно, а с Сергеем Людмиле пришлось заниматься отдельно, тем более об этом её попросил его отец. Они с Игорем были большими друзьями. Сергей стал приходить к ней по вечерам. Он не дружил с грамматикой русского языка. Она это, в принципе, знала, по диктантам и контрольным работам. Работы с ним был непочатый край. Однако ученик не стремился к постижению ‘великого и могучего’ русского языка, его устраивал матерный, которым он владел в совершенстве. Не задумываясь над тем, что так говорить учителю, по крайней мере, бестактно, сказал Людмиле, что приходит к ней ради её красивых глаз, а грамматика лишний повод увидеть её.

   — И вообще, Людмила Александровна, вы мне нравитесь как женщина, — сказал он ей и заулыбался во весь рот своей особого шарма неподражаемой улыбкой.

   — Пацан,- сказала она ему, — думай что говоришь. В следующий раз, если скажешь какую-нибудь пошлость, подобную этой, выгоню, и отцу скажу, что заниматься с тобой не буду.

   — А что же мне делать, если это так, молчать, но это ведь не справедливо, мне уже шестнадцать лет и я могу говорить с вами как взрослый.

   — Взрослый, только не на голову.

   — Это интересно. А на что? Какая часть тела достигла размеров взрослости? Может быть, вместо русского, будем изучать на моём примере анатомию человека? Углубимся в изучение части тела, которую вы считаете у меня взрослой.

   — Опять хамишь. Лучше бы научился грамотно говорить и писать. Ты же не чукча, у чукчей есть свой язык, русский у них вроде иностранного языка, и поэтому их трудности понять можно, учить второй язык всегда сложно. Ты русский мальчик из интеллигентной семьи, а говоришь и пишешь как абориген, тебе не стыдно, что они грамотнее тебя?

   — Нет. И потом, я тоже, абориген, здесь в Тикси родился и вырос. Меня учили в этой школе. Учитель чукча, он был до вас, учил нас русскому, результаты, как говорится, налицо.

   — Ну, возможно. Я не знаю твоего учителя, поэтому, естественно, не знаю насколько он плох или хорош как педагог, но это вряд ли служит оправданием твоей безграмотности.

   — Про голову это вы зря, она управляет всем телом, и если тело получает от головы импульс, от которого я таю, когда вижу вас, хочу вас, я не думаю, что это от того, что я страдаю умственной отсталостью, и как у животного у меня это инстинкт и только. У меня есть глаза и если я не бросаюсь на первую встречную девчонку, это потому что глаза сообщают мозгу, о том, что это не то, с ней будет не интересно. И они же мои глаза  подсказывают  мне цель.

   — Цель это я. Да? Так следует понимать твои слова. Ты, Сережа, заговариваешься. Я не обижаюсь на чушь, которую ты несешь. Это как раз от недочетов твоего воспитания, от пустоты в той части твоего мозга, где должны прочно сидеть основы нравственности, культура поведения, их забыли в тебя заложить. Ты физически почти созрел, тебя всё больше беспокоит твое либидо или сексуальная энергия, которая переполняет тебя, незрелое либидо загружает голову глупостями, о которых лучше молчать, только твоя безнравственность делает возможными твои откровения. В них ты пытаешься говорить о своих сексуальных фантазиях. Знаешь, совсем маленькие дети не разделяют мир и себя. Они считают, что всё принадлежит им. Почти у всех детей этот эгоцентризм скоро проходит. У тебя, видимо, этого, по каким-то причинам, не произошло, поэтому ты ко всему относишься как к своей собственности, тебе всё кажется доступным. Ты ошибаешься. Я не твоя собственность. И никогда не буду твоей. Ставь перед собой достижимые цели.

   — Я не понимаю ваших объяснений. Какой эгоцентризм. Если бы я действительно считал вас своей собственностью, я просто этой собственностью овладел, зачем мне было бы говорить вам комплименты, говорить вам какая вы. Всё было гораздо проще. Нет. Вы мне нравитесь, и я хочу взаимности, моя задача сложнее, нежели просто овладеть вами. Создать условия, в которых вы сами предпочтете меня другим. И я буду добиваться этого. И мне кажется, что моя цель вполне достижима.

   — Ну, ты и нахал. Не стесняешься говорить мне такие вещи. Я должна была бы после твоих слов выгнать тебя, и только просьба твоего отца заставляет меня не делать этого.  Ты приходишь и признаёшься мне в том, о чём ты не должен даже думать и тем более говорить вслух, ты должен заниматься русским языком, а не использовать занятия в качестве предлога,  для того, чтобы реализовать свои сексуальные планы. Я понимаю, у тебя такой возраст, но почему я, выбери себе другую цель более реальную, так будет лучше и для тебя и для меня спокойнее. Если ты и дальше так будешь себя вести, будешь продолжать говорить свои глупости, мне придётся отказаться от индивидуальных занятий с тобой.

   — Хорошо, извините. Я больше не буду говорить вам пошлостей. Мы будем заниматься русским языком. Я буду терпеливо ждать, когда вы мне разрешите говорить с вами не только о спряжениях и глаголах, но и о чувствах.

   Людмила махнула рукой: — Ты неисправим. Хватит, давай заниматься. Что без толку терять время.

   — Если хотите мы можем провести его с толком, — опять схохмил Сережа. Он засмеялся.

   — Перестань, выгоню, — сказала ему Людмила.

   Сергей стал постоянным гостем в доме Людмилы. Её домашние скоро к нему тоже привыкли. Он стал в доме,  почти своим. Иногда проводил целые вечера с Людмилой, ужинал со всеми. Играл с Игорем в шахматы. Если был повод выпить, а такой повод, если захочешь, всегда можно найти, Игорь доставал из серванта бутылку коньяку, Людмила и Вера Терентьевна пили шампанское, к ним присоединялся Сергей. В Тикси на то, что несовершеннолетние лакают шампанское, взрослые смотрели снисходительно, особого вреда от этого напитка они не видели. Вера Терентьевна пила совсем немного, и почти целая бутылка шампанского доставалась ученику с учительницей. Игорь отдельно от них пил свой коньяк. Его жена и здесь в Тикси оставалась верной своим пристрастиям. На столе стояло всегда что-нибудь вкусное. Она увлекалась кулинарией. Книга рецептов имела затрапезный вид, так часто она её штудировала. Поэтому нередко радовала домочадцев какой-нибудь особенной кулебякой или борщом с пампушками. Её страстью были домашние торты, всевозможное печенье и пироги. Она любила, когда её кулинарный талант хвалили, высокая оценка её кулинарного искусства, подпитывала настроение, улучшала самочувствие. Потом они играли в карты, по копеечке, и Сережа уходил домой. Людмила после выпитого шампанского к себе в комнату его не пускала.

   Праздник Первого мая, День международной солидарности трудящихся, Людмила отмечала вместе со своим классом. Утром они сходили на демонстрацию. Артур Чилингаров, вместе с меcтным начальством, стоял на трибуне. Когда проходила школа, в которой работала Людмила, он заметил её и помахал ей флажком. Потом спустился с трибуны и подошёл к ней. Сергей был рядом с Людмилой. Он уступил  Чилингарову место рядом с Людмилой, а сам встал в другой ряд колонны демонстрантов. Он постоянно оборачивался, видимо, ждал, когда  Артур отойдёт от неё.

   -Люда, — спросил  Чилингаров её, не хочешь сегодня вечер провести со мной. Будет весело, много знакомых, хороший стол, танцы. Будет твой отчим и другие капитаны. Он показал на Сергея, и его отец тоже. Что он смотрит на меня как маленькая злая обезьянка? Никак ревнует? Ну, у тебя и поклонники, — Артур засмеялся: — я шучу. У тебя есть друг? А то могу предложить свои услуги, — сказал он и внимательно посмотрел на неё. Чтобы ты была уверена, что попадёшь в надёжные руки, я могу показать тебе символ надежности, — он полез в карман своей куртки на меху.

   — Не надо ты уже показывал, — сказала Людмила.

   — Да, а я забыл.

   — Я с удовольствием присоединилась бы к тебе, — сказала Людмила, — но обещала ребятам, что праздник будем справлять вместе. У меня дома. Хочешь, приходи. Выступишь с докладом о международном политическом положении. Расскажешь, что замышляют наши вечные враги американцы. Потанцуем. А потом посмотрим, — пообещала она ему и засмеялась. Договорились?

   -Не знаю, но я постараюсь вырваться к вам. Твои дети, что пьют?

   — Шампанское.

   -Хорошо. Я приду с шампанским.

   — Артур, тебе не надо опять идти на трибуну? — спросила его Людмила: — Демонстрация ещё не закончилась. Вдруг хватятся, будут искать вождя комсомола.

   — Да, нет. Они все уже хорошо выпили. На морозе стоять тяжело. Ещё с моря дует слабый, но противный ветер. Без подогрева не обойтись. Ладно, я, действительно, пойду на своё место на трибуне. А вечером, скорее всего, приду к тебе.

   — Артур, я буду ждать, — сказала вслед ему Людмила.

  Он не оборачиваясь, в прощальном жесте скрестил над головой руки

  Школьники прошли трибуну с местными вождями, поприветствовали их, выказав таким образом единение партии и народа и свою солидарность с трудящимися всего мира, после чего обычно демонстрация считалась оконченной и они решили отметить это дело. У кого-то был припасен коньяк для такого случая, шампанское пить на холоде никому не хотелось. И пока Людмила разговаривала с Чилингаровым, и таким образом, ослабила контроль над своими подопечными, они по очереди приложились к горлышку бутылки с коньяком. Сергей подошёл к Людмиле, когда Чилингаров уже ушёл от неё. Он поинтересовался у неё, о чем они договорились.

   — А тебя почему это так волнует? — спросила она своего ученика.

   — Ну, он же комсомольский вождь, какие-нибудь ценные указания  вам наверно давал, поделитесь секретом. Куда приглашал? В кино? Или в компанию, к нему домой?

   — Хорошо, непременно поделюсь с тобой ценными указаниями, которые он давал, на очередном комсомольском собрании, —  пообещала ему Людмила: —  Почему от тебя несет коньяком? – спросила она  Сергея.

   — Да мы по чуть- чуть, чтобы согреться, холодно, демонстрировать больше ничего не надо, немного расслабились. Это не опасно, наоборот, только улучшает самочувствие.

   — Будешь  пить коньяк, отправлю тебя домой, — пригрозила ему Людмила.

   — А Чилингаров вечером будет? Поинтересовался у неё Серега.

   — Почему ты суешь свой нос не в свои дела?

   — Почему не мои? Если он придёт я его не пущу.

   — Ты совсем обнаглел. Ты претендуешь на какое-то место рядом со мной. Запомни, ты для меня ученик и только. Поскольку ты отстающий ученик, я с тобой вожусь. Сейчас я уже вижу определенный прогресс в наших занятиях, есть результат, последние диктанты ты пишешь почти без ошибок, больше нет необходимости заниматься с тобой отдельно, у меня нет. Я скажу твоему отцу, что наши с тобой занятия закончились и чтобы ты больше не приходил к нам.

 -Людмила Александровна это вы зря. Наши занятия даже не начинались, — Сергей захохотал.

  Людмила не стала развивать эту тему. Ей не хотелось портить себе настроение. Она понимала, что все увещевания  прекратить его грубые попытки, сблизиться с ней перейти  в отношениях грань, отделяющую ученика от учителя, стать с ней на ты,  напрасны. Он всё равно будет добиваться её. Школьная жизнь пестрит такими историями. Ученики влюбляются в учителей часто. Иногда это только платоническая любовь, обожание, которое проходит, как только ученик оканчивает школу, и встречи с любимым учителем прекращаются. Гораздо реже бывает так, что ученик или ученица, влюбленные в учителя пытаются добиться с ним сексуального контакта. Это не патология, это определенная сексуальная ориентация, незрелого либидо, на человека другого пола старше себя. Подобное случается не только в школе, но и в обыденной жизни. Людмила рассчитывала, что с прекращением дополнительных занятий с этим сексуально озабоченным учеником, он оставит её в покое и будет искать себе кого-нибудь из школьного окружения. «Якутки красивые девочки, вот пусть дружит с ними» — подумала она.

   — Вечером её ученики собрались у неё. Вера Терентьевна целый день не отходила от плиты и наготовила много вкусного. У ребят было шампанское. Игорь предложил всем объединиться вместе, но Людмила запротестовала. Взрослые, Игорь пригласил гостей, среди них были и родители Сергея, после банкета в пароходстве, были уже на кочерге, и единой компании, конечно, не получилось бы. Учительница и ученики уединились у неё в комнате. Сергей сел рядом с Людмилой. Она ждала Чилингарова. Постепенно градус настроения у присутствующих повышался. Пустели бутылки с шампанским, ученики объедались стоящими на столе лакомствами, все всем были довольны. Вечер пролетел незаметно с разговорами, пением, танцами. Ученики Людмилы и гости Игоря всё-таки объединились. Людмила играла на пианино, песни по заказу присутствующих. Игорь купил этот инструмент здесь в Тикси у соседей, которые уезжали насовсем на Большую землю. Он с Верой любил, когда она играет. Вечер прошёл незаметно, пора было расходиться. Чилингаров не пришел, и надежде Людмилы, что новая встреча получит свежий импульс к развитию их отношений, которые помогут ей совсем избавиться от назойливого ухажера-школьника, и на этот раз сбыться было не суждено. Почти все разошлись. Вера с Игорем пошли провожать гостей. В квартире стало тихо. Людмила осталась с Сергеем одна. Он сидел на диване с ней рядом. Она выпила с ним ещё шампанского, какая-то нотка отчаяния одиноко звучала в её душе. Сергей стал к ней приставать. Положил руку на колено и повёл выше. Делал он это, молча. Она не сопротивлялась и ничего не говорила по поводу его смелого рейда к её трусикам. Наверно, потому что она была немного пьяна, она позволила мальчишке его сумасбродство. Он продолжал свой несмелый натиск. И она не выдержала, она почувствовала, как уже забытая ею волна желания охватила её. Он стал торопливо раздеваться, снял штаны и трусы, носки снимать не стал. Она ждала его. Как под гипнозом, сама сняла с себя колготки и трусики и устроилась на диване удобнее. Сережа навалился на неё, она почувствовала его фрикции, но они все были мимо, она взяла его фаллос в руки и хотела направить его движения в место, в котором он должен был быть, и почувствовала, как что-то тёплое потекло у неё по рукам. Сережа кончил, так ни разу не побывав в вагине. Он стал целовать Людмилу, прижиматься к ней. Она поняла, что он ни разу в жизни не имел женщины. ‘Вот, испортила мальчика’, — с какой-то горькой внутренней усмешкой подумала она про себя. Полежала ещё немного, потом присела на диване. ‘Ладно, хватит, оставь меня’, — попросила она его. Стала одевать трусики и колготки.

   — Люда, — подожди, давай ещё раз, я не хотел, так получилось.

   — Ты считаешь, что получилось, а мне так не кажется.

   — Я перегорел в своём желании. Давай ещё раз. Всё будет хорошо. Давай, попробуем, — умолял он Людмилу.

   — Нет, хватит, пробуй с другими. Может быть, научишься попадать в вагину и не кончать мне в руки. Давай одевайся. Я и так рискую с тобой. Должны вернуться мама с Игорем.

   Людмила выпроводила Сергея из дома. Когда кончились праздники, и начались занятия в школе, Людмила сказала Сергею, чтобы он больше не приходил к ней. Он умоляюще посмотрел на неё.

   -Нет. Всё, наши занятия закончились. Не могу же я быть твоим постоянным репетитором во всём, — она улыбнулась ему: — Ты не расстраивайся. Всё будет хорошо. Ты совсем грамотный человек, я помогла тебе один раз, надеюсь теперь, обойдёшься без помочей. Теперь ты не должен делать ошибок.

   Людмила повернулась и пошла от него прочь. После разговора с ним результата не последовало. Вечером Сергей был у них дома опять.

   — Ты такой непонятливый, что тебе надо повторять одно и то же несколько раз? — спросила его Людмила: — Я не поленюсь и схожу к тебе домой, скажу твоим родителям, что наши занятия закончились и тебе больше нечего делать в нашем доме. Сходить? — повторила она и посмотрела на Сергея.

   — Не надо. Пожалуйста. Я исправлюсь. Я буду хорошим, — как-то жалобно улыбнулся он ей.

   — Ты мне обещаешь хорошо учиться? Что ж меня это радует. Но повторяю приходить ко мне и докладывать о своих успехах не надо. Я могу посмотреть классный журнал.

   — Людмила Александровна. Я не могу жить без вас, хочу видеть, говорить. Я не могу ни о чём другом думать. Помогите мне. Не прогоняйте. Я не буду мешать вам. Я буду сидеть, и молчать, смотреть на вас.

   Людмила поняла, запретом не приходить к ним в дом от него не избавиться. Тут надо что-то другое. Она пока не знала что предпринять. «Попросить Игоря,  Сергей его уважает и побаивается, он, конечно, его послушает», — но ей не хотелось пока использовать это оружие.

   — Сережа, давай несколько дней отдохнем друг от друга, а там что-нибудь придумаем, — пообещала она ему: — а сейчас иди домой, — попросила она его, — я устала, хочу отдохнуть.

   Сергей ушёл. Какое-то время она видела его только у себя на уроках. Она не могла решить для себя как быть дальше. Это было затишье, перед очередным его натиском, она была в этом уверена. Последнее время приступы депрессии по вечерам наваливались на неё, и она знала, что это означает. Если Сергея опять пустить к ним в дом, она боялась, что не справится с собой. Нужна была какая-то альтернатива его появлению в их доме. Эта мысль не давала ей покоя. Она должна была во что-то вызреть.

Её отступление от сценарного плана жизни не принесло результата, так как действовало кармическое предписание, она была недостаточно автономна, чтобы его игнорировать, и пошла у него на поводу.

Пришла весна. Кругом была вода от таящего снега и льда. Было такое впечатление, что проезжающие по улицам посёлка вездеходы, грузовые машины, плывут по талой воде,  словно речные трамвайчики. Люди ходили по деревянным тротуарам, проложенным вдоль домов. Корабли стали готовить к навигации. Они стояли вмерзшие в лёд. Их стали обкалывать от льда, не дожидаясь когда лёд растает сам. Ледокольные буксиры должны были вывести их на чистую воду.

Игорь теперь появлялся дома только поздно вечером, когда Вера уже спала. Люда кормила его ужином, иногда он выпивал рюмку другую водки и отправлялся спать. Они почти не разговаривали. Игорь был уставший, Людмила была сонной. Она почти простила его, и жили они вполне мирно, старались не вспоминать тот эпизод их жизни на Большой земле, всё равно уже ничего исправишь. Как-то Игорь вот также поздно вечером пришёл домой  и был уже нетрезв, он достал из шкафа графинчик водки, поставил перед собой рюмку, наполнил её и собирался выпить. Людмила разогревала ему ужин. Ставшая уже привычной тоска грызла её, и она попросила Игоря налить  и ей рюмку водки. Положила ему в тарелку макароны с котлетой, и себе тоже.  Села к нему за стол, ели они  молча. Людмила  налила себе из графина  ещё водки, Игорь удивленно посмотрел на неё, она продолжала молчать.

— А мне? – спросил он у Людмилы: — Или ты собираешься надраться в одиночку? Разреши полюбопытствовать, отчего такая прыть? Неприятности в школе?

— Нет, Игорь, в школе всё в порядке, я отчего-то сама не своя, наверно весна во мне колобродит, чего-то хочется. Того чего нет. Страшно хочется. Ещё этот ученик долбанный пристаёт, замучил.

— Кто тебя мучает? — спросил Игорь, — Сергей? Давай я с ним поговорю или отцу скажу, чего мне с пацаном разговаривать. Если он не понимает, что кроме благодарности других чувств к тебе у него не может быть. Ты прости меня, но я вижу, как этот молокосос клинья  к тебе подбивает. Ещё молоко на губах не обсохло, а он в постель к тебе хочет забраться. Я ему покажу, где раки зимуют, — рассердился Игорь.

— Не трогай его. Я сама с ним справлюсь. Но от его провокаций мне не по себе, хочу на Большую землю, в Ленинград, к нормальной жизни, мужика хочу. В рюмку Людмилы звонко капнула слеза.

 — Ну, ты даёшь! Совсем расклеилась. Игорь придвинулся к ней, ему просто по отцовски стало жалко свою падчерицу, он обнял Людмилу, стал гладить её волосы. Она не рассердилась, наоборот, ей было плохо, и  она доверчиво, как маленькая девочка, уткнулась лицом ему в плечо.

— Ты только Верочке ничего не говори, а то она расстроится, у неё сердце заболит, — попросила его Людмила.

— Нет, конечно, ничего не скажу. Просто расходились нервы. Подожди, до навигации осталось совсем немного. Я уйду в море, у тебя начнутся каникулы.  Полетите с Верочкой домой, отдохнёте. Там и здоровье своё поправишь, — улыбнулся ей Игорь: — Хочешь чуть-чуть? Показал он на рюмку. Она кивнула ему головой. Они допили графинчик водки, и Игорь ушел к себе в комнату. Людмила осталась сидеть на  кухне. Потом погасила в кухне свет и тоже пошла спать. Разделась, легла в постель, но уснуть не могла. Когда она сидела с Игорем на кухне,  тоска прошла, сейчас  это грызущее её чувство с новой силой набросилась на неё. Людмила встала, принесла из холодильника шампанское, апельсины. Задача была в том, чтобы открыть бутылку с шампанским бесшумно. Она это делать не умела. На кухню, покурить, вышел Игорь.  Людмила запахнула халат, взяла бутылку шампанского и тоже  вышла на кухню.

— Открой, пожалуйста, — попросила она  Игоря и протянула ему бутылку шампанского.

— И мне нальешь? — спросил её Игорь.

Она приложила палец к губам: — Тише, а то разбудим маму.

От шампанского ей стало совсем хорошо, они сидели с Игорем у неё в комнате.

            — Игорь, — попросила она его пьяным голосом. Посиди со мной, помнишь, как в детстве, погладь мне спинку, а то я не могу уснуть. Он сел к ней на диван и стал гладить её голую спину.

            — Закрой дверь на ключ, — вдруг  попросила его Людмила.

            — А как же Верочка? – спросил её Игорь: — Вдруг услышит, — забеспокоился он.

            — Ты что не знаешь нашу маму.  Если она храпит, её и пушкой не разбудишь.

            — В этот раз всё было чудесно. Людмила заснула, а Игорь открыл дверь и какое-то время сидел возле падчерицы, прислушиваясь, что делается в комнате рядом. Там было всё тихо, только раздавался мощный храп его жены.

            — Утром как  будто  ночью у них ничего не было,  они сидели на кухне, пили кофе, курили, потом Людмила стала собираться в школу, а Игорь к себе на пароход.

            — Люда я увижу отца Сергея и скажу, чтобы своего щенка держал от тебя подальше – сказал он.

            — Она наклонилась к Игорю и тихо сказала. А мне понравилась,  хочу ещё.

            — Игорь посмотрел на неё задумчиво, он был в некотором замешательстве. Ему было стыдно перед Верочкой, но перед глазами стояло молодое, прекрасное полное жизни тело своей падчерицы, сейчас он смотрел на неё,  и ему было не справиться со своим желанием ещё и ещё овладевать её телом, он хотел быть с ней, знал, что хочет её опять.

             —  И всё же искренне раскаиваясь,  как всегда в трудные минуты своей жизни он волевым усилием отогнал от себя это наваждение и сказал: — Люда, я не знаю. Это так неожиданно, это нехорошо, Верочка, что будет с ней? Ведь я тоже люблю её.

            Она с какой-то жесткой, незнакомой ему улыбкой сказала, — Игорь, я же не отбираю у тебя  любовь, просто прошу тебя поделиться ею, помочь мне как родственника, мама ничего не узнает.

            — Ну, хорошо, я подумаю.

            -О чем ты будешь думать? — спросила она его: — Как раз то чем мы будем заниматься,  не требует раздумий. Твоя известная трезвость здесь ни к чему. Отдайся чувству, ведь с тех пор, как ты меня почти изнасиловал,  ничего не изменилась, я знаю, ты  по-прежнему хочешь меня. Я сама предлагаю себя отдаюсь тебе, что тебе ещё надо? Неужели ты своей постоянной тренировкой воли настолько засушил себя, что не можешь преодолеть себя, своё воспитание, мораль, сойди с ума, наконец, — Людмила засмеялась, — и ты почувствуешь, всё станет проще.

            — Люда,  кругом люди, Верочка, я не могу сломя голову броситься в омут, — это не логично и просто самоубийственно, — я не самоубийца.  Да, если откровенно, я хочу тебя, это аморально, но не преступно, потому что ты мне не родная дочь. Поэтому если продолжать нашу связь, нужно думать, как её обезопасить со всех сторон. Дома мы это делать не можем. На корабле тоже. А ты говоришь, не думай. Всё не так просто. Твой щенок будет за  нами шпионить. От него можно ожидать любой подлости. Он безбашенный. Узнает,  чем мы с тобой занимаемся, постарается отомстить за то, что его, пацана, отвергли, за то, что ты выбрала  себе другого.

 — Я займусь им, он нам мешать не будет, сказала Людмила.

 — Хорошо. Буду искать какой-нибудь приемлемый выход, — пообещал Игорь. А пока, давай больше не будем делать глупости, — сказал Игорь, он встал, оделся и пошёл на работу.

Ощущая только потребность в любви, которая достала её, и практически, готовая отдаться любому, кто предложит ей свои услуги, так ей хотелось любви, Людмила одержимая желанием, не смотрела по сторонам и не видела препятствий, которые были на пути их отношений с Игорем, если бы они превратились в сексуальную постоянную связь. А ситуация была тупиковая. В Тикси, как в большой деревне, все знали друг друга. И спрятаться потенциальным любовникам было негде. Время шло, а возможности повторить ночь, которая была у них однажды, в их доме, не было. Сергей перестал приходить в их дом. Игорь выполнил своё обещание и переговорил с его отцом. Теперь Людмила виделась с ним только в школе. У себя дома она больше не устраивала вечеринок. Долгие зимние вечера закончились, май был на излете. Все готовились к каникулам. Последний раз школьники и учительница встретились в самом конце мая дома у одной из её учениц.  Отец девочки  постоянно находился на корабле, мать уже улетела на Большую землю, умер кто-то из родственников, и ей  надо было быть на похоронах. Дочка должна была прилететь к матери позже. Она осталась в квартире одна за хозяйку. Окончание учебного года и переход школьников Людмилы в выпускной класс они отмечали с размахом.  Сергей как всегда сел рядом с Людмилой, это место никто не занимал, одноклассники знали, что он старается понравиться учительнице, подсмеивались над ним, но не мешали ему домогаться её особенного внимания к нему. Пили, как всегда шампанское, мальчики ходили на кухню и тайком пили коньяк, к концу вечера все были пьяны, и расходиться не хотели, знали, что у Татьяны, которая принимала одноклассников у себя, родители отсутствуют. Завтра школьники хотели продолжить пир. Татьяна была не против, того чтобы продолжить веселье и на другой день и гнать никого не стала, и только настойчивость Людмилы, как классного руководителя, заставила почти  всех школьников разойтись по домам. Завтра договорились, что  все встретятся снова. Остались у Татьяны несколько человек. Татьяна, пользуясь отсутствием родителей, оставила у себя мальчика с которым дружила, не уходили Людмила и Сергей. Они пили чай и собирались тоже уходить. И тут Татьяна  вызвала Людмилу на кухню.

Людмила Александровна, — попросила она её, — не уходите, зачем вам домой оставайтесь с нами. Сережа Кочкин млеет, не может без вас, он очень просил, чтобы я уговорила вас остаться. Сказал, что будет вести себя хорошо.

 — А сам он этого мне не мог сказать? — спросила Людмила Татьяну.

 — Стесняется.

— Но, я же не ваша одноклассница. Я классный руководитель, наверно, такие просьбы неуместны со стороны ученика. Если я соглашусь, завтра все в классе, а может быть, и школе будут знать о моих особых отношениях с Сережей Кочкиным. Нет, девочка, Серёжа выпил лишнего и ты тоже и поэтому вам кажется, что я ваша подружка. Между учеником и учительницей всегда должна быть дистанция, в любой обстановке.

— Ну, я прошу вас. Никто ничего не узнает.

 -Почему тебе так хочется, чтобы я осталась  с Кочкиным у тебя?

 -Потому что, я знаю, как Сережа любит вас. Он плакал, сказал, что сделает с собой что-нибудь, если вы не будете  обращать на него внимания. Ну, посидите ещё. Не оставляйте его одного.

-Поздно уже.

 — Так вы оставайтесь у меня до завтра. Я боюсь  за него. Надо с ним что-то делать, он последнее время не в себе, поговорите с ним.

            Просьба Татьяны была какая-то странная. С Кочкиным она просидела вечер и почти не общалась с ним. И вдруг такая жаркая мольба его одноклассницы, посидеть с ним, успокоить его. На провокацию не похожа и она решила поговорить с Сергеем.

            Татьяна оставила их вдвоём. А сама ушла в другую комнату. Спустя какое-то время она зашла к ним, предварительно постучавшись, сказала, что заходить больше не будет. Если захотят уйти, то пусть за собой захлопнут дверь.

            — Ну, что с тобой? — спросила она его: — Татьяна говорит, что тебе совсем плохо, страдаешь, просила поговорить с тобой. Вот задержалась. Мне кажется, страдания твои всё те же, что и раньше и носят беспочвенный характер, и поэтому, говорить нам особенно не о чем. Ты  создал себе проблему, которую тебе не решить, в силу своего молодого возраста, она сидит в тебе как заноза, которую, если не удалить, будет всё время беспокоить, если ты сам не можешь освободиться от неё, кто-то должен тебе помочь.

 Я думаю, тут нужен  врач психотерапевт,  только он  может помочь тебе освободиться от гнёта проблемы, в основе которой  ошибочная установка твоего незрелого libido, он сможет перенаправить твою сексуальную энергию и освободить тебя  от страсти к созданному твоим подсознанием кумиру. Вокруг тебя столько девочек – вот путь к твоей сексуальной разрядке, вот где ты можешь освободиться от своей  незрелой страсти, найти новую, это будет любовь к твоей сверстнице, ты красивый парень и сможешь реализовать свою потребность любить. Пойми, я не могу быть твоей девушкой, я старше тебя на шесть лет, когда мужчина старше женщины – это нормально, а когда женщина – это нонсенс,  мы с тобой не совместимы. У нас нет ничего общего, ты прости меня, но ты мне не интересен в любом плане. Разное образование, разный интеллект, ты не умеешь любить, твоя страсть ко мне это твоя забота, ты будешь получать удовольствие от любви. А я? Буду возле тебя нянькой?  Нет, дорогой мой, мальчик. У нас с тобой разные  пути и они не пересекаются. Тебе ещё рано думать обо мне. Не дуйся. Я пытаюсь помочь тебе советом. Но я не врач и  мои слова не очень убедительны. Но это всё,  чем я могу тебе помочь. Я, наверно, пойду. Ты, надеюсь, не будешь заниматься глупостями? А то Татьяна меня напугала. Нужно терпение и работа над собой и всё будет хорошо. Ты вылечишься от своей глупой болезни.

 — Не надо. Это не глупая болезнь. Я люблю вас Людмила Александровна. По-прежнему люблю. И любовь не становиться меньше, не затихает. Она, как огонь, жжёт меня.

— Какое место? – насмешливо спросила  Сергея Людмила.

 — Не смейтесь. Секс не основное для меня в наших отношениях. Я люблю вас скорее платонически. Мне  иногда достаточно видеть или слышать вас.

— Вот и хорошо. Сегодня ты получил порцию вдохновения от общения со мной. Потерпи до  понедельника, когда ты получишь новую порцию вдохновения, чтобы говорить мне о любви,  ведь мы увидимся снова, для того, чтобы попрощаться до следующего учебного года. Перестань, Сережа, возьми себя в руки, ты уже взрослый парень или лечись. Хватит объяснений в любви.

-Вот, видите, вы же сами признаёте, что я уже взрослый человек, почему вам не  поверить в мою способность любить, мы уже были с вами вместе, умоляю, дайте мне ещё один шанс.

— В прошлый раз я была неосмотрительна,  была  не в себе, потеряла чувство реальности, так уж получилось, забыла о разнице в возрасте, ты ещё  созрел для  любви, то, что ты называешь любовью одна похоть, я не хочу быть у тебя нянькой в постели.

— Такого не повторится. Я тогда перегорел. Может быть, попробуем? А? – с надеждой произнёс он и рот его пополз  в хитрой полной мальчишеского  вожделения улыбке.  Он придвинулся к  Людмиле совсем близко,  положил руку на ногу и как в прошлый раз полез к ней в трусики. Людмила тот час же почувствовала мурашки, которые поползли по ноге и расползались по всему её телу: «Боже, что я делаю. Прочитала мальчишке лекцию, а сама хочу его». Она сбросила его руку. Они сидели молча. Волна желания захлестнула её и не отпускала. Она налила себе  шампанского и выпила. Сергей начал новую атаку. И Людмила снова, как в прошлый раз не смогла победить овладевшее ею чувство. И больше не сопротивлялась натиску Сергея, который почувствовал момент когда сопротивление ослабло, осмелел и, в конце концов,  овладел ею. В этот раз он был намного лучше,  наверно, потому что был пьян, и ему было  никак не кончить. Они несколько раз занимались любовью. В постели Сережа оказался способным учеником. Она кончала нескольку раз, пока они не сливались в коитусе экстаза, и тогда она кончала ещё раз, но уже с ним вместе.

Они ушли от Татьяны, раньше того времени, когда просыпался посёлок,  стоял полярный день, который длился сутками, Людмила не хотела, что бы кто-нибудь увидел их вместе. До её отъезда  на Большую землю, который определялся и концом занятий в школе и началом навигации, когда Игорь уходил на своём сухогрузе в море, она ещё не раз трахалась с Кочкиным, используя для этого любую возможность. Возможность искал Сергей, и иногда, то чем они занимались, становилось рискованным мероприятием. Особенно если они трахались у школьных приятелей Кочкина.  Ей казалось, что в школе, никто не  догадывается об этой связи ученика и учительницы. Но это было не так. Директор школы вызвала к себе Людмилу и простыми словами по-русски, называя её блядью и распутной девицей, совращающей школьников, попыталась вернуть в лоно школьного целомудрия, которое предусматривало в рамках  проповедуемой морали недопустимость подобной связи. Директор была доброй, многое понимающей женщиной. Фабула отношений ученика и учительницы была ей ясна. Учительница не совращала ученика, она попала в капкан собственного разбушевавшегося,  видимо, от природы буйного инстинкта. Ей было не справиться с собой, не то чтобы с учеником, с рано проснувшимся беспокойным либидо и  способностями Казановы, подсознательно почувствовавшем в своей учительнице от природы заложенную в ней гиперсексуальность. Директор не стала применять  к Людмиле никаких санкций, тем более, впереди были каникулы, и вообще раздувать скандал было не в её интересах.  Она оставила до осени всё как есть, лишь напомнила  Людмиле, где она работает, сказала, что школа не бордель, если ей так приспичило, пусть не возвращается, а остаётся   в Ленинграде, хотя она как директор школы будет сожалеть о её решении. Она хороший учитель по русскому языку и литературе,  сюда, в Тикси, как правило, такие учителя не  приезжают. «Неужели,- спросила она почти по-матерински, — ей,  в полярном посёлке, не найти мужика, который, наверно, всяк был бы лучше её недоросля, с которым она связалась».

Людмила в ответ пожала плечами и сказала: — «Что предлагать себя ей как-то неудобно, а с кем она хотела бы быть, инициативы не проявляют. Навязываться кому-то не в её правилах». С тем они и расстались.

            Игорь ушёл в море и Верочка с Людмилой стали собираться домой, в Ленинград. Кочкин остался в Тикси,  отец взял его к себе на корабль матросом. Корабль, ледокольный буксир, далеко в море не заплывал, каждый день он возвращался домой. «Заработаю на шампанское» — сказал Сергей Людмиле.

             До Верочки доходили слухи о том, что для Людмилы Сергей Кочкин больше чем ученик, якобы у них предосудительная связь. Людмила совратила пацана.  Верочке было неудобно спрашивать об этом Людмилу, Игорь сердито молчал, когда она заводила разговор об отношениях Людмилы  и Кочкина, лишь отмахивался, говорил: «что это всё ерунда». Верочка была уверена, что подобного её дочь допустить не могла, она была морально устойчивой  девушкой, аморализм претил ей, сказывалось воспитание бабушки. Но пересуды насчёт её дочери расстраивали Верочку.

             Людмила ждала встречи с любимым городом, она соскучилась по нему, по друзьям, своему бой-френду, который писал ей, присыла свои фотографии, последняя была чудесной, он сидел где-то на поляне в лесу, вокруг него раскинулось белое море подснежников.  Билетов  на самолёт было не достать, и они прилетели в Ленинград только в начале июня. Конечно, была радостная встреча с друзьями, с Костей. Она прилетела, как ей казалось, с большими деньгами. У неё был денежный сертификат, с отрывными талонами по 50 рублей.  В сберкассе она  обменяла два талона сертификата на деньги, и они славно отметили её  возвращение. Сначала пили у неё дома, потом в лучших ресторанах города:  в гостинице «Астория», и «Европейская». Попасть туда, особенно вечером, всегда было трудно. У Кости была новая работа. У него было удостоверение в  красных кожаных корочках, когда он их доставал, швейцары кланялись ему и заветные двери ресторана перед ним и его компанией распахивались, словно по  взмаху волшебной палочки.

            Людмила сразу же после возвращения из Тикси, после ресторана, первый раз осталась у него дома на ночь. Раньше она этого никогда не делала. После секса с Костей она вспомнила своего директора школы, мудрую женщину, которая советовала ей  найти мужика. То, что она испытывала сейчас, не шло ни в какое сравнение с её сексуальными утехами в Тикси, она забыла, что такое возможно. Она буквально летала от наслаждения, ей хотелось кричать от восторга, и она не сдерживала себя, хотелось, чтобы это продолжалось бесконечно долго и Костя, чувствуя это её желание, сдерживал себя и как хороший наездник управлял движениями слившихся в коитусе разгоряченных, взмокших от быстрых движений, тел. Потом  уставшие они затихали  в постели и мгновенно засыпали, чтобы проснувшись снова повторить всё сначала.

            Вечером они почти не говорили о том, как каждый из них прожил год разлуки. Было не до рассказов о себе, они оставили их  на потом. Теперь, когда оба немного насытились сладчайшим из всех наслаждений, которые скупо отпустил человеку Бог, они могли говорить, рассказывать друг другу  о своём одиночестве, конечно, обманывали друг друга, говорили о том,  как тяжело  было ждать  того момента, когда снова соединятся вместе. Костя поменял место работы. Получилось это случайно. Для этого понадобилось опять вступить в комсомол, с которым  он расстался, как только появилась такая возможность, потому что формальное членство в этой молодёжной организации не приносило ничего для ума и сердца. Молодёжь в комсомоле зомбировалась, все её устремления  нацеливались на достижение ложной цели, построения коммунизма, инструментом  превращения молодёжи в строителей коммунизма, служила коммунистическая идеология, с помощью которой  одно за другим, все поколения советских людей, обращали в людей с замусоренными мозгами, которые верили в фальшивые идеалы  потом всю жизнь. Историю КПСС они зубрили,  как священное писание. Марксизм-ленинизм был для них чем-то вроде Библии для верующих. Избежать этой умопомрачительной глупости совсем, было невозможно. Но если не вступать в комсомол и партию можно было чувствовать себя чуть посвободнее, в пространстве ограниченном частной жизнью. Потому, что как только ты выходил из своего  дома  на улицу, ты  становился единицей общности советских людей,  и уже  не мог брыкаться и тем более качать свои принципы, на таких быстро одевали смирительную рубашку. Инакомыслие преследовалось сурово вплоть до тюремного заключения или помещения в дурдом.

            Как-то школьный приятель сказал ему: — Хватит  воровать у детишек молоко, и  всё равно быть нищим, подумай немного о своей карьере. Ну, окончишь ты свой финансово-экономический институт, станешь экономистом на заводе или клерком в банке, это же такая скучища, есть интересная, живая работа и очень перспективная.

            Сам приятель работал освобожденным секретарём комсомольской организации какого-то большого оборонного института, дружил с первым секретарём Петроградского райкома комсомола и тот ему по знакомству предложил работу, которую он, уже определившийся с дальнейшей карьерой, предложил Косте.

            — Я же не комсомолец и не член партии, — сказал ему Костя. — В армии не служил, и поэтому возможности вступить в КПСС у меня не было. Легко вступить можно только… Костя прервал себя, спросил приятеля: — Знаешь анекдот насчёт вступления в партию?

            Нет?  Наверно, какая-нибудь крамола? Ты с этим поосторожнее, — предупредил он Костю: — На работе, куда я тебя сватаю, никаких анекдотов, сразу выгонят или посадят.

—  Что за работа такая, анекдот нельзя рассказать? – спросил его Костя

— Позже скажу, — пообещал приятель.

— Да нет, — сказал Костя, — я тебе расскажу безобидный анекдот. Слушай.

— Приходит Хаим домой. Говорит жене, — я сегодня в партию вступил.

— Ну, вот вечно тебе не везёт, — растроенно посетовала жена: — Вчера в говно, сегодня в партию.

            — Всё? – спросил Костю приятель.

            -Да. А тебе что, мало. Могу ещё рассказать. Хочешь?

            -Нет, спасибо не надо. Он с детства, так его воспитала мать,  очень не любил русский матерный.

На следующий день приятель принёс Косте его новый комсомольский билет. Сказал, что поставил его на учет в Октябрьском райкоме  комсомола,  то есть по месту его работы.  Детская больница, при которой существовала молочная кухня, находилась в Октябрьском районе.

— Я же вроде должен состоять на учете в комсомольской организации института, где учусь  — сказал Костя.

            — Слушай не пудри мне мозги – отмахнулся от него приятель. Там поставить тебя на учет незаметно сложно. И вообще, переводись на вечернее отделение института. Или ты не сможешь работать. Он, послушался приятеля, съездил на собеседование на новую работу в Смольный. Там отнеслись к нему доброжелательно и в работе не отказали. Ему действительно нарисовали  неплохую перспективу, обещали  карьерный рост, которому он, правда, в силу своего некоторого инфантилизма, связанного с издержками воспитания, не придавал особого значения.  Так Костя стал одним из винтиков партийно-государственой машины.

            — Я бы наверно отказался от этой работы, холуем работать противно, но в той перспективе, которая есть в моей работе, — похвастался он Людмиле, — я смогу улучшить свои жилищные условия, если  буду прилежно работать, то получу квартиру. Меня  поставили  в ведомственную очередь на улучшение жилищных условий. Стоит немного потерпеть и у меня будет  своя, представляешь, собственная отдельная квартира. Знаешь, работа хоть и противная, не приносит морального удовлетворения, занимаешься какой-то ерундой, но, тем не менее, я работаю среди молодёжи, среди ровесников,  и это в какой-то мере компенсирует  мне издержки от бесполезного труда, от которого если не тупеешь,  то всё равно стоишь на месте и не развиваешь что-то, что, быть может, было заложено в тебя Богом при рождении. Например, я хотел стать музыкантом или врачом. Меня по-прежнему тянет к музыке. Я тебе не рассказывал, я, как и ты, занимался музыкой, неплохо владею тромбоном, но без практики, конечно, всё забывается. Сейчас, конечно, без предварительной подготовки меня никуда не возьмут.  Я не смогу  играть даже на танцах в каком-нибудь городском парке культуры.

            — А зачем ты тогда учишься в экономическом институте? Учился бы музыке, это совпало бы с твоим призванием – сказала Людмила

            — Нет у меня призвания к музыке, это у тебя абсолютный слух, у меня музыкальный  слух обычного человека.  Конечно, за время учебы  музыке, профессиональный слух стал лучше, но всё равно этого  недостаточно, чтобы комфортно чувствовать себя в музыке. У меня  есть приятель флейтист. Он, как и я из детского дома,  стал заниматься музыкой случайно, когда его хотели отправить в колонию для несовершеннолетних, он своим поведением доводил до истерики свою воспитательницу. Я тоже  два раза бегал из детского дома, меня искали с милицией и поэтому директор детского дома, добрая женщина, пожалела меня,  не стала выгонять из детского дома, чтобы отправить в колонию, а пристроила учиться музыке. Это была  совершенно уникальная музыкальная бурса, она готовила музыкантов для оркестров советской армии. Выгоняли из детдомов естественно не самых лучших воспитанников, сюда сплавляли,  в основном, потенциальных колонистов, детишек, у которых  сценарий жизни был написан уже при рождении, мыкаться всю жизнь по тюрьмам. Но у  всех у них в большей или меньшей степени определялись музыкальные способности и поэтому их на исправление направляли сюда в музыкальную бурсу, справедливо считая, что прекрасное, что есть в  этом мире, в частности вот музыка, производит чудеса, и действительно потенциальные преступники, правда,  далеко не все, становились здесь музыкантами,  некоторые, особо одаренные дети, жаргон нашей бурсы, стали отличными музыкантами,  и потом играли в лучших музыкальных коллективах страны. Так вот  мой приятель был исключением, его отправили из детского дома в  школу военно-музыкантских воспитанников, без, как правило, обязательных для музыкального учреждения данных. У него напрочь отсутствовал музыкальный слух. Про таких говорят: «Ему медведь на ухо наступил». Отправлять, назад в детдом его не стали, пожалели, и  сам он обещал хорошо учиться и слушаться воспитателей. Я в  этой бурсе, в которой мы стали учиться, потом крепко с ним подружился. Он оказался  человечком не без способностей и кроме того его отличала с «младых ногтей» железная воля и благодаря ей, он  сделал себя  сам, стал настоящим музыкантом, развил свой  музыкальный слух, которого у него не было, довёл его до абсолютного. Все кругом удивлялись.  Он на флейте шипел как змея, не давался ему инструмент, и здесь он добился успехов.  Сейчас учится в консерватории и где-то уже в оркестре подрабатывает. У меня в отличие от моего приятеля нет такой воли, а быть посредственностью, сидеть в какой-нибудь оркестровой яме всю жизнь, я не хочу для себя такой карьеры. Может быть, работая в той организации, где я сегодня теряю время, что-нибудь высижу, это будет то, к чему стремятся: моя душа и мои эстетические потребности. Я сейчас часто встречаюсь с художниками, музыкантами, эстрадными певцами. Мне нравится быть в этой среде. Кажется, что здесь присутствует особая аура. Это энергия таланта, которой так много, что этой энергией заряжаются и те, кто или случайно или какими-то делами связан с этими людьми. Не сведущему человеку, такому, как я, далекому от  кухни творческой богемы, кажется, что тут нет бытовой грязи, люди как будто существуют в другом мире, совсем другое мышление, другие интересы. Я хотел было работать с ними. Мне уже предлагали стать директором одного музыкального коллектива, я даже  собирался уйти со своей новой работы, но начальник не пустил меня. Сказал, что я быстро сопьюсь и съебусь,  потом меня вышвырнут использовав, и я буду загибаться в какой-нибудь психушке никому не нужный. Я просто не знаю богемы, её нравов. Это клоака, которая только на поверхности пахнет розами.

            — Твой начальник хороший человек и умница. Своим рассказом ты меня удивил, оказывается, я совсем не знаю тебя.

            — Теперь, после  рассказа о себе  я стал хуже и лучше?

            — Другим, но не менее желанным. Может быть, займёмся любовью?

            — Охотно. А ты мне расскажешь, как ты вела себя  без меня, полярной ночью, среди снегов. С кем ты мне изменяла? С каким-нибудь чукчей? Говорят, что  их моют  один раз в жизни, при рождении. Это правда? Я читал  очерк  М.Лоскутова, забытого советского писателя о парфюмерной промышленности страны того времени, об уникальных людях, которые составляют парфюмерные букеты будущих духов.  Он писал, что самые дорогие советские духи «Красная Москва» делают по рецепту, где среди ингредиентов, один особенно экзотический, это китовая ворвань, очень ценный парфюмерный продукт, её получают, промышляя китов. Ворвань обладает стойким отвратительным запахом.   Экстракт из неё в микроскопических количествах присутствует в рецепте лучших духов. Говорят, когда чукча трахается и при этом потеет, запах его пота напоминает запах китовой ворвани, — Костя засмеялся.

            — Какой ты, однако, —  обиделась на него Людмила: — иногда твоя бурса просыпается в тебе и напоминает окружающим о том, что ты рос среди особо одаренных детей. Я же сказала, что была почти верна тебе.

            — Что значит почти? – спросил он её.

            — Ну, был один экстрим. Но не имел продолжения. Как видишь, я честна перед тобой. А ты, наверно, среди своей богемы не устоял и завёл интрижку с какой-нибудь балериной.

            — Художницей.

            — Правда?

            —  Шучу. Мы дружим. Она взялась расписать  у приятеля комнату. Обои он не признаёт. Вот и старается. Когда  Наташа работает, мы  все вместе пьём.

            — Так, — говорит она, — натура  видится лучше, приходит вдохновение, появляются мысли, которые исчезают, когда трезвеешь.

            — Она не боится спиться?

            —   Наташа совсем молодая девушка. И потом это её проблема. Раз вдохновение приходит к ней, таким образом, а не так как советовал Петр Ильич Чайковский, «во время труда», я считаю можно некоторое время использовать этот источник, надо только вовремя от него отказаться. Но я говорю, что это её проблема. Я только использую её талант. Я не воспитатель. И вообще ты предложила заняться любовью. Может быть, перейдём от разговоров к делу?

            Он потянулся к ней поцеловал её в губы, она была в его рубашке, он расстегнул её, стал целовать ей грудь, потом опустился ниже, страсть охватила их, они забыли обо всём другом, сейчас  у них не было иной цели, кроме одной, к которой они оба стремились; превратившись в одно единое целое, они ощущали блаженство и оно нарастало по мере приближения к его вершине,  они  достигли её и буйствовали в экстазе; молча перенести  это было невозможно, раздались стоны, нечленораздельное бормотание, спустя какое-то время, когда экстаз растворился в их телах, они со стоном  расстались друг с другом, лежали рядом, умиротворенные, обессиленные и счастливые.

            Костя не  обманул Людмилу, когда рассказал ей о  другом своём увлечении. Девушка художница,  она  училась в училище им. Серова, в её отсутствии стала его постоянной подругой. Её звали Наташей. Это была оригинальная девчонка, совершенно без комплексов, своей больше эпатажной распущенностью она поражала окружающих. Костя познакомился с ней в кинотеатре «Ленинград». И он с приятелями, и она с подругой пришли сюда не в кино. Внизу, в подвале кинотеатра, находилось кафе, довольно большое, оригинально оформленное помещение.  Для посетителей здесь были устроены удобные открытые кабинки, с диванами и круглым столом посередине. Столики в кафе обслуживали официантки.   В меню всегда были сосиски и всегда свежее хорошее бутылочное пиво. Костя один или с приятелями часто бывал здесь. Кинотеатр находился недалеко  от его  работы. У Наташи тоже всё было рядом с кинотеатром: и дом, в котором она жила и училище, в котором она училась живописи. Раньше он никогда не встречал  её в кафе кинотеатра, хотя она призналась, что бывает здесь тоже часто. В тот вечер их знакомства они напились; была поздняя осень, было уже холодно, должен был выпасть снег, всё это не способствовало время препровождению на улице, но разгоряченные выпитым, у друзей Кости был с собой коньяк, кафе в девять вечера закрылось, они решили продолжить вечер, не расставаться, и пошли в садик у Смольного. Валера, приятель Кости, работал в 9 службе КГБ, которая, в частности, охраняла покой работающих в Смольном чиновников. Коньяк купить не было проблем, а вот стаканов  ни у кого, естественно, не было. Валера сходил в Смольный за стаканами. Стаканы из Смольного были из тонкого стекла; в отличие от обычных граненых стаканов, пить коньяк из них было приятно. В садике у бюста Карла Маркса была удобная скамеечка и на ней они продолжили веселье. Скоро, видимо, кто-то  позвонил в милицию и сообщил о резвящихся у бюста Карла Маркса, вождя мирового пролетариата, нетрезвых людях, и к ним подъехала хмелеуборочная машина, чтобы всех веселящихся, у Смольного, здания в котором расположилась вся партийная верхушка города и области, несознательных граждан отвезти в вытрезвитель. Однако, это был тот редкий случай, когда хмелеуборочная машина изменила маршрут и развезла всех по домам. Костя вышел с Наташей у её дома на набережной Робеспьера. Напротив,  через Неву, угрюмо темнели зарешеченными окнами «Кресты». Расставаться они не хотели. Они застряли в парадной её дома, это был старый особняк и в большой парадной было тепло и уютно.  Костя прижал Наташу к тёплой батарее, и они долго целовались. Девушка жила в огромной коммунальной квартире и поэтому завершить вечер, тем чем обычно завершаются подобные встречи,  если люди с первого взгляда  чувствуют неодолимую тягу  друг к другу, не получалось, хотя Наташа была не против продолжения вечера. В парадной трахаться было стремно, но им очень хотелось поставить достойную  их  встречи точку. Костя вышел на набережную, поймал такси и отвёз Наташу к себе. Ему очень понравилась трахаться с ней, и они решили встречаться, не делать эту встречу единственной. Так в его жизнь на какое-то время вошла художница, и даже  возвращение Людмилы не прервало их отношений.  Наташа была интересным, разносторонне одаренным человеком, не смотря на свою молодость, она многое уже успела, помимо того, что она рисовала, она  училась режиссуре на заочном факультете института им. Крупской. В школе-интернате вела драмкружок. Директором интерната был лет сорока выходец с Кавказа. Как призналась сама Наташа, это была её первая любовь. Пока она трахалась с ним он позволял ей многое. Помог поступить в институт, который с недавних пор стал называться институтом культуры им. Крупской, прежде это был библиотечный институт, имени жены вождя пролетариата. Высшее образование в том институте получали за два года, это было очень удобно. Корочки о высшем гуманитарном образовании были ничем не хуже, тех, которые, скажем, получали в институте им. Герцена.  Он  рассчитывал учиться и дальше в аспирантуре, но за аморальное поведение его из института отчислили.  Однако этот homo erotikus, с присущей ему слабостью в отношении женского пола, свойственной многим несдержанным, плохо воспитанным,  людям с Кавказа  сохранил хорошие отношения с влиятельными в институте людьми.  Вернуться домой к себе на Кавказ он не стремился и стал не без помощи своих влиятельных друзей  директором интерната для детей из неблагополучных семей и малообеспеченных родителей. Он неплохо руководил интернатом и свидетельство тому тот же драмкружок, которым он  разрешил руководить Наташе. Драмкружок неоднократно участвовал в различных мероприятиях проводимых управлением культуры и даже был награждён почетной грамотой. Кроме драмкружка в интернате действовали секции бокса и дзюдо, мальчишки гоняли на картерах, побеждая на городских соревнованиях своих сверстников,  эти спортивные машины для детей директор интерната купил на свои деньги. Разрыв с кавказцем, который считал её своею собственностью, закончился для  Наташи более или менее благополучно, он не стал устраивать ей сцен ревности, а просто запретил ей появляться в интернате, и она лишилась места  руководителя школьного драмкружка. За свою работу в интернате Наташа не получала ничего, однако отсутствие  возможности ставить свои спектакли и расставание с детьми, к которым привыкла,  стали для неё  если не трагедией, то большой потерей,  и первым серьезным жизненным уроком, когда она поняла, что за всё в жизни надо платить и бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

            В интернате Наташа   подружилась с детьми, особенно теми, кто  занимался у неё  в драмкружке. Она была для них непререкаемым авторитетом,  трудные дети, которые не отличались хорошим поведением, а их шалости часто граничили с уголовными преступлениями, слушались её, и беспрекословно ей подчинялись. Первое время, после того как директор интерната запретил Наташе появляться в интернате, они скучали без неё.  Поскольку дисциплина имела для них чисто символическое значение и угроза быть отчисленными из интерната их не пугала, они убегали из него по одному или сразу несколько человек, прибегали к Наташе в жуткую коммунальную квартиру. Возможности оставить их у себя у неё не было, и Костя стал часто встречаться с её воспитанниками. Она отправляла сбежавших детей к нему домой. Особой радости от общения с ними он не испытывал. Однако он узнал кое-что из  интимной жизни директора интерната.  Оказывается, тот был в сексуальном отношении всеяден. И не стеснялся  сексуальных развлечений со своими  подопечными.

            Как-то Наташа прислала к Косте одного из воспитанников школы-интерната с запиской, в которой просила, чтобы  он ненадолго приютил Мишу, как она писала «очень талантливого мальчика с большим творческим будущим», просила  не выгонять его. «Пусть он поживёт у тебя несколько дней» — написала она. Костя прочитал записку и посмотрел на мальчика. Ему было лет двенадцать. Он был грязный, оборванный.

            — Почему ты в таком виде? — спросил он его: — В интернате, что кончилось мыло и нечего одеть?

            — Я убежал из интерната, — сказал ему Миша.

            — Ну, это я понял. И  давно?

            — Нет, недавно, третий день бегаю. У вас не найдётся что-нибудь поесть?

Костя отвёл Мишу на кухню умыться. Приготовил поесть. Поджарил картошку с мелко нарезанной колбасой.  Миша не ел, а глотал пищу. Выпил чаю c хлебом, и всё равно чувствовалось, что он не наелся.

            — Я дам тебе денег, — сказал Мише Костя, сходи в магазин, купи пельменей, хлеба и возвращайся. Я сварю тебе  пельменей.

 Миша скоро вернулся. Пришлось ещё раз встать к плите.   Потом Миша ел опять.

            Костя уходил на работу и оставлял Мишу одного. Красть у него было нечего.  Он просил его не убегать.

            — Почему ты убежал из интерната? – спросил беглеца Костя при их первом свидании.

            Миша ответил уклончиво. — Просто надоела обстановка, друзья, хотелось новых впечатлений. А то одно и то же. И хотел увидеть Наташу, без неё мне скучно. Она хорошая, я хотел бы жить с ней.

             — Ну, ты же совсем взрослый. Ты должен понимать, что это невозможно. Ты видел, в каких условиях она живёт?

            — Я не могу жить в интернате.  Если Наташа что-нибудь не придумает, то я убегу совсем. Мне нельзя возвращаться.

            — Почему? Боишься, что тебя побьют твои же друзья?

            — Нет. Я боюсь только одного человека.

            -Кого?

            -Тимура, директора интерната.

            — Почему ты его боишься?

            — Если я вам расскажу, он убьет меня.

            — Что за глупости ты говоришь?

            -Это не глупости.

            — Хорошо, я больше допрашивать тебя не буду. Расскажи Наташе, если не доверяешь мне.

            — Ей не могу, стесняюсь. А вам доверяю, но не сейчас, потом, ладно?

Миша был  очень грязный. Он сказал, что две ночи провёл на чердаке какого-то дома, чердак не запирался, и он ночевал там, старый матрац и тряпье, что нашел здесь, стали его постелью.

— Слушай, — сказал Костя, — я уверен, что после ночлега на чердаке, у тебя полно всяких паразитов, я не хочу, чтобы у меня в доме завелись блохи или  ещё что-нибудь  экзотическое, что водится в таких местах. Пойдём, сходим в баню, — предложил он ему.

 — С одеждой сложнее. Но пока ты моешься, её  выстирают,  высушат и погладят. Таким грязным ночевать у себя я тебя не оставлю.

Миша не стал отказываться, и они сходили в баню. Костя никогда в бане не обращал внимания на моющихся мужиков, тем более, специально их половые органы не рассматривал. На них обратил его внимание Миша. Он украдкой показал  на молодого   мужика с бородой и  длинными патлатыми, немного курчавыми волосами сказал: — у Тимура такая же залупа, голая — и засмеялся, — А почему  у некоторых мужиков такой х..? – спросил он.

Поскольку Костю не интересовали такие подробности строения мужских половых органов, ему казалось, что единственным отличием  члена  одного моющегося человека от  члена другого может быть их размер, свой у каждого моющегося. Он, конечно, слышал о евреях, об обрезании, как каком-то символе веры иудеев, но в бане  евреев не замечал, потому, что не рассматривал у кого, что болтается между ног. А может быть, они не ходят в баню и вообще не моются, ходят такие же грязные, как чукчи? –  рассмешил себя Костя. Вспомнил о том,  как учился в своей бурсе, среди одноклассников было много ребят по внешним признакам похожих на евреев, он не помнил, чтобы они были большими любителями  чистоты, вечно ходили грязными и оборванными, такими же, как Миша,  умудрялись быть  добровольно неухоженными и это в  военной школе, где получить подзатыльник или наряд в не очереди, было так же просто, как плюнуть. Почему-то эти потенциальные евреи прицепились к нему  и его стали  обзывать евреем. Костя был шатен, нос большой с горбинкой, наверно, эти признаки позволили одноклассникам считать его евреем. Его мать была в плену у немцев, находилась в концлагере, но попала туда не как еврейка. В 1942 году, её, как жену командира  Красной армии, эвакуировали из блокадного Ленинграда на Кубань, она попала туда, не во время, Кубань вскоре захватили немцы.Кто-то из эвакуированных  донёс немцам о том, что она жена командира Красной армии; её не расстреляли, она попала в плен и два года находилась в концлагере, который находился рядом с милым, уютным городком Neustadt, после войны город отошёл к Западной Германии.

 Самое интересное, что, те ребята, с которыми  Костя учился музыке в бурсе и потом дальше, до выпускного класса, как это часто случается  с евреями, оказались талантливыми людьми, они стали хорошими музыкантами. 1972 год можно считать годом начала эмиграции евреев из СССР, и тут оказалось, что половина его класса, те пацаны,  кто его когда-то в детстве обзывал евреем, оказались сами самыми настоящими евреями, только не обрезанными и то только потому, что у них не было родителей. Все они устремились на родину предков, чтобы затем   раствориться в Америке. Евреи своих детей не бросают, если это случается,  то для этого должны быть настоящие форс-мажорные обстоятельства, такими обстоятельствами для еврея могла стать тюрьма или смерть. Одноклассникам Кости, оказавшимся евреями, оставшимся без родителей, добрые няни и воспитатели домов ребенка, зная какая судьба у большинства евреев в России,  выправляли свидетельство о рождении, придумывали русские имена и фамилии и в графе национальность писали русский. Теперь они спешили отречься от своего прошлого, метаморфоза настигала их мгновенно, быть русским для них стало позором, своё прошлое почти все они  считали не иначе как трагической ошибкой, ошибкой судьбы, которую поскорее стремились исправить. Добрые воспитатели домов ребенка в «деле ребенка» хранили и сведения, если такие были, о родителях детишек, которые к ним попадали.  И когда ребенок подрастал, его переводили в детский дом и однажды эти сведения ему сообщали, на всякий случай. Такой случай и представился в 1972 году. Тоненький ручеек евреев потянулся в страну обетованную, но прежде  русские по паспорту должны были доказать, что они евреи.  И вот  многие мои одноклассники бросились в архив Отдела записи гражданского состояния  Ленгорисполкома подтверждать своё родство с иудеями. Не все, но многие, нашли, то, что искали и вновь стали евреями, поменяв паспорт.

На вопрос Миши, отчего у некоторых мужиков член не такой, как у других он ответил, как мог, он сам не понимал, зачем это делается. Ну, если  человек исповедует другую религию, не признаёт Христа, будь то иудей или мусульманин, считал он, достаточно, как птичке, которой кольцуют лапку и так узнают, куда она летает, не причинять физического вреда, не уродовать воспетый гедонической культурой, в мраморном великолепии своих богов: Геракла, Аполлона и других небожителей, орган сладострастия, а делать что-то щадящее, быть может, наколку или обходиться одной выбритой тонзурой и тюбетейкой. Костя  объяснил Мише, что это люди другой национальности, другой культуры и вероисповедания. У них принята такая форма приобщения к  религиозному братству, обрезать кожу на конце члена и  оставлять его навсегда обнаженным. Больше мне тебе по этому поводу сказать нечего, сказал он. Врачи говорят, что  эту операцию делают в младенческом возрасте, взрослым не делают из-за большой кровопотери и опасения занести инфекцию.

             Ты лучше скажи Миша, где ты видел, как ты выражаешься, голую залупу Тимура? – спросил  его Костя

            — У него в кабинете. Он вызвал меня к себе, я одел на голову приятеля тарелку с макаронами,  потому, что тот плюнул мне в компот.  Тимур сказал, что выгонит меня из интерната. Меня это не очень испугало, потому что я сам, считал, что в интернате мне нечего делать. Я  не спешил это сделать, только из-за Наташи. Мне нравились занятия в драмкружке и то, что она даёт мне в её спектакле главную роль. Я попросил у Тимура прощения, но он сказал, что проступок тяжелый и прощением мне не отделаться. Он дал мне ключ, сказал, чтобы я закрыл дверь в его кабинет изнутри, потом сказал, чтобы я помыл руки и подошёл к нему. У него кабинет с туалетом. Я пошёл,  вымыл руки и подошёл к нему. Он сказал, чтобы я расстегнул ему брюки. Я расстегнул штаны и оттуда вывалился х.. с голой залупой. Дрочи, сказал он. Ты же занимаешься этим делом, я знаю вы в спальне устраиваете коллективные оргии, дрочите все вместе. Так что ничего нового.  Разве что мой член больше ваших пипирок, ну, это не препятствие. Наоборот ты получишь удовольствие. Давай начинай, приказал он. Я не хотел, он взял самшитовую тросточку, в углу у него была специальная стойка для самшитовых  тростей разной длины и толщины, и стал бить меня по лицу и рукам, повторяя своё приказание. Я выполнил, то, что он хотел. Я думал, он меня отпустит. Х.. у него сморщился, и он спрятал его в штаны. Я попросил его, чтобы отпустил меня. Тимур смотрел на меня,  как, наверно, смотрит волк на кролика, голодными глазами, сказал, что я не до конца выполнил урок. Посидел немного, сам расстегнул свои штаны, достал хер, приказал, а теперь соси и чтобы  действовал как пылесос, я должен чувствовать, что мой х.. сосут, а не грызут. Это тебе не  конфета. Я испугался и бросился к дверям, забыл, что они закрыты. Кричать было бесполезно, в коридоре никого не было. Был вечер, и все были в спальном корпусе. Я попробовал взять его х.. в рот. И почувствовал, что меня тошнит. Я не мог унять рвоту и облевал ему штаны, на х.. тоже попало. Он рассвирепел и стал лупить меня руками и тростью по спине, потом бросил как котенка на большой стол, где он проводил совещания с преподавателями школы, сорвал  с меня штаны и теперь стегал по заднице самшитовой тростью. В общем, Тимур понял, что я не смогу  сделать ему минет, его х.. не влезал ко мне в рот, у меня сводило скулы и опять тянуло блевать. Наконец, он отпустил меня.

            Костя спросил Мишу: —  Это было один раз?

            — Если бы так. После того случая, когда я действительно провинился и Тимур таким образом наказал меня, он меня не трогал, а в последнее время я опять  должен был  приходить к нему; он превратил это издевательство надо мной в  какое-то своё  особенное постоянное удовольствие, я понял, что таким образом он мстит кому-то. Когда я ему дрочил, он стонал от удовольствия и бормотал, давай старайся, она хвалила тебя, говорила что ты талантливый мальчик и должен принадлежать искусству, вот и докажи  это. У них что-то было с Наташей, она у Тимура в кабинете проводила много времени. Они часто уходили гулять в парк, который был рядом с Пискаревским мемориальным кладбищем. Пока она вела  драмкружок в интернате, он не издевался надо мной, наверно, боялся, что я пожалуюсь ей на него. А сейчас, когда её нет, он распустился и так поступает не только со мной.

            — Если хочешь, давай накажем его, — предложил я Мише,  — в тюрьме место для него найдётся, только ты должен помочь мне. Рассказать следователю всё и Тимура за педофилию привлекут к уголовной ответственности, посадят надолго.

            — Нет, я не буду никому ничего рассказывать. Вы плохо знаете Тимура. У него всё схвачено. Если бы он только один издевался над воспитанниками интерната.  К нему приезжают какие-то крутые, на черных тачках и тачках с мигалками. Он всех их угощает, предлагает развлечения с детьми. Я боюсь не только за себя, но и вам и Наташе будет плохо, если Тимур узнает о том, что вы хотите посадить его.

            — Ладно, посмотрим, но ты подумай, ни у меня, ни у Наташи ты долго находиться не сможешь. Ты должен будешь вернуться в интернат. Если я с твоих слов напишу заявление в милицию о том, что у вас творится в интернате, думаю, Тимур лишится своего места. Придёт кто-то другой и тебя никто больше не тронет.

            Миша  молчал, и комментировать слова Кости он не стал.

             Что было делать с мальчиком, Костя не знал. Он хотел рассказать всё Наташе и ждал её, и  сказал об этом Мише, но мальчик  был против того, чтобы о его злоключениях, о Тимуре педофиле узнала  и она.

             Наташа приехала, как  всегда наполненная какими-то прожектами, сразу стала говорить о них, напоминая девушку, у которой не все дома и она витает где-то в облаках; обрадовалась Мише, спросила  его, нравится ли ему у меня. И я понял, что она считает свою задачу выполненной, Миша ходит чистый, его кормят, сколько он будет у меня жить, её не интересовало, она стала говорить какой Миша талантливый мальчик и жалко, что в интернате больше нет драмкружка, у Миши большое будущее. Она хочет попробовать пристроить его в ТЮЗ,  где режиссер театра  З. Каргоцкий  организовал  при театре школу студию для  талантливых детей, выращивает там будущих актёров своего театра. Eё преподаватель, из института им. Крупской,  ведёт в школе студии при ТЮЗе курс актёрского мастерства. Она обещала ей, что Миша, может быть, даже будет играть в одном из спектаклей театра  какую-нибудь детскую роль.

             — Послушай, Наташа, — я прервал поток её красноречия, у Миши проблемы с возвращением в интернат и надо что-то делать. То, что я ему предлагаю, его не утраивает.

            -А что ты ему предлагаешь? Самое лучшее, что ты можешь сделать для него, это пока оставить его у себя. Я потом что-нибудь придумаю, мне очень не хочется, но я поговорю с Тимуром, чтобы он не наказывал  Мишу за побег, я позвоню ему, — пообещала она.

            — Нет, Наташа, не надо говорить с Тимуром и в интернат я больше не вернусь, — сказал Миша.

            — Почему?

            —  Не хочу и точка, —  наотрез отказался возвращаться в интернат Миша.

            Миша недели две жил у меня, ему это очень нравилось, но это не могло нравиться мне. Для того, чтобы потрахаться с той же Наташей, я должен был отправлять его на улицу или в кино. И я был связан этим отрезком времени. Не мог оставить её на ночь, трахаться в своё удовольствие,  всё время смотрел на часы.  И потом скоро должна была вернуться Людмила, и я был уверен, что в наших отношениях ничего не изменилось, и тогда придётся ей объяснять,  почему у меня живёт мальчик, выплывет на свет моя связь с Наташей и неизвестно как она отнесется к тому, что в её отсутствие я нарушил наш уговор не изменять  друг другу и у меня другая подруга. Конечно,  разлука с  Людмилой сделала своё черное дело, её образ, потускнел и любовь растворилась во времени, я как и она питался воспоминаниями, но они не грели. Однако я не хотел отказываться от неё, хотел видеть её живой и настоящей, я думал, что её возвращение и возобновление наших сексуальных отношений реанимируют мои чувства к ней, я был уверен в ренессансе наших отношений и я сказал Наташе, что Миша мешает нашей любви, какой бы он не был талантливый, он не может  быть её участником, он слишком молод и поэтому я предлагаю ей на выбор или я или он.

            -Ты, что с ума сошёл, что ты говоришь, какая у меня с ним любовь. Да, он нравится мне, но я влюблена  не в мальчика, в его талант и я не хочу, что бы он потерял его, ты должен ради меня,  если ты меня любишь потерпеть ещё немного. Я что-нибудь придумаю.

            -Я это уже слышал. Ты можешь усыновить его и пестовать его талант как мать, ну, а там видно будет, и скоро сможешь уже любить  в нем не только его талант и его самого. Время летит быстро, — я засмеялся не подозревая, что предлагая Наташе, только в шутку, любовь  с несовершеннолетним мальчиком,  был не так далёк  от реальности,  варианта, которым воспользовалась Людмила.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *