ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Неоконченная история.Часть третья

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

i (18)Наташа тихо не умела обижаться и громко поссорилась со мной, но от меня не ушла, мы продолжали трахаться. Наверно, она, наконец, поняла, что я не так уж и неправ. Позвонила Тимуру, сказала, что знает,  где Миша, но он вернётся, только если Тимур выполнит её условия. Тимур, скрывал от районного отдела народного образования исчезновение мальчика, не заявил о нем в милицию, боясь, что  тот расскажет об оргиях, которые  директор образовательного заведения для детей с трудной судьбой устраивает в интернате, скажет в милиции, что  побег вызван этими обстоятельствами, боялся, что к нему придёт следователь и будет допрашивать всех  детей, и гарантии, что кто-то не  испугается последствий  своего откровения нет. Поэтому он не стал грубить Наташе и отказывать ей в её просьбе. Попросил приехать, чтобы они всё могли обсудить. Её требования  сводилась к следующему. Она хотела, чтобы директор не терроризировал  Мишу, не наказывал по любому пустяку, относился к его таланту с уважением , просила создать ему условия наибольшего благоприятствования, чтобы он мог развивать  свои способности. Директор должен был разрешить ему  занятия в ТЮЗе. Тимура больше всего волновало, что говорил Миша ей о причине побега и вообще что ей рассказывал. Наташа сказала, что ничего особенного он не рассказывал. Причина побега в том, что ему надоели стены интерната, его товарищи. Ему хотелось воли. Он и раньше убегал из интерната, видимо, сказала она, так на него  подействовала весна, всё кругом зазеленело, птички поют. И больше не стала распространяться на эту тему. Тимур  дал слово держать Мишу в привилегированном положении, и она успокоилась.  Миша вернулся в интернат только потому, что Наташа  сказала ему, что он сможет заниматься в ТЮЗе,  Тимур чинить препятствий ему не будет и вообще оставит в покое, пообещала она. За громадьем дел которые она перелопачивала,  Наташа всё реже стала интересоваться успехами своего протеже, талантливого мальчика Миши. Скоро она забыла о нём совсем. Её увлечения проходили, как правило, очень быстро.

             Миша больше не бегал из интерната, учился в школе-студии при ТЮЗе, здесь проявился ещё один талант мальчика из него мог вырасти замечательный театральный художник. Режиссер театра З. Каргоцкий обратил внимание на мальчика Мишу и не только как талантливого человека и потенциального художника, актёра,  он вообще увлекался детьми, никого из них не насиловал, но если получалось укрепить с его будущим актером, насколько это возможно контакты, тот становился его фаворитом. Одно дело, когда к сексу склонял грубый, жестокий, человек с Кавказа, у Миши не было возможности отказаться, его просто насиловали, здесь было другое: любовь, дружба и дивиденды от знакомства с таким известным и замечательным режиссером орденоносцем, народным артистом РСФСР  коим являлся Каргоцкий. Миша был неглупый мальчик, чтобы не понять всего этого и он допустил к себе извращенца режиссера. Благодаря их тесному знакомству  Каргоцкий помог Мише поступить в художественное училище, он успешно его закончил. Потом и академию художеств. Актером он не стал и хорошего художника из него тоже не получилось. Вот, злодейка судьба, иметь в детстве такие мощные   ростки таланта и потом всё это где-то растерять, прогулять, пропить. Его  покровитель развратник,  кончил плохо, правда, до тюремной баланды дело не дошло. Но он лишился всего. Мише помогать было некому, и сам он не представлял уже  интереса для тех, кто интересуется детским телом и щедро платит за это. Он был недурен собой и превратился в альфонса. Дама из партийной номенклатуры города, курировала управление культуры города, и скоро Миша стал надолго, как его первый растлитель, директором детской художественной школы на Гражданском проспекте. В стране сменилась власть и все в городе знают о его специфических наклонностях, он любит упитанные попки детей и не только это, но он по-прежнему возглавляет детское учреждение культуры, наверно, мстит, он и сам не знает кому, за свое испоганенное детство и теперь сам  развращает детей.

            В том, что увлечения Наташи, по крайней мере, большинство из них, как правило, быстро проходили, выдыхались, как духи в открытом флаконе,  Косте пришлось убедиться  на примере истории своей любви к ней. В его жизни это был пока единственный такой случай,  когда красивая, оригинальная, сумасбродная девчонка полюбила его. Пока Людмила отсутствовала, покоряла «Север крайний», он всё свободное время проводил с Наташей. Художник чувствует время в цвете. Как у Пикассо: голубой, потом, розовый периоды творчества. И творчество даже талантливого художника не будет полноценным, если  его постоянно не подпитывает любовь. Она окрашивает жизнь художника в тот или иной цвет. В начале их отношений Наташе казалось, что любовь к Косте  это бескрайнее поле с алыми маками. Этот цвет заполнил собой всё остальное, ослепил их обоих, и  что делалось вокруг, они  не замечали.  Любовь Кости к Наташе была так сильна, что казалось, надёжно охраняла  его от любого другого искушения. Наверно, то же самое происходило с Наташей.  Изменить с кем-то ей тоже казалось совершенно невозможным.

            Творчество говорят — зеркало души. Врожденный талант и воображение позволяли рисовать ей, как хотелось. К счастью, никто не пытался заставить  рисовать её «как нужно» талантливая ученица сама нашла свой почерк, свой мир тем,  язык общения и  своё место среди  непризнанных художников, где-то в авангарде. У неё была даже персональная выставка, она имела успех, работы повезли в США, там их тоже показали, несколько работ продали, но где-то что-то не склеилось, и экспорт её творчества  за океан прервался.

            Женщину не может не привлекать цвет и если она художник, то, безусловно, выберет краски. Наташа сразу отказалась от реалистической живописи, от цвета. Натюрморты, пейзажи, рисовать она даже не пробовала. В изобразительном искусстве её призванием стала графика.

            Черно-белое изображение, наверно, большинству из нас  кажется скучным, оно угнетает или раздражает. Например, у Тарковского в «Зеркале», который мешает черно-белое изображение с цветным. Наверно, черно-белое кино ему было нужно, чтобы подчёркнуть важность той или иной сцены, и этим он доводит до исступления обезумевшего, уставшего от  такой херни  зрителя, всё время, отнимая у него цвет.  Однако это творчество художника кино, и он как режиссёр вправе экспериментировать и зритель должен согласится с ним или уйти и никаких гвоздей.  Тарковский искал новые средства выражения и мало заботился о массовом зрителе. Показывая «элитарное» кино он на скандалах вокруг  своих фильмов  сделал себе имя, как сегодня бы сказали, раскрутил себя, приобрёл славу оригинального нестандартно мыслящего художника. Конечно же, после черно-белой скуки  экранных метров кино Тарковского, кадры его фильма с врывающимся в него пейзажным цветом  ничего не значащей пустяшной сцены с великолепной Маргаритой Тереховой смотрятся соскучившимся по цвету зрителем, с истинным наслаждением и сама  незначительная сцена, звучит, совсем по-другому, видимо, так  и хотел автор.

             Черно-белый цвет, им хорошо снимать сгоревшие трубы печей Освенцима, и то только потому, что иначе, наверно, нельзя. Запечатлеть это место в цвете, все равно, что солгать. Те, кто погиб в печах перед смертью стали дальтониками, как стал им, наверно, и Михаил Ромм, когда делал свой  «Обыкновенный фашизм».

            В графике черно-белый цвет имеет другую природу,  другое мышление, другое видение художником натуры и вызывает другие ощущения. Хаос, который изображала Наташа, она «прятала», чтобы все его видели, в черепной коробке. Сначала был шок, казалось тебя дурачат, было не разобраться, с чего начать, так много всего было изображено и уместилось в ограниченном пространстве. Это был как бы срез мозга человека. Человека мыслящего. Осталось набраться терпения и изучать его, постараться догадаться, о чём хотел поведать художник, зачем пытается говорить со своим зрителем  таким непростым языком.

            Наташа была  разносторонне одаренный человек, и графика для неё так и осталась увлечением. Графика кропотливый вид творчества, при Косте Наташа никогда не работала, показывала ему всегда уже готовые работы. Когда она ими занималась? Ночами, как правило, они были заняты другим, особенно в период расцвета их чувств. Она увлекалась театром, режиссурой, у неё были какие-то творческие проекты, которые она хотела обязательно реализовать, и она разрывалась на части между своими пристрастиями. Любовь к Косте  какое-то время занимала не последнее место в её насыщенной увлечениями жизни. Но, как и все остальные увлечения, она не переросла во что-то большее, хотя бы в привычку любить одного человека, а как  любое увлечение пресытило её, цвет их любви изменился, стал спокойнее и она стала оглядываться по сторонам у неё появилось время для других предпочтений и экспериментов, она пока не хотела расставаться с Костей, но уже не смотрела на него как  на солнце в окошке. И была не против других предложений. Конечно, Косте она о своём настроении ничего не говорила.

            Как-то, однажды, уже весной, уже, когда стало тепло, пригревало солнце и молодые листочки свежей зеленью украсили город, уже оставалось совсем немного до времени их встречи с Людмилой, она должна была вернуться в город, он позвонил Наташе. Он по-прежнему любил её, и хотел её видеть, хотел съездить с ней куда-нибудь за город, побродить по весеннему лесу и где-нибудь на пустом пляже, на прогревшемся песке, полежать, отдохнуть с ней, может быть заняться любовью. К телефону, который находился в коридоре коммунальной квартиры, подошла её мама. Она сказала, что Наташа подойти к телефону не может, заболела. Что-то с желудком. Костя зашёл в магазин купил минеральной воды «Боржоми», бутылку водки, конфет, печенье и поехал к Наташе домой. Мать Наташи открыла ему дверь, у неё была своя комната, она пошла к себе, а он к Наташе. Постучал в её  дверь. Она ответила ему слабым голосом, сказала, что может войти. Наташа лежала на широкой кровати, которая стояла посередине комнаты. Большое окно, в которое светило солнце, было зашторено. В комнате царил полумрак. Костя присел на кровать в ногах у Наташи.

            — Ну, что с тобой? — спросил он её.

            — Отравилась, — слабым голосом ответила она ему.

            — Я тебе водички минеральной принёс, или хочешь, выпьем водочки, хорошо очищает желудок – предложил Костя.

            — Не знаю. Мне, наверно, нельзя. Правда, настроение паршивое и слабость, может быть, поможет, — неуверенно  сказала она.

            — Конечно,  поможет, по себе знаю. Когда перепью и тошнит утром, водочка самое милое дело.

            — Дурак, я же не пила и мне похмеляться не надо, — обиделась на него Наташа. Они помолчали немного, потом она сказала: — Ладно, налей немного.

            Костя достал из серванта две маленькие хрустальные рюмки и наполнил их. Они выпили. Костя спросил её, чем она занималась эти дни.

            — Мне не хочется сейчас говорить. И водка ударила как обухом, по голове. Я, наверно, зря её выпила и мне надо в туалет. У меня кружится голова, я боюсь, что одна не дойду, завалюсь, проводи меня  — попросила она  Костю: — только сходи прежде попроси мать,  пусть посторожит  туалет, чтобы кто-нибудь его не занял.

             Костя проводил её до туалета. – Назад меня мать приведет, — сказала ему Наташа: — Иди в комнату, там подожди меня.

            Он пошёл в комнату, а её мать осталась стоять у туалета. Он опять сел на кровать. Кресло было занято  одеждой, а другое стояло у пианино, и он не стал его перетаскивать к кровати. Постель кое-как прикрывало одеяло, из-под него торчала простыня. Костя хотел поправить одеяло. Взялся за его края поднял его, встряхнул и хотел аккуратно закрыть им постель. Увидел сбившуюся простыню и  захотел перестелить её тоже. Расправил её, она была вся в пятнах свежей крови. С неё на пол упала пропитанная кровью вата. Он перестелил постель. «Менструация, — подумал Костя, — однако сколько крови» Он не стал садиться на кровать сел в кресло у пианино и стал ждать Наташу. Мать привела её в комнату и уложила в постель. Она наверняка видела пятна крови на постели, однако, наверно потому что в комнате был Костя, ничего не сказала и вышла из комнаты. Наташа дрожала, ей было холодно, лицо было серого, землистого цвета, потухшее, страдающее.

            — Ты иди, — сказала она Косте сквозь зубы, — я совсем раскисла. Поправлюсь, я тебе позвоню. Она не обратила внимания на то, что Костя перестелил ей постель. Он сказал: — Наташа, послушай, я поправил твою постель она вся в пятнах крови. «Что с тобой? Мне кажется, тебе срочно нужен врач».

            — С чего ты взял. Ты, что доктор? Завтра всё пройдёт. Мне соседка твоего приятеля, у которого я расписывала комнату, сказала, что дня через два всё пройдёт.

            — Что пройдёт? – не понял её Костя.

            — Всё, — опять повторила она.

            Костю как кипятком обожгло. Он всё понял. У приятеля соседка по коммунальной квартире работала в доме, котором она жила, дворником и попутно грешила тем, что   занималась подпольными абортами. Об этом все знали, участковый уже пригрозил ей, что посадит, но конкретно ничего не предпринимал, она приплачивала ему, и он пока не трогал её, смертных случаев не было, а если и были, то умирали не у неё на столе, а в больнице, куда как правило, сделавших у неё аборт доставляли уже без сознания. Те же  кого удалось спасти  молчали. В  помощи Клавы, так звали соседку, нуждались многие и случалось так, что к ней приходили на аборт  по рекомендации тех, кого она чуть не отправила на тот свет.

            — Ты с ума сошла. Не могла мне сказать. Нашла к кому идти за помощью. Сказала бы мне, если поздно, ну, родила, я не стал бы отказываться от своего ребенка.

            — Мне ребенок не нужен, у меня тогда рухнули бы все мои планы. Не сейчас. Я ещё ничего не успела, я должна была состояться как художник, режиссер, создать свой детский театр, альтернативный ТЮЗу, где играли бы одни дети, это было бы что-то вроде  школы-студии, была бы постоянная ротация актеров из талантливых детей, отыграв несколько лет в детском театре у меня, они могли идти дальше к Каргоцкому, поступали бы к нему в мастерскую в театральный ВУЗ, а ко мне бы приходили другие способные дети. Площадку для театра мне обещали в управлении культуры. У меня столько планов и  мне просто некогда будет нянчиться с ребенком. И ещё, самое главное, я  думала, что ты об аборте ничего не узнаешь.  Ну, коль узнал, — Наташа  замолчала.

            — Ты что замолчала, — спросил я её. Тебе плохо?

            — Да. Но я все же скажу тебе. Я не оставила ребенка ещё и потому, что не знаю чей он. Я хотела быть честной перед тобой. Не хотела, чтобы ты когда-нибудь стал сомневаться и спрашивать себя, а я ли отец ребенка. Или как вариант, кто-нибудь сказал тебе об этом.    Я не знаю, кто отец ребенка.

Костя почувствовал, как  где-то в груди  заполыхал огонь ревности. Он почувствовал обиду и, не смотря на состояние Наташи, ему захотелось ударить её. Он верил, что их любовь нерасторжима, и нет силы, которая могла её разрушить. Он думал  о её измене как о предательстве любимого человека, которое не прощают, но в то же время не чувствовал в себе уверенности, что сможет после её слов больше с ней не встречаться. И кроме того ей нужна была помощь.  Наташа могла стать ещё одной пациенткой Клавы,   из тех, кого она отправила на тот свет. Он сказал, что отвезет её в больницу, потому что знает в отличие от неё  о  квалификации Клавы и насколько опасно довериться ей и делать у неё аборт. Это всегда огромный риск  и если она хочет, чтобы её жизненные планы  осуществились, надо срочно ехать в больницу. Костя вызвал скорую помощь. Сказал, что у девушки кровотечение. Всё оказалось очень серьезно. Врач орал на Костю, считая, что это он уговорил  Наташу сделать подпольный аборт, и сказал, что она умирает и спасти её шансов мало. Если она умрет, — добавил он, тебя посадят, я об этом позабочусь, с угрозой в голосе пообещал он. За что? – спросил  врача Костя: — Я только  привёз её к вам, она не хотела ехать в больницу, псевдоакушерка пообещала ей, что до утра всё пройдёт.

            — Ну, конечно, у покойников уже ничего не болит. Где девушке делали аборт? — спросил он Костю, и тот сообщил врачу адрес. Врач, прочитав адрес, в гневе опять набросился на Костю.

            — Мы же сообщали в милицию о том, что по этому адресу делают подпольные аборты? Что ничего не изменилось? – спросил он Костю.

            — Как видите, — ответил он врачу.

            — Вы, наверно, обманываете меня, – сказал врач.

            —  Пусть проверят адрес.

            — Непременно – пообещал ему врач и исчез в операционной.

            Скоро он вышел, сказал, что потребуется переливание крови, твоя Наташа потеряла много крови. У тебя какая группа крови? — спросил он Костю. Первая группа – с гордостью сообщил  Костя врачу о своей группе крови. Ну, вот хоть чем-то будешь ей полезен. Пойдём со мной, мы сейчас перевезем её в отдельную палату, ты ляжешь на кровать рядом с ней, и мы сделаем прямое переливание крови. Может быть, твоя кровь и любовь к  этой девушке сотворят чудо и ей станет лучше. Будем надеяться. Пойдём, — повторил врач свою просьбу. Костя лежал рядом с Наташей, и его кровь от него бежала к ней, лицо у нее было бледное, неживое, наркоз ещё действовал. Периодически заходила сестра, проверяла всё ли у них в порядке.

            -Когда она придёт в себя? — спросил он сестру о  Наташе.

            — Если всё будет хорошо, к утру проснётся.

            — Костя лежал рядом с девушкой, которую любил, она была дорога ему, и то, что она ему сказала, сейчас не имело значения, кроме острой жалости к ней и надежды на то  что она выкарабкается он ничего не чувствовал и не желал. Он вспомнил, как складывались у них отношения. Они любили друг друга и, тем не менее, часто ссорились. Инициатором ссор, обычно была Наташа. Она была эгоисткой во всём, слушала только себя и с мнением другого, если ей что-то не нравилось, не считалась.

             Зимой перед новым годом они опять поссорились. Она пригласила его на спектакль, который она поставила, в нём играли дети. Это было по существу Новогоднее представление, имеющее сценарный план, у детей были роли сказочных персонажей, сюжет был незамысловат и закачивался спектакль всеобщим весельем, когда артисты объединялись со зрителями, для встречи Нового года. Под бой курантов зал пел новогоднюю песню, которую сочинила Наташа. Костя не мог переломить себя, переломить свою взрослость, превратиться в ребенка и чувствовал себя не в своей тарелке, среди этого всеобщего веселья. Он не стал дожидаться окончания спектакля, после которого у  Наташи намечался «разбор полетов» с актерами её театра, ему опять пришлось бы ждать. В общем, он ушёл, написал ей записку, что позвонит. Он выходил из Дома культуры и встретил знакомую Наташи, похожую на цыганку, совсем молодую красивую девушку.  Где-то, наверно, на таком вот спектакле  она познакомилась с Наташей и привязалась к ней, Наташе всегда нравилось кем-то руководить, был  Миша, шефство над которым она осуществляла какое-то время, теперь вот была Марина. Она училась на первом курсе  того же института, в котором учился и Костя. Правда она училась на дневном отделении, а  Костя  перевёлся на вечернее отделение, поэтому в институте они не встречались.  Марину, он уже видел с Наташей. У неё дома  они даже как-то надрались, Марина была с бой-френдом, парнем  на несколько лет старше её. Ему, наверно, было лет двадцать пять. У  Кости была черта, не красящая его, но бороться с ней он был не в силах, потому что в основном, она проявлялась, когда он напивался и терял самоконтроль. Костя не был однолюбом, но теперь, когда  Наташа прочно заняла, как ему казалось, незаменимое место в  его жизни и право быть единственной и неповторимой он не хотел никого другого, даже если такая возможность представлялась Правда, такой стереотип поведения не срабатывал, когда  он пьянствовал.  Для него в таком состоянии было неважно, присутствовала Наташа или он пил без неё. Тогда он терял контроль над собой, забывал обо всем на свете, и любовь к художнице тонула в стакане, если рядом оказывался кто-то, кто согласен был оказаться с ним в одной койке. Тогда, у Наташи, не смотря на то, что Марина была с бой-френдом, Костя несколько раз выходил с  ней на лестницу «покурить». Там они целовались. Бой-френд что-то почувствовал и тоже стал выходить с ними на лестницу. Бой-френд был  спортсмен, самбист, он хмуро смотрел на Костю, подозревая плохое, раздумывал, дать Косте в репу сейчас или потом, чтобы отстал от  Марины.

Скоро почти ежедневно  они стал встречаться в институте. Марина, обычно, сидела на подоконнике на лестнице, курила, и ждала Костю, видимо, изучила расписание  его занятий. Они здоровались, Марина начинала о чем-то его расспрашивать и своим поведением  всячески подчеркивала, что хотела бы перевести знакомство с Костей во что-то другое, дружбу, которая привела бы  их в постель. Она не то что бы не давала  Косте прохода, но всё время маячила у  него на горизонте.

В институте, у Кости в его группе, был приятель, Валера, у него была своя машина, «Запорожец», машина не очень элегантная, обогревалась керосиновой печкой, поэтому в салоне всегда пахло керосином, но ездила исправно, а это было главное по тем временам. Валера был очень кампанейский, свой человек, у него водилась деньги, он был большой любитель пива и вообще всякого застолья, веселых кампаний и развлечений с девочками,  Костя проводил с ним много времени вместе. Довольно часто по  вечерам, вместо занятий в институте, они устраивались попить пивка в пивной под Думой. Была когда-то такая пивная на Невском проспекте.  Там не продавали  пива в розлив, и поэтому может быть, не было такой грязи, какой славились другие пивные. Обычно здесь подавали холодное, запотевшее бутылочное пиво «Московское» и сушки. Иногда баловали раками или креветками.

 Как-то по уже сложившейся традиции  Костя с Валерой отметились в пивной, а потом  пошли на занятия в институт. Они учились в Ленинградском финансово-экономическом институте. Собирались стать крупными экономистами, как А.Вознесенский, его именем был назван институт. Но скоро поняли, что это невозможно, так как очень любили пиво и очень много времени посвящали ему, вместо  того, чтобы изучать экономику снабжения и сбыта, страны развитого социализма, удивительное изобретение коммунистической системы хозяйствования, что-то вроде карточной системы. Оказалось, правильно делали, что пили пиво и не забивали себе голову этой ерундой. Вроде той ерунды, которую изучают теперь и называют капиталистическим рынком.

            Учиться в тот день они  не стали, в класс не пошли, стояли, курили на лестнице, ждали приятельницу Валеры из  их группы, чтобы взять с собой  и поехать к Косте  домой вместе делать курсовик. Так он с ней договорился, ну, а на самом деле продолжить разминку, ту, что мы начали под Думой. И тут к Косте  подошла Марина, с которой они    теперь встречались часто.

            — Откуда? Куда? — спросил  её Костя.

            Что она могла ответить? Сказала, что была на лекции, на потоке, теперь она  собирается в библиотеку института почитать, но если есть  предложения, самоподготовку в библиотеке института она может отложить  на завтра. У  Кости не было намерения приглашать её к себе домой. Однако Валера, увидев  красивую девочку, уже загорелся и сказал, что Марина, если хочет, поможет переписать Косте курсовик, так будет лучше, интересы дела, прежде всего. Помощь младших старшим не пропадает для них даром. И улыбнулся своей неподражаемой улыбкой, окутав себя непроницаемым облаком дыма.  Костя сказал Марине, что переписывать курсовик, они будут у него  дома. Если она не против такого предложения  они возьмут её с собой. Марина с  радостью согласилась.

            Пришла Нина Калинина, подруга Валеры.  И они поехали к Косте. Он с Костей пил пиво, тем не  менее, спокойно сел за руль. По пути они взяли сухого вина, пива, плавленых сырков — отличная закуска  и дешево, и в предвкушении застолья и общения с приятными спутницами, что будут рядом с ними, они летели на «Запорожце» по булыжной Садовой, как будто участвовали в гонках Париж-Монте-Карло. Обогнали несколько трамваев, у Никольского собора проехали перекрёсток  на красный свет, полетели дальше, обогнули Покровский садик и были у дома. Валера резко затормозил, как и положено настоящему гонщику. Вспугнул голубей и бабку из квартиры Кости, которая шла из мясного с кошелкой, из неё торчали хвосты какой-то дешевой  рыбки для любимой кошки, и себе на уху. Сын жил отдельно и не баловал старушку мать. Она жила на колхозную пенсию 14 рублей в месяц. Это, как сейчас 1000 рублей.

            Мы пили день и весь вечер, Калинина и Марина почти не пили, но сидели с нами. Старались одни мы с Валерой. Машину он сначала решил оставить у меня под окнами, но, не надеясь на мой чуткий сон, и подумав о неудобствах коммунальной квартиры и то, что  тогда придется трахаться  вчетвером в одной комнате, о том, чтобы устроить промискуитет не могло быть и речи, решил ехать с Калининой к заливу, за Кировский стадион. Я его уговаривал не делать этого, предлагал остаться с подругой у меня, но у Валеры была молодая жена и маленькая дочь, к ним  надо было тоже поспеть. У него были грандиозные, невыполнимые планы, но он привык брать намеченные рубежи. Поэтому они с Калининой все же уехали. Мы остались с Мариной. Я был пьян и она могла уйти даже не попрощавшись со мной. Она осталась. Моя совесть утонула в вине, там же, где и страстная любовь к моей Наташе. Ах, Марина!  Она была такая молодая, чистая, нежная. Утром она привела всё в порядок, вымыла посуду, подмела пол и мы пошли с ней на остановку трамвая. Она поехала учиться в институт, а я на работу.

            Я лежал подле Наташи и отдавал ей свою кровь. Я  подумал, что мы с ней квиты, так как  похвастаться своей верностью я тоже не мог.  В очередной  раз зашла медсестра, с ней был доктор, тот, другой из операционной, видимо, ушёл домой. Доктор поколдовал над Наташей, она по-прежнему не приходила в сознание, и сказал медсестре, что кровотечения нет, состояние стабильное, больная скоро придёт в себя. Сколько крови отдал реципиент? — Спросил он медсестру. Граммов триста, — сказала она.

            — Как вы себя чувствуете? — спросил меня доктор.

            — Вроде нормально.

            -Голова не кружится, слабости не ощущаете?

            —  Нет.

            — Тогда вот что. Мы возьмём у вас ещё граммов сто крови. Это не опасно. Вы, молодец, может быть, именно ваша кровь помогла больной. Если так дело пойдёт и дальше она скоро придёт в себя. И самое главное будет жить. Теперь в этом есть уверенность.

             — Спасибо доктор, — сказал я.

            — Это вам спасибо голубчик. Выручили и нас и свою подругу. Вот что делает любовь, какой обладает силой; кровь   любящего свою подругу реципиента,  в  отличие от донорской, обладает особой энергетикой жизни, а значит особыми свойствами, — доктор улыбнулся.

             В его шутке чувствовалось, облегчение  и даже радость от того, что всё закончилось благополучно и опасность уже позади.

            — Но то, до чего вы довели её непростительно. Не делайте больше так. Думали, наверно, только о своём удовольствии. О  подруге не  думали, не думали, что от вашей  любви она может умереть. Надо было предохраняться.  Хотя теперь, если всё будет хорошо и она выздоровеет, этого делать больше не надо.

            — Почему доктор?

            — Потому что теперь она не сможет стать матерью, даже если захочет. Я не знаю, кто виноват больше. Акушерка, которая чуть не погубила её, оставила без надежды на материнское счастье или вы со своим преступным  безразличием к репродуктивному будущему своей подруги.

            — Вы скажете Наташе об этом?

            —  Конечно. Должен сказать.

            Доктор постоял, помолчал, повернулся к выходу. — Где-то, через  час,  мы отпустим вас. Всего вам хорошего, —  пожелал мне от дверей доктор, склонил в поклоне голову и вместе с сестрой вышел из палаты.

            Утром я  заехал в больницу,  к Наташе посетителей не пускали, и мне ничего не оставалось делать, как только обратиться в справочное. Здесь я спросил как дела у Наташи. Мне сказали, что состояние удовлетворительное,  больную перевели в общую палату. Дни  посещения родственников среда и пятница. Это была вся информация. В принципе мне было и этого достаточно. Теперь я знал, что самое страшное позади и отправился на улицу Коломенскую к Клаве,  благо это было недалеко, от Мариинской больницы, где лежала Наташа. Я не знаю, зачем я пошёл к ней, что хотел от неё услышать. Меня гнала к ней злоба, бесполезная, не рациональная ничего не дающая, я шёл к ней разве только для того, чтобы каким-то образом наказать её. Но как? Бить её. Сделать ей больно, чтобы она мучилась, как мучается сейчас Наташа. Нет, это было не по мне, унизительно, противно; я не знал, что  делать в этой ситуации. И шёл, надеясь, на то, что на месте что-нибудь придумаю. Ни на улице, ни во дворе  Клавы не было. Её трудовой инвентарь   стоял у водосточной трубы, рядом с входом на лестницу, которая вела  в её квартиру. «Значит, она дома», — подумал я с мстительным удовольствием. Поднялся на лифте к ней на пятый  этаж, позвонил в квартиру. За дверью слышалась пьяная ругань, звуки саксофона. Потом кто-то пошёл открывать дверь.  Открыл дверь Адик, лилипут, её сосед по квартире, в руках  он держал свой саксофон. Он засмеялся, увидев меня.

            -Ты чего так рано, похмелиться негде, заходи, мы с Клавой как раз бутылочку водки осваиваем. Так и быть и тебе нальем. Почему хорошему человеку не налить, — сказал он.

            — Я не похмеляться, я к Клаве по делу.

            — Странно, — он опять засмеялся, — в основном, к ней шлюхи шастают, залетят и к ней. Она выручает. А ты, какое место лечить будешь? Она баба способная, триппер травками лечит. С тебя она  недорого возьмёт, слабость к тебе питает, вот, говорит, выебал бы, на седьмом небе от счастья была бы.

            —  Я спросил Адика, — мой приятель дома? А где ему ещё быть?  На заработки уезжать ему ещё рано. Вчера соседку с нижней квартиры, Светку, привёл, вот наверно ебет, пока не выходили. Да, знаешь, художница, с которой ты приходил, она ему  комнату расписывала, приходила к нему  опять, потом Клава её пользовала. Я прошёл на кухню. За столом покрытым клеенкой, он стоял в центре кухни, сидела расхристанная и уже пьяная Клава.

            — Кого я вижу, — радостно  приветствовала она меня, — моя любовь, ты пришёл, чтобы трахнуть тётю Клаву. Я ждала тебя. Водочку сейчас допьем и освежим стол. У меня закуска хорошая. Холодец. Вчера ножки свиные достала, студень весь вечер варила,  поставила за окно, тепло, думала, не застынет. Нет ничего. Сейчас попробуем.

            Я чувствовал, как кипящая во мне злость  ищет выход. Я должен был за что-нибудь уцепиться, чтобы моя злость пролилась и ошпарила Клаву, растопила бы её пьяное блаженство.

            — Что ты Адик про художницу мне сказал? – спросил я  лилипута.

            — Клава насторожилась. А что он тебе сказал? — уже меня спросила  она.

            — Что ты девчонке аборт сделала и отправила её домой умирать. Сука ты. Она умерла, — чтобы напугать её, соврал я.  Вот, пришёл тебе сообщить об этом. Сама пойдёшь сдаваться или дождёшься, когда  за тобой приедут? Она перед смертью сказала, кто ей делал аборт.

            — Не я! Не я! —  испуганно  заорала Клава. Твоя подруга, блядь, с моим соседом Толиком, твоим приятелем, трахалась. Залетела, а я здесь причём? Он просил за неё, я отказалась.- Она  заревела, налила себе полстакана водки и запила ею пьяные слёзы. — Я не  чистила её, пусть не врёт, я только стимулировала травкой у неё выкидыш. Я отопрусь от всего. Я даже денег с неё не  взяла, твоя девица боялась, что ты узнаешь, на всё была готова. Поэтому если какой-то коновал погубил её, то ищите его.

            — Ты эти сказки оставь для милиции.

            — Богом клянусь. Не я её погубила.  Я смотрела её, у неё всё было чисто.

            — Ты Бога оставь в покое, как у тебя язык поворачивается на него кивать. Знаешь, что сказал царь Соломон: «всякое дело Бог приведет на суд, и все тайное, хорошо ли оно или худо». Так что если взяла на душу тяжкий грех жди теперь суда. Бог рано или поздно найдёт для тебя судью, смерть девушки не останется без отмщения. Кирпич на голову упадёт или умрёшь от пьянки.

            — Не каркай. Что теперь говорить, если твоя девушка умерла, уже её не вернуть. Давай лучше выпьем. Помянем её. Ей надо было осторожней быть с мужиками.

            — Почему с мужиками. Во множественном числе.

            — Да потому что твоя художница та ещё штучка. Царство ей небесное, — перекрестилась Клава.

            — Перестань креститься, она жива, я хотел тебя напугать, чтобы ты  тряслась от страха, а тебя хрен прошибешь. Завтра трясущимися руками уже кому-нибудь опять будешь аборт делать.

            — А как жить тогда, если завязать. Пиз.. подставлять я уже старая. Ты же не хочешь, бесплатно дам. Пришлось заняться тем, на что есть спрос. В деревне у бабки повитухи выучилась и роды принимать и вызвать  выкидыш и если очень надо и аборт сделать. У меня дочка дура, её надо содержать, есть другие расходы. Деньги откуда брать? У меня чулка нет. Ничего не скопила на старость. Так что войди в моё положение. А свою подругу бросай или у тебя скоро рога вырастут.

            Клава  уже оправилась от страха и опять радовалась жизни.

            — Адик, позвала она  лилипута, куда ты спрятался, не бойся, он не будет меня бить,  мы всё уладили. Правда, мой хороший? — спросила меня Клава, — давай выпьем за то, что всё хорошо кончилось. Так и должно было случиться. У меня рука лёгкая. Видишь, жизнь не сложилась, за чьи-то грехи маюсь. А могла стать хорошим врачём-гинекологом, на худой случай фельдшерицей, — она гнусно, хрипло засмеялась. Так, что мне захотелось откашляться. Деньги гребла бы лопатой.

            -Ну, ты и так во дворе неплохо гребешь лопатой, — подколол я Клаву

            — Так это не те фантики. Это макулатура на неё разве что иногда, если её соберешь достаточно, можно книжку какую-нибудь купить дефицитную. Вот Горького «На дне» купила, говорят хороший детектив, «Анжелика, маркиза ангелов».  У меня много книг, которые я за макулатуру купила для дочки, да она читать не умеет. Мои постояльцы, суки, знают, что она не заметит пропажу, воруют у неё эти книжки. Я иногда с рынка  пускаю черножопых, сдаю им угол, они учатся здесь в Ленинграде, в  институте советской торговли, и торгуют на рынке цветами, Марат и Казбек, ты их знаешь. Баб в институте еб.. всех подряд. Вместо цветов им книжки дарят. Барышни интеллигентные, зачем им белые, осыпающиеся, завявшие хризантемы, они книжки читают, про любовь. Жалко Казбек,  своровал у меня книжку хорошую, «Казанова», вот я тебе скажу был ёб…  Казбек барышням её подсовывает, чтобы почитали, завелись, а после еб.. их. Знаешь, Адик он же в цирке работает со своими лилипутами. На саксофоне с какой-то джазовой певичкой выступает под куполом цирка, по канату ходит и играет на саксофоне, а она поёт «Лунный вальс» Дунаевского. Смелый какой. Да? Адик не лилипут. Просто Фира Наумовна, его мать, долго скрывала беременность, растущее пузо прятала, носила тесные платья, и прижала ему головку бедному в  утробе. Так всё в порядке, только с ростом вот заковыка вышла. Не вырос. Остался маленьким. Всего один метр и пятьдесят три сантиметра. Парнишка не в мать, сумасшедшую дуру, оказался талантливый. Фира, когда он подрос, разменяла квартиру, решила жить отдельно от него, и он оказался в нашей коммуналке. Мать не любит Адика с рождения, его  маленький рост ей постоянно напоминает о тайном грехе, за  который Бог покарал её, грех воплотился, стал явным, позорит её через сына, который не вырос, остался маленьким. Она изуродовала ему жизнь.  На этой почве она свихнулась и периодически попадает в дурдом. Адик жалеет мать и выполняет все её прихоти,  и по-прежнему боится её, когда она сердится. Он не чувствует себя с ней взрослым, вот пошёл у нее на поводу потерял квартиру. Есть такая пословица: «маленькая собачка до старости щенок» — это про Адика он и в жизни такой. Маленький, добрый, беззащитный. А какие Адик сочиняет стихи. Вот, послушай, мне недавно прочел: «Я лежу на чужой жене, одеяло прилипло к жопе, я строгаю детей стране, назло буржуазной Европе». Хорошо. Да? Ты знаешь, что у Адика  свадьба?  Завтра. Жену я ему подобрала. Хорошая девочка. Марат и Казбек хвалят, говорят, ты Адику хороший подарок сделала. Девушка добрая во всех отношениях. — Клава засмеялась: -Ты приглашен. Приходи. Будет весело.

— Кем приглашен? Что ты выдумываешь? Адик мне сейчас ничего не сказал, – возмутился её враньем Костя

 -Не приглашал,  сейчас пригласит, — невозмутимо ответила ему Клава, — он и о свадьбе своей от меня узнал.

— Слушай, Клава, кончай пиз ….

— Ты что, правду говорю. Я познакомила его с Надей, тоже дворник, в соседнем доме. Он, как и  мои чурки, Казбек и Тимур, попробовал её. Понравилось. Прямо тает от желания с ней трахаться постоянно, а сказать, что хочет жить с ней, стесняется. Он любит больших, нормальных женщин. Он только роста маленького, а  инструмент у него для любовных утех, ого-го, многие мужики хотели бы такой иметь. Я Надьку давно хотела к кому-нибудь пристроить, шлюха ведь съеб…. или заразу какую-нибудь неизлечимую подхватит,  если с таким чурками, что у меня живут будет трахаться. У русских на блядей денег никогда нет, а эти черноножопые всегда при деньгах. А тут, когда мужик под боком может немного поутихнет, все-таки какой ни есть, а муж. Адик не пьёт и не курит, деньги неплохие зарабатывает, ничего что еврей, другой русский хуже еврея. Жмот, пьяница, вор. У меня муж был такой. С его наследством до сих пор мучаюсь. Вот моя  дочь из интерната для умственно отсталых детей скоро  выйдет, ей уже четырнадцать, что мне с ней делать, куда пристроить. Не знаю. — Клава на какое-то мгновение замолчала, налила водки себе и мне выпила, прогнала невеселые мысли, и как ни в чем не бывало, увлеченно продолжила свой рассказ: — Да, так я Надьке  всё про Адика выложила, сказала какой он хороший, тем более она   в постели с ним уже была, представление о нем, как о мужике у неё  было, поэтому на моё предложение, не раздумывая, согласилась. Сказала, что ей и самой надоела по мужикам ходить. Адик ей понравился. Ничего, что маленького роста. У неё знакомый сапожник,  на заказ, обувь ручной работы делает. Он каблуки высокие для обуви Адика приделает и жених будет что надо, невесте по пояс или даже выше. Уже неплохо, — Клава опять загоготала своим скрипучим смехом: —  В общем, я их сосватала. Адик стал было кочевряжиться: надо подумать, пожить просто так, убедиться в подлинности чувств. Ну, я ему мозги вправила. Сказала, что особо выбора у него нет. Или Надежда или его лилипутки. Он неглупый паренек, поэтому согласился на брак с Надеждой. Адик, — позвала она своего соседа: — Иди сюда дело есть.

            Адик играл на саксофоне у себя в комнате, но Клаву услышал. Вышел на кухню, продолжая играть. Вынул из губ мундштук  инструмента, спросил её: Чего тебе?

            — Вот, —  показала Клава на Костю, ты на свою свадьбу  его не хочешь пригласить? Всё- таки не один день знаете друг друга. Он часто бывает у нас здесь, приходит к своему приятелю. Ему будет приятно поздравить тебя с такой знаменательной датой.

            — Адик, — перебил  Клаву Костя: — Я не напрашиваюсь, это инициатива Клавы, хотя не скрою, мне приятно узнать о таком важном событии в твоей жизни.  Клава сейчас рассказала о тебе столько замечательного. Я и не знал, что ты такой отважный,  почти каждый день рискуешь жизнью, ходишь по канату под куполом цирка, и при этом  играешь на саксофоне. Это же уму непостижимо. Как это возможно?

            — Это, она тебе рассказала такую чепуху? – Адик засмеялся: — Наверно, ей в пьяном сне приснилось, когда она спала  у нас в цирке, привела дочку и сама всё представление  клевала носом. Что она могла увидеть? Я не хожу по канату  с саксофоном под куполом цирка. Там ходят по канату другие, а мы с Эллочкой  выступаем,  когда меняются номера, заполняем паузу. И всё. Если хочешь, приходи, будут все свои, ты почти всех знаешь. Справлять свадьбу будем дома, в ресторане дорого. Не хочется выкидывать  на ветер деньги. Казбек и Тимур купят на рынке  мясо,  фрукты, овощи. Клава будет шеф-поваром, ей кто-нибудь ещё поможет. Справимся. Так что приходи.

            -А все свои, ты имеешь в виду артистов, с которыми ты работаешь в цирке?

            — Нет, что ты. Я не хочу скандала, истерик. Там не должны знать о моей свадьбе, я ведь с Эллочкой, так сказать, ну, трахаю её. Если она узнает, меня выгонят из цирка, я останусь без работы. Нет, будет всего человек десять, пятнадцать. Да и здесь просто негде устраивать многолюдное застолье. Ладно, я пошёл. Надо разыграться, сегодня я работаю. Алик повернулся и ушёл к себе в комнату.

            — Ну, что? Я же сказала, что он тебя пригласит, — напомнила  Косте про своё обещание Клава, когда Адик ушёл.

             — Однако. Я пришёл разобраться с тобой, а получил приглашение на свадьбу – несколько растерянно сказал Костя.

            Клава рассмеялась: — Мой хороший, тетя Клава любит тебя, а ты на неё с кулаками. Не надо. Давай и дальше  жить дружно. Твой приятель так долго топчет Светку. Иди, скажи ему, что если  он не отпустит её, припрётся её жених. Он знает, что Светка изменяет ему, а уйти, бросить её, не может, любит, боготворит эту молоденькую потаскушку. Придёт разбираться. Я не хочу после драки за ними убирать кровавые сопли. Пусть идёт на х.. к нему. Вот выпей на посошок. Клава налила мне  в стакан водки.

            В свете полученной новой информации, у  Кости, у самого  появились претензии к  его приятелю. Он постучал в дверь его комнаты.  Никто не ответил. Костя постучал ещё, не дождавшись ответа, решил, что  объяснится с приятелем, завтра на свадьбе. Захлопнул за собой входную дверь в квартиру и поехал домой.

            На следующий день  Костя не поехал в  дворец бракосочетания, где расписывались молодые, эта убогая унылая церемония под свадебный марш Мендельсона, где дежурный депутат из райсовета произносил раз и навсегда заученные слова, поздравлял молодых с законным браком и улыбался, не имея актерских данных, вымученной улыбкой, желал  сочетающимся в браке счастья, отпугивала его от этого места, где узаконивалось счастье   вновь созданной супружеской пары.  Церковные церемонии бракосочетания были ближе ему своей театральностью, пышностью убранства церкви, обилием сусального золота иконостаса, сверканием хрусталя люстр,  в которых преломлялись огоньки множества  горящих свечей. Пение церковного хора и речей священника, которые были непонятны ему,  напоминали заклинание шамана и производили гипнотический эффект, не только на сочетающихся браком, но и  на всех присутствующих  в церкви. Церемония  бракосочетания превращалась в  некое таинство. Здесь Бог благословлял молодых и разрешал им  трахаться вволю, теперь они могли не оглядываться по сторонам, что там государство, если плодиться и размножаться им разрешал Сам  Господь Бог.

            Костя явился прямо на свадьбу, которая была уже в разгаре. Он подарил молодым комплект постельного белья, большой дефицит, ему он достался от приятеля тот жил у него и служил в оркестре Военно-медицинской академии. Он как-то принёс оттуда много разного белья. Солдатские рубашки, кальсоны и постельное бельё. На белье стоял штамп клиники академии, тем не менее, когда он сдавал белье в прачечную никто не придирался к такой мелочи и почему бельё с казенной меткой не спрашивал. Костя подарил молодым новый не стираный комплект белья. Хотел подарить Адику кальсоны с рубашкой, вместо пижамы, но потом раздумал. Клава увидела Костю, уже пьяная, обрадовалась, запричитала, — Наконец-то пришёл, мой хороший, мой голубчик, а мы тебя ждем, я всё расстраивалась, что тебя нет. Пришёл, садись рядом с тетей Клавой. Сейчас мы выпьем, и будем кричать горько, и смотреть как молодые целуются, завидовать им.

              Костя осмотрелся, за столом сидело человек пятнадцать приглашенных на свадьбу. Как и полагается,  во главе стола сидели жених и невеста. Правда, сейчас за столом сидел один Адик, невесты рядом с ним не было. Костя подошёл к нему вручил ему свой подарок, поздравил с бракосочетанием, спросил, где невеста, он хочет видеть её рядом с ним, чтобы ей тоже пожелать счастливого и долгого брака. Адик кисло улыбнулся, сказал, что невесте сегодня нездоровиться, — Вот не повезло, представляешь, у неё месячные, она мучается, сейчас пошла к Светке вниз у неё есть ванная, пусть подмоется. Скоро придёт. Ты садись. Закуси, выпей. Садись куда хочешь.

            Костя посмотрел на Адика как на сумасшедшего, рассказывать  о невесте такие интимные подробности, но он был трезв, разве что немного нездоров. Вид у него был не жениха,  какой-то подавленный, нерадостный. Матери Адика за столом не было. Костя спросил его, где она. Он сказал, что мать  как всегда, в это время весной её прихватывает, в больнице.

            — А чего ты такой кислый? Или мне кажется? — спросил  его Костя, — У тебя сегодня свадьба, улыбка не должна сходить с твоего лица, может быть, это самый счастливый день в твоей жизни. А месячные у твоей подруги жизни не будут вечно, пройдут, и будешь трахаться досыта. Ты из-за этой проблемы наверно страдаешь?

            -А, — махнул Адик рукой, — Не только. Есть и другие, но об этом как-нибудь потом. Присаживайся за стол. – пригласил меня на свадебный пир Адик.

             Я посмотрел за столом было несколько пустых мест. Толик, мой приятель, сидел рядом со Светкой, молоденькой  шлюшкой с  первого этажа. Это к ней, по словам Адика, ушла его, теперь уже жена. Рядом пустовало место и я сел рядом со своим приятелем.  Я спросил Толика, что за люди сидят за столом. Я никого не знаю кроме участкового милиционера и Клавы.

            -Да, не бери в голову, — ответил приятель, — это в основном знакомые Томки, жены Адика, и Клавы. Адик кроме нас с тобой и Светки  никого больше не приглашал, ну, ещё этих черножопых, Тимура и Казбека, они помогли ему с продуктами.

            — А где они? За столом их нет, — спросил я приятеля.

            — Были, куда-то исчезли, наверно, сейчас придут, — сказал Толик.

            В пьяной компании, сидящей за свадебным столом, не было, единства в отношении к свадебному мероприятию. Каждый был сам по себе. Не было управляющего начала, кого-то вроде тамады. Тосты произносились стихийно и невпопад, сидящие за столом, не ждали очередного тоста, не жаждали приветствовать молодых, а жадно хлебали водку, забыв, по какому поводу они в этом доме. Иногда кто-то вспоминал зачем он здесь и начинал кричать горько, призывая других поддержать его, сидящие за столом начинали кричать горько и звать невесту: «Томка, иди сюда, покажи всем как ты любишь Адика», — скандировали они, ожидая появления жены Адика.

             За свадебным столом Костя просидел больше часа, а невеста, то бишь жена Адика, так и не появилась. Не возвращались за стол и жители Кавказа, постояльцы Клавы. Адик сидел  во главе стола, забытый всеми и гостями и  молодой женой. Ему было бы наверно легче, если бы он был пьющий человек. Шампанское бы немного развеселило его. Но он был человек непьющий, кроме того у него была свадьба и он хотел прочувствовать это событие до конца, оставаясь трезвым. Он, как и все сидящие за столом, ждал  свою жену. Светка не выдержала, сказала Толику, что посмотрит, где застряла Тамара. Притащит её сюда. Адик извелся  ожидая её. «Вот, сучка, — выругалась она. Встала из-за стола, подошла к Адику , сказала, что сейчас приведёт Томку: — Сколько можно подмываться? — пьяным голосом, возмущенно спросила она Адика. Он пожал плечами и улыбнулся улыбкой Пьеро. Когда Светка ушла, Толик наклонился ко мне и сказал, что чувствует, здесь что-то не так. «Эта блядь, — сказал он про Тамару, — кажется, сейчас ставит Адику рога.

            — Ты, что? – не поверил ему Костя, — в такой день и потом у нее течка.

            — Кто тебе сказал? – спросил его Толик и засмеялся.

            — Адик

            — Это Томка, блядь, лапшу ему вешает на уши, её такая проблема, если она кого-то захочет, не остановит. Ты не читаешь Есенина.

            — Причем здесь поэт? — с недоумением спросил я приятеля.

            — Ну, как же это он написал: «…подсмотрел я ребяческим оком: лижут в очередь кобели истекающую соком суку». В такой день не могла потерпеть. У меня  есть подозрение, что сейчас её еб.. черножопые. Ни Тимура, ни Казбека до сих пор нет. Тебе не кажется подозрительным, что на свадьбе одновременно отсутствуют  квартиранты Клавы и невеста.

            — Да, ладно, тебе  придумывать небылицы.

            — Это не небылица. Они мне всё время дорогу переходят, Светку еб…тоже. А сейчас Адика унижают. Обижают его, спрашивается за что? Для этих  черножопых тварей нет ничего святого. Они к русским относятся как быдлу и еб.. нас всех, а мы терпим. Я  сейчас пойду к Светке, и посмотрю, чем там  у неё Томка занимается. Засеку черножопых сам их оттрахаю. Надоели мне эти постояльцы Клавы с Кавказа. Дикий народ. У них одни инстинкты и в голове и не одной извилины. Надо призвать к порядку черножопых  попытаться привить им хотя бы кулаком чувство уважения к русским, и вообще к народу, стране, которую  весь советский  Кавказ используют вроде дойной коровы.  Доят, а взамен ничего не дают. Русские самая униженная нация в так называемой братской семье народов. Деньги текут на Кавказ рекой, там поднимаются города, создается промышленность, процветает земледелие. Сколько они выращивают винограда? Виноделие приносит им  огромные доходы, и все они остаются в республиках, ничего не перечисляется в центр.  А мы, русские,  загибаемся, сельское хозяйство убыточное, на трудодни из-под палки много не заработаешь. Люди бегут из деревни. Раньше убегали на целину мечтали там разбогатеть, да пролетели, рекордный  урожай 1953 года не повторился, целина один только раз накормила страну, потом пошли неурожаи, теперь деревенщина из центральной России бежит в Москву, домой в нищету возвращаться не хотят. Скобари из Псковской губернии, и крестьяне из губерний Северо-Запада, побывавшие на целине, оседают в Ленинграде. Ты знаешь, что только по оргнабору,  с начала  шестидесятых годов, когда в стране развернулось массовое строительство жилья, везде стали создаваться Черемушки, в Ленинград ежегодно завозят по 50 тысяч неотесанных, неграмотных крестьян, они строят,  вроде как нам, коренным ленинградцам, жильё. Только получают это жилье по разнарядке, по которой львиная доля построенного жилья достается этим неотёсанным крестьянам. Они превращаются в горожан со своей крестьянской психологией, привычками, клопами, невежеством и другими подобными достоинствами. В Ленинграде после войны было 1,5 миллиона человек. В своем большинстве коренные ленинградцы. Это был особый сорт людей со своим менталитетом и прежде всего огромной культурой. Ленинградцев всегда узнавали в других городах страны, они всюду несли с собой культуру и были образцом воспитанных людей. И вот в город, по-прежнему,  каждый год завозят по 50 тысяч человек деревенщины, и  он превратился в большую деревню, где плюются на улице и в доме, ругаются матом, поскольку это язык плебеев, другого они не знают и могут выражаться только на матерном. Город превратился в помойку, теперь в нём  царит серость и скотство. В результате такой политики, мы, коренные ленинградцы, остались в меньшинстве, и чистота менталитета коренных горожан подвергается серьезной коррозии.

            Всего этого можно было бы избежать если бы мы не кормили Кавказ, а направляли бы деньги в село, чтобы оттуда не бежали люди. Численность крестьян в нашей стране, с её огромными просторами пригодными для землепользования, всегда должна на существенную величину превышать численность горожан. Финансирование села  стабилизировало бы этот процесс. Крестьяне стали бы жить не хуже горожан и не стремились в город за жар-птицей, если бы их жизнь отличалось от городской, разве что квалифицированным  крестьянским  трудом и культурой. Ну, с культурой  дело поправимое,  её со временем можно было бы подтянуть. А  во всём виноваты черножопые и политика государства, они никогда не будут с нами. Россия воевала с Кавказом триста лет и силой подчинила его себе, принудила жить вместе. Но этот дикий народ никогда не будет ручным, он как волк не будет лизать руку, будет стремиться вырваться из капкана, куда эти народы попали по воле русских. Их надо отпустить с Богом. Россия только выиграет от этого. Толик замолчал.

            — Ты не бушуй, успокойся, может быть, всё не так страшно. Ты, кажется, преувеличиваешь. Хорошо, что тебя никто не слышит. Тебе бы не поздоровилось. Ты не заговаривайся. КГБ не дремлет.

            — Да, хер с ним, с КГБ. Что, Клава побежит на меня стучать?

            -А почему бы нет. Дворники всегда были надёжным резервом этой организации. Кроме того, наверно, они ей за такую интересную информацию отстегнут на бутылку.

            -Ладно, сегодня больше не буду, трендеть, сегодня у Адика праздник, а он грустит. Надо выручать соседа вернуть ему неверную жену – сказал Толик.

            — Пойду, проверю, чем занимается его жена. Если с ней развлекаются черножопые, надаю им по жопе я.  Видишь, стал говорить стихами – засмеялся Толик, — Ты тоже не грусти, я сейчас вернусь – сказал он. Встал из-за стола и пошел искать жену Адика.

            Пьянка по-поводу свадьбы Адика продолжалась, не смотря на продолжительное отсутствие на свадьбе  его жены. Никто не всполошился, никто не пытался организовать её поиск Может быть, постояльцы  Клавы с Кавказа устроили, розыгрыш, и понарошку украли жену Адика, и теперь ее надо было искать, найти и за выкуп вернуть  неутешному в горе супругу?  Кавказцев не было и наверно их можно было бы поэтому  подозревать в устройстве подобного розыгрыша.  Костя посмотрел на участкового милиционера. Кому как не ему можно было поручить  розыск жены Адика. Больше делать вид, что супруги нет, что она подмоется и сейчас появится  не было смысла. Милиционер сидел с Клавой обнимал её за плечи и что-то мурлыкал ей на ухо. Она млела от счастья. Оба были уже крепко пьяны. Участковый был дядька, лет пятидесяти с красной рожей, опухшей от постоянной пьянки, нос у него был сизый  из-за синих прожилок лопнувших сосудов, не выдержавших постоянно высокого давления в организме милиционера. Он полез было целоваться с Клавой, но  Костя  сорвал это его намерение и спросил участкового о том,  что он думает по-поводу исчезновения невесты. Тот уже плохо соображал, но всё же суть вопроса дошла до него: — А чего я думаю, — громко икая, сказал он. Ничего не думаю. Придёт никуда не денется. У них с Адиком брачная ночь впереди, разве сбегают от такого удовольствия, — икнул он опять.

            — А может быть  чучмеки, жильцы Клавы,  украли её в шутку,  такой розыгрыш на свадьбе не редкость. Будут требовать за неё выкуп.

 Милиционер был крепко пьян, и, не раздумывая, сразу отмел моё предположение: — Я знаю Тимура и Казбека, хорошие ребята, они не будут заниматься такой ерундой, и вообще отстань, видишь, я занимаюсь делом,  склоняю Клаву к тому, чтобы она сегодня ночью немного потешила одинокого стража порядка. А то я кручусь день и ночь и совсем закис без бабы. Одна пьянка. Я, образно говоря, скоро перестану ловить мышей, то есть преступников, ничего не хочется делать, скучаю без  такой красавицы как Клава. Я всё же мужик и в штанах  кое-что  для  услады баб имею – заржал он пьяным смехом.        Красавица давно уже имела непотребный вид спившейся женщины, но сегодня была в нарядном платье с завитыми горячими  щипцами,  как у овцы,  в барашки волосами и была   разрисована какой-то дешевой косметикой, как кукла. Клава зарумянилась ещё больше от похвалы милиционера, то, что он её хочет, обрадовало скучающую по мужской ласке женщину. Она обхватила его  голову  руками, склонила к себе и стала целовать в лысину. Нетрезвыми, неверными руками налила  милиционеру себе и Косте водки  в фужеры из простого стекла, и они  выпили за то, чтобы она всегда была такой привлекательной и желанной. Адик смотрел трезвыми глазами на веселившихся людей, забывших, зачем они к нему сегодня  пришли, и тоска от этой вакханалии веселья всё больше грызла ему душу. Они должны были пить за его счастье, а  сейчас пили просто так  как на любой пьянке без повода, вроде той, когда соображают на троих, когда пьют  для того, чтобы залить пустоту своей нелепой жизни и на время уйти от её проблем. Адик был  еврей, а значит истинный homo sapiens, он  понимал, что Томку не украли, и она не сбежала, она обманывает его, и даже на свадьбе ей не хочется быть с немилым, нелюбимым, чужим для неё человеком. А ведь он ухаживал за ней, как настоящий мужчина,  дарил ей розы и дорогую косметику. На свадьбу подарил ей обручальное кольцо с маленьким бриллиантиком. Она же из-за его роста испытывала к нему жалость не больше. Их свадьба больше  походила на неудачную сделку.  За право обладать женщиной, которую Адик не любил, но желал, он платил непомерную плату, должен был терпеть её свободу, которая была ничем не ограничена. Она же, как и он, вступала  в брак от безысходности, у неё тоже не было другого выбора. Адик встал со своего  почетного места, вышел из-за стола, и  пошёл на кухню. На то, что место жениха и невесты опустело, никто не обратил внимания.  Он сидел на кухне, где кругом на столах было полно  еды, свадьбу можно было праздновать не один день, и  горевал в одиночестве, ноющая как боль тоска достала его и он заплакал. Он вспомнил Вертинского его нетленный  шлягер Пиколо Бамбино:  «  … и смеялась Магдалина, ну какой же ты мужчина, ты чудак, ты пахнешь псиной, бедный Пикколо Бамбино». Сейчас этот рассказ Вертинского о том как «хоронили Магдалину цирковую балерину»  более всего подходил к  его настроению, тоске, которая разрывала ему душу. В цирке, где работал Адик, его партнерша, лилипутка Эллочка, которую он трахал, иногда перед выходом грустного клоуна  пела эту вещь. Адик заходился на саксофоне в импровизации вокруг музыкальной темы шлягера. Дуэт получался у них классный. Им обычно за этот номер  много хлопали.

 С лестницы, послышались  какие-то крики, шум какой-то возни. Всё происходящее на лестнице было хорошо слышно, так как  из двух входных  в квартиру дверей одна была открыта.  Пирующие в комнате Клавы не слышали шум на лестнице. Услышал его сидящий на кухне Адик. Он пошёл к входной двери открыл её. Кто-то истошным голосом звал на помощь. Ему  показалось, что это орет Светка. И он спустился вниз. На каменном полу у  одной из четырех дверей выходящих на лестничную площадку первого этажа он увидел лежащего возле двери квартиры Светки  Толика,  сама она сидела возле него и заходилась в крике, плакала и звала на помощь. На помощь никто не выходил. Лязгали запоры, люди ещё крепче запирали свои квартиры. Адик подошёл к ней. Он увидел возле Толика растекающуюся лужу крови. Светка ревела как безумная. Он слегка встряхнул её за плечи: — Перестань Света, что случилось, расскажи, не плачь, расскажи мне, — повторил он свою просьбу.  Казалось, она не слышит его, так как заревела ещё пуще. Потом сквозь её рыдания он услышал: —  Казбек убил Толика.

            — Что, как, за что? Перестань плакать расскажи толком. Что тут у вас случилось, — пытался пробиться сквозь её истерику Адик. Из квартиры Светки вышла Томка. Она  была без фаты, вид у неё был какой-то задрипанный, не невесты. Она была бледна, но спокойна.

            — Что тут у вас произошло? —  спросил её Адик. Он прижал палец к шейной артерии Толика, она слабо пульсировала. Толик был жив.

             — Ему надо срочно врача, беги в телефон-автомат звони в скорую, потом  всё расскажешь, — попросил он Томку. Беги скорее, дура, — выругался он. Томка, как будто назло ему,  неторопливым шагом направилась к телефонной будке, которая была недалеко от дома.

             — Адик наклонился над Толиком, он боялся его трогать, он понимал, что дорога каждая минута и, тем не менее, не решался что-либо сделать. Он знал, что ближайшая станция скорой помощи у Боткинской больницы, за Московским вокзалом. Это если всё хорошо полчаса пути к их дому. Толик умрет, — подумал он, — Что же делать? Светка перестала реветь, затихла, сидела возле Толика и молчала.

            — Что ты, блядь, здесь расселась, — выругался Адик. Он был интеллигентным человеком, и  эти грубые слова вырвались у него как крик души от чувства беспомощности и отчаяния, он боялся, что Толик вот-вот умрет, а он ничем не может ему помочь.

            — Помоги Толику, нечего реветь. Что у тебя есть? Бинты вата, водка, спирт, всё неси сюда, надо остановить ему кровь. Адик помог Светке подняться на ноги, подтолкнул её, сказал: — Иди быстрее, дура, человек умирает.

-Тон и слова Адика помогли Светке прийти в себя, она убежал в квартиру, и тотчас же торопливо  вышла назад. В руках был йод, бинт, вата.

— Что с Толиком?  — спросил Светку Адик

—  Казбек ударил его ножом в живот, — ответила она.

— За что?

— Не сейчас, потом расскажу – сказала Светка, — попробуем помочь Толику. Присутствие Адика  успокоило её, и она занялась раной. «Хуже уже не будет» — решила Светка, — хуже только смерть, а мы её попробуем обмануть, — и расстегнула тяжелую пропитавшуюся кровью рубашку  Толика. В районе печени,  на  животе была небольшая ранка, из которой сочилась кровь, она  стала, как умела, осторожно  обрабатывать рану,  используя йод и вату. Потом  они  с Адиком перебинтовали Толика и стали ждать скорую помощь.

 Скорая помощь приехала довольно быстро,  в течение получаса, как и рассчитывал Адик. Из машины вышла пожилая тётка врач  и с ней два санитара, молодые ребята. Врач  наклонилась над Толиком, пощупала пульс, и скомандовала санитарам:  — Быстро его в машину. Двери машины захлопнулись, она минут пять стояла, потом сорвалась с места, влетела в подворотню дома и повернула на улицу. Адик хотел спросить врача, куда повезут Толика,  но не получилось.   Втроём они поднялись в квартиру, где жил Адик и гуляла свадьба. Там обрадовались появлению невесты и Адика и дружно загалдели. Адик подошёл к милиционеру, у него на руках сидела Клава и сказал: Казбек зарезал Толика. Веселье разом стихло, в комнате повисла тишина. Пьяный участковый милиционер, освободился от Клавы, столкнул её на стул. Он икнул и переспросил Адика: — Что, Казбек убил Толика?

            — Зарезал, ножом.

            — Где, когда? Такие хорошие ребята, ты что-то путаешь. Этого не может быть. Вроде пьяный я, а ты трезвый и несёшь такую чушь.

            — Дядя Миша, я всё видела, Адик не придумывает, всё так, это случилось у меня — вступила в разговор Светка.  Милиционер почесал  растрепанную Клавой голову, выругался матом  сказал, — вот, отродье бешеное, даже свадьбу не дадут погулять. Пойдём, — сказал он Светке, к тебе разбираться.  В стоявшем в комнате молчании невеста налила себе полный фужер водки и выпила его залпом.

            Они спустились в квартиру Светки и прошли в её комнату. В комнате  стоял бардак.  Незастланная постель, чья-то мужская одежда, разбросанная  по всей комнате, диван  был разобран, на нём валялась смятая окровавленная простыня. Подсохшая тонкая  струйка крови  на полу вела к двери из комнаты.

            — Где нож, которым убили Толика? – спросил Светку милиционер.

            — Его не убили, зарезали, но не до конца, он ещё жив, его увезла скорая помощь.

            — Что ж ты мне пизд…, пугаешь всех, — выругался милиционер.

            — Он без сознания, потерял много крови,  я не успела спросить врача,  будет жить или нет, даже не знаю, куда увезли его.

            — Ну, всё равно, где нож, которым пырнули Толика?

            — Да обычный тупой столовый нож, он весь в крови, я отнесла его на кухню, бросила в мойку.

            — Дура, не соображаешь, что уничтожила следы или специально так поступила? Покрываешь своего черножопого ебыря? Я, блядью, буду, если всё так, как ты говоришь, достану его из под земли. Милиционер трезвел на глазах. Злость, которая распирала его, вдохнула в него свежие силы.

             — Рассказывай, что у вас тут произошло? — приказал он Светке.

            — Я пришла за Томкой, она была здесь, ей надо было привести себя в порядок. Она была с Тимуром и Казбеком. Я сказала ей, что её ждут наверху.  Казбек сказал, что подождут, у неё здесь  дела поважнее. Ты можешь тоже остаться, подождать её, — предложил мне Тимур. И стал приставать ко мне. Ну, потом, пришёл Толик, дверь была не заперта, и он вошёл в комнату без стука. Увидел, что я с Тимуром, на диване. Поднял его за шкирку и ударил  в пах. И хотел бить дальше. Тимур упал на колени и согнулся от боли. Казбек вскочил с постели, в которой был со Светкой, увидел на столе нож и, не раздумывая, ударил  им Толика в живот, он упал. Тимур несколько раз ударил его, лежащего на полу, ногами.  Сказал Казбеку: бежим, и они, почти не одевшись, выбежали из квартиры. Куда они исчезли, я не знаю. Где-то не далеко, спрятались у кого-то из знакомых с рынка.

            — Ну, Томка и блядь, ей это с рук так не сойдёт, и ты хороша с ней заодно. Как можно на свадьбе устраивать оргию. Растоптать счастье Адика, в которое он так верил, спровоцировать уголовщину.

            — Да, причем, здесь я. Это всё Томка, у неё была договоренность с Казбеком, я просто пустила её к себе.

            — А эти черножопые, бляди немытые. Если бы такое случилось  у них на Кавказе, там такое представить себе невозможно и, тем не менее, если бы это случилось, там вырезали бы  весь род невесты. А у нас? Обидели маленького беззащитного беспомощного доброго человека за что?  И что теперь? Остаётся только утереться. Молодец Толик, дай Бог, чтобы выжил, вступился за Адика, его честь униженного и оскорбленного человека. И кем дикарями с Кавказа. Ну, я этой сучьей поросли, тоже не уступлю, поймаю, сукой буду. Определю их на всю катушку годков по пятнадцать каждому, если не дай Бог Толик умрет. Покажи, где нож, —  спросил милиционер Светку. Она повела его на кухню. Нож лежал у нее на столе, среди другой грязной посуды. На нём запеклась кровь.

            — А ты говорила, что смыла следы. – обрадовался  самой главной улике милиционер.

            — Дядя Миша, запамятовала, я голову от страха потеряла, — сказала Светка

            — Ну, всё, теперь от справедливого возмездия черножопые не  уйдут, — пообещал милиционер.

            — На этом свадьба закончилась. Томка от фужера водки вырубилась, Адик был не склонен сидеть с гостями. Они собрались и быстро ушли.  Костя  попрощался с Адиком и тоже поехал домой.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *