ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Часть первая.Эйна|Глава четвертая

Я поднялся  из кресла, в котором сидел и шагнул по проходу к Овчинникову. Он сидел с открытыми глазами и смотрел вперед. Голова Ыйи лежала у него на плече. Она вроде дремала. Я достал стакан из карманчика сидения и сказал ему: — « Насыпь. Чтобы было чему осыпаться». Он не понял, что я сказал, но понял, чего я прошу. Достал зажатую в ногах открытую бутылку водки и стал наливать из неё мне в стакан. Я встал к Эйне спиной, чтобы она не видела, сколько я выпью, и остановил Овчинникова, когда он налил полстакана водки. Я выпил. Водка успела нагреться, была теплая и противная. Я поморщился. Он дал мне закусить жевательную резинку.
— Что с тобой? — спросил он меня: — Поссорились?
— Нет, помирились, — сказал я.
Он налил себе тоже и выпил. Я вернулся  к Эйне.
— Устала? — спросил я её. — Да, есть немножко, — потянулась она в кресле.
— Мы уже почти приехали.
-Ты пил водку? — спросила она: — Тебе стало легче?
— Да, когда вместе с ней проглотил обиду, и разобрался в себе, и  теперь нет ни мифов, ни рифов, под всем подведена жирная черта. Остается сочинить постскриптум.
— Ты на меня обиделся?
-Нет, Эйна, на себя. На собственную дурость, что не внял предостережению  Овчинникова, который видел, что, я вопреки здравому смыслу, пытаюсь присвоить то, что мне не принадлежит, на себя после того, как ты вежливо указала мне моё место, на себя после промывания мозгов, которое я сейчас устроил себе, на себя, за то, что по-прежнему тебя люблю.
Эйна умоляюще посмотрела на меня.
— Я не буду. Всё равно мы еще не доехали. Молчать неприлично. Я просто, скажу несколько общих слов, о чувстве, которое не поддается законом разума и не управляется им. О нем говорят: нагрянет как ураган или солнечный ветер. Именно поэтому я бессилен отменить его волевым усилием. Пускай остается все как есть. Тем более мы все сказали друг другу. Остается постскриптум, о нем мы тоже договорились. Я буду жить оставшееся до нашей разлуки время, находясь как бы в двух измерениях. Вот послушай: «Я не люблю тебя мучительно, любя. Я, полюбив, стал не любить тогда-то. Я жду тебя, когда не жду тебя, и сердце то огнем, то холодом объято».
— Уж это, наверно, точно твои стихи, написанные после не одной выпитой рюмки водки. Чушь, какая-то, —  сказала Эйна.
— Это ты зря. Я даже в трезвом виде не могу срифмовать  пару строк. Это стихи чилийского поэта-коммуниста  Пабло Неруды. Когда его обвинили в том, что он пишет свои стихи, не рифмуя, оттого, что не умеет этого делать; поэт своим оппонентам подарил стихотворение, четверостишие  из которого я тебе прочитал. Это единственное у него стихотворение, которое имеет рифму.

Человек по своей натуре конформист, стереотипы в быту, в искусстве привычней и поэтому кажутся проще, надежней, ценнее. Холст Карла Брюллова или ничем не заполненный, пустой чёрный квадрат на холсте Казимира Малевича? Где настоящее искусство, что ценнее? Большинство выберет Брюллова. А ведь вся жизнь на земле есть отрицание отрицания. Если бы мы погрязли в конформизме, остались бы одни клоны. Новаторов, как правило, встречает непонимание, их не принимают в искусстве, их путь тернист и не усыпан розами. Это люди, опередившие свое время. Они не обращают внимания на возню вокруг них, им просто некогда. Немногие их них доживают до старости. Заложники Времени им отпущено так мало, а так много хочется успеть. Я могу только представить, как больно уходить, не сделав всего того, что хотел. Какая это мука! Иногда они смеются над своими хулителями. Вот Пабло Неруда, издеваясь над конформизмом в искусстве, написал свое единственное стихотворение имеющее рифму. А Сергей Прокофьев, которого тоже в чем только не обвиняли: в конструктивизме, какофонизме, да просто в невежестве и шарлатанстве, чтобы от него отстали, взял и написал гениальную  «Классическую симфонию»,в лучших традициях симфонического классицизма.
— Как интересно. Ты оказывается не простой, а образованный пьяница. Эйна прижалась ко мне, засмеялась и поцеловала.
— Ты и музыку любишь? – спросила она меня.
— Я когда-то учился в музыкальной школе. На сольфеджио в два голоса пел «Савка и Гришка делали ду-ду». Играл на тромбоне.
— И что же, почему не стал играть в оркестре, ты был бы наверно хорошим музыкантом?
— В те времена в стране на общесоюзном уровне шел диспут физиков и лириков о том, что важнее, созидательный труд, создающий материальные ценности и приближающий нас к коммунизму, наука, позволяющая нам проникнуть в космические дали, овладеть атомом, или искусство, превращающее человека в мечтателя и фантазёра. Я определился с этим быстро, стал поднимать народное хозяйство, работать грузчиком  на заводе. Нужны были деньги, я жил один.
Мы въехали в Приозерск, машина остановилась у гостиницы, в центре города.
— Дурачок, — мягко, чтобы не обидеть, обласкала меня  Эйна: — Какой ты смешной. Потом расскажешь мне что-нибудь еще из твоей насыщенной биографии?
— Обязательно, а сейчас в качестве аванса с тебя поцелуй.  Она обняла меня и поцеловала долгим и вкусным поцелуем.

В «Корелле» Эйна сразу же нашла свою хорошую знакомую, администратора гостиницы. Она была за стойкой портье и занималась своими делами. Увидев Эйну, она обрадовалась, они обнялись, поцеловались и сразу же защебетали о чем-то своём. Эйна на какое-то время забыла про нас. У стойки портье никого не было, а они всё не могли наговориться. Мы сидели в машине и ждали, когда Эйна позовет нас. Витринные окна гостиницы были не зашторены. К Эйне подошла Ыйя и она, наконец, вспомнила про наше существование и через минуту уже махала рукой, чтобы мы заходили в гостиницу. Нам с Овчинниковым опять достался двухместный номер. Виктор поселился рядом с нами. Эйна сказала своей знакомой, что остальные приедут позже, мы получили ключи и стали подниматься по лестнице к себе в номер. С Эйной мы договорились, что соберемся, все в холле гостиницы через полчаса и решим, что будем делать дальше.

В архитектурном плане, а также в дизайне гостиницы существенных изменений не произошло. Та же вьющаяся лестница. Люстра, в виде елочной гирлянды в её пролете. Тот же длинный, с номерами по обе стороны, коридор, и по середине него красная дорожка. Обстановка номера самое необходимое, ничего лишнего, здесь же совмещенные туалет и душ.
— Овчинников, Серега! — позвал я его. Ты не хочешь взять «люкс»? Окно фонарем, витринные стекла, ковер, пальма, всё как тогда. Выпьем по рюмке на полированном столе, всплакнем, вспомним прошлое.
— Нет. Ностальгия дорогое удовольствие. Нам «люкс» теперь не поднять. Пусть их. Не хай в нём живут «новые русские». Заработали браконьерскими вырубками леса. Осталась одна плешь болотная, до самой Финляндии. Ни флоры, ни фауны всё уничтожили, лягушек и тех китайцам продали. Вот это бизнес. Хищнический, беспардонный, характерный для русских всегда. О природе, будущем своих детей, не думающих. Сукины дети! Берут пример с прихватизаторов Чубайса: крупных хапуг и мерзавцев «во власти», а также иностранцев спонсировавших переворот Ельцина, его «бархатную революцию», кто, пользуясь своим положением, разворовывает национальное достояние, недра страны,  кто прибрал к рукам всю сырьевую промышленность ещё недавно богатейшего в мире государства.
— Рюмку водки, говоришь? — вспомнил Овчинников о моем предложении: — Пожалуй, выпил бы с удовольствием, тэт-а-тэт с тобой,  в люксе из хрустальной рюмки. А то пьешь с оглядкой, боишься, что скажут, лишняя. Эстонские «зеленые», чтоб их, не пьют, нашли, чем хвастаться.
— Причем здесь экология? — спросил я Овчинникова.
— Притом. Трезвость, природоохранное мероприятие, сохраняет флору и фауну  желудка. Эстонцы не пьют, не дезинфицируют его, сохраняют в девственном  состоянии.
Я помню, — стал он  развивать затронутую им по ассоциации тему с экологическим уклоном,  — когда Олега Бородина пристроили заместителем главного врача в больницу им. Свердлова, элитная больница и поликлиника, ты её знаешь, мы когда-то  в ней стояли на учёте, а мне там два раза ногу делали, первый раз неправильно срослась, пришлось ломать, эскулапы херовы, одни блатники работали. Я смотрю, врач взял аппарат Илизарова и смотрит на него, как будто в первый раз видит, мне страшно стало. На ноге надо  было закрепить  место перелома, я под местным наркозом, лежу, гляжу, что он делает. Не поверишь, он аппарат разбирает, вновь собирает, как с детским конструктором играет, шпильки гаечки в руках крутит; кое-как его присобачил, стервец. Через неделю рентген сделали, увидели, что натворили, испугались, рентгенологу плохо стало, валерианкой отпаивали. Этот горе-эскулап ко мне в палату боялся зайти, я бы ему голову проломил сломанной ногой.
Олег стал наводить там порядок. Первое, что сделал, была еще советская власть, спирт был «валютой», стал разнарядки на него  составлять сам, рэкетом обложил всех, тех, кто пытался сопротивляться, замучил расчетами потребности и нормами на списание. Потом отделился от администрации, поселился в особнячке, за поликлиникой. Главный врач  больницы побаивался его. Все-таки протеже Обкома КПСС и не перечил. Олег обновил мебель в кабинете, говорил, что хотел поставить для большей комфортности гинекологическое кресло здесь же, за шторкой, да приятель, гинеколог отсоветовал. Ты его знаешь, хромой молодой парень, толстый такой, пьяница. Помнишь, как мы  развлекались у него? Он выдавал нас за практикантов, института повышения квалификации врачей (ГИДУВ), и водил к себе на гинекологическое отделение. Мы в смотровой комнате смотрели его больных. Оказалось не интересно, мы всё это видели, не заводило, ни один мускул не дрогнул.
— В этом месте, — показал я на гульфик — у тебя нет мышц — просветил я Овчинникова.
— Олег стал трахать всех  молоденьких медсестер, тех, кто ему попадался, когда он пьяный шастал по больнице, или если они заглядывали к нему на огонек. «Огоньки» он любил и устраивал часто Жил он тогда хорошо и если бы не демократы с их заскоками, привилегии прочь, больницу отдать народу, и сам не спился, может быть, дерьмократы и не тронули его, поскольку блажь скоро прошла. И у них появились комплексы: геморрой в одной палате с избирателями лечить стало стыдно.

Так вот, когда он там еще работал, я бывал у него, он познакомил меня с патологоанатомом из морга, вместе пили, и он рассказывал интересные вещи. «Раньше, — говорил он, — когда больница была закрытой, и  лечилась одна номенклатура, в морге лежала одна пьянь. Неинтересно было. Одно и тоже, разрежешь один сгнивший ливер, у всех одна  и таже болезнь, цирроз печени. С трезвенниками стало интересней, чего только не увидишь. Не пьют и в желудке болото, только крокодилов, ни разу не видел, а лягушки иногда квакают. Бывает, разрежешь такого, и вылезет здоровый солитер и, как кобра, на тебя бросается». Наверно ему это спьяну  мерещилось, — предположил Овчинников.
— Перестань сочинять гадости. Тошнит, противно слушать, что ты плетешь – попросил я  его.
— Вот я и говорю, давай водочки выпьем, заморим червячка. Приятного тебе аппетита. Он с наслаждением проглотил теплую водку. Замолчал, наверно, ожидал, когда его «солитер» зашевелится и ударит по башке, встряхнет её и поставит на место. Почувствовав удар, он как боксер, получивший нокдаун, немножко поплыл.
— Ты лучше скажи, что у вас произошло с Эйной? – спросил он меня: — Чего ты разнервничался? Сказала, больше не даст?
— Сказала, что любит, но странною любовью.  

— Овчинников спросил меня: — Ты, любишь, минет? Знаешь, как Ыйя его хорошо делает? Может сегодня, махнемся? Тебе она, мне Эйна.
— Сережа, не надо. Пошлость тебе не к лицу. Ты должен блюсти нравственность. Ты охраняешь закон.
— А что минет вне закона? — засмеялся он: — Я знаю, отчего ты так раскис в машине. Тебе Эйна указала твоё место? Несчастный растлитель нимфоманок. Ты ей уже надоел. Я тебе серьезно говорю. Давай ты сегодня будешь с Ыйей, не пожалеешь. Замена равноценная. Иначе будешь спать с Виктором, а она сегодня в кабаке найдет себе другого. Помяни мое слово. Ты знаешь, я редко ошибаюсь.
Зашел Виктор: — Вы всё пьете? — спросил он.
— Как видишь. Перед обедом, для аппетита немножко, — зачем-то соврал я ему: — А ты как себя чувствуешь?
— Да вроде ничего, отошел. Надо  бы пообедать. А куда после обеда поедем?
— Сейчас все соберутся  внизу, пообедаем и определимся.
Администратор сказала, что столовой в соседнем доме больше нет, пообедать можно в ресторане, там есть обеденное меню.
Мы из холла гостиницы прошли в ресторан. Там было пусто. На сцене разминались музыканты. Громко стучал барабанщик. Окна в ресторане были зашторены, царил полумрак, но свет не зажигали, не зажгли его и когда мы сели за стол. Барабанщик действовал на нервы. Как и договорились, я вышел в холл, и встретил наших спутниц. Предложил им пообедать с нами. Они согласились. Тем более что автобуса все ещё не было. Полумрак, когда не видно, что у тебя в тарелке, барабанщик в эпилептическом припадке, непрерывная барабанная дробь, мешали сосредоточиться над едой. Мне даже показалось, что это делается специально, обед был невкусный, и ударнику приплачивали, чтобы, не давал засиживаться посетителям, и вместо швейцара своим стуком выгонял их. Мне это надоело, стук барабанов заполнял всё пространство зала и, не смотря на то, что стоял такой грохот, который, казалось, было не перекричать, я встал и, перекрывая эту симфонию для ударных,  заорал ударнику: — «Эй, ты! Заткни фонтан»!! Барабанная дробь споткнулась на синкопе, в такт он хотел ударить по тарелочке, но, услышав мой окрик, так и застыл с  поднятой рукой, палочка  зависла  в воздухе. Наступила мертвая тишина. Все смотрели на меня. Ударник от такой наглости явно обалдел. Он был в разрисованной кожаной куртке, зашипованный множеством кнопок, потный, лохматый, волосы скрывали лицо, он их откинул назад,спросил: — Фраер, ты что?!
— Ничего. Кочумай, дай нам пообедать. Потом можешь стучать дальше. Ты что, сегодня упал со шкафа и повредил голову? – попытался я успокоить барабанщика.
Последние слова, наверно были лишними. Чтобы завести его достаточно было моего окрика, с головой у парня явно было не все в порядке. Может быть, накурился, я в этом ничего не понимаю, но он и сейчас продолжал дергаться в такт только для него продолжающегося стука барабанов. Ударник медленно сполз с табурета и направился к нам, не выпуская из рук палочек, остальные музыканты их было трое, остались на своих местах.
Одно время Овчинников отрабатывал на мне один прием самбо. Начинался он с захвата руки. Я уже боялся ездить к нему в управление. Я заходил к нему в кабинет протягивал ему поздороваться руку, а он проводил прием и я оказывался на полу или на диване. У меня все время болела рука, потом он отстал. Со мной было не интересно,  подчиненные, на которых он тоже тренировался, оказывали ему сопротивление, это его больше устраивало.
Затуманенные балдой мозги барабанщика не могли взять в толк, как это его, почти рок-звезду, остановил какой-то хмырь: «Да если он захочет, его растопчет толпа поклонников, да он сейчас из него сделает отбивную», — наверно примерно так думал  барабанщик  обо мне. Он остановился у нашего столика. Волосы опять закрыли ему лицо, он мог видеть только то, что делалось у него под ногами. Не представляю, как так можно было ходить?
— Прежде чем со мной разговаривать сходи подстригись, а то нечаянно налетишь на кулак, ты же не за этим пришел сюда? – сказал я ему.
— Нет, совсем по другому поводу. Я хочу послушать, как звучит твоя пустая башка. И пусть это услышат твои сучки. Неужели она такая пустая, что ей не сообразить того, что если я играю,  лучше мне не мешать. А теперь ты пожалеешь об этом. В правой руке он держал обе палочки. Барабанщик замахнулся ими, намереваясь отхлестать меня, и не успел. Овчинников перехватил его руку отработанным приемом,  я подумал, что мои мучения не пропали даром, так как  парень лежал на полу с заломленной за спину рукой:
— Ой, мне больно, — заорал он: — Моя рука, я музыкант, ударник,  умоляю, рука — это для меня всё.
Овчинников отобрал у него палочки. Пихнул в жопу ногой и сказал: — «Пошел вон», — и отпустил его руку.
Барабанщик, корчась от боли, медленно поднялся с пола. Он продолжал стоять у стола.
— Пошел вон, тебе сказали, — повторил Овчинников.
— Отдайте палочки они очень дорогие, фирменные.
— Подстрижешься наголо, приходи, отдам. А сейчас сам сыграю. Пойдем, — позвал он меня.
Я поднялся из-за стола и пошёл с Овчинниковым на сцену. Я ничего не понимаю в ударных установках, но, видимо, это была неплохая. Фирменные наклейки, надписи на барабанах. Тонкая звенящая кожа была натянута на большой барабан с двух сторон. Я взгромоздился на табурет, Овчинников дал мне палочки, и я отвел  душу, стал стучать по всем котлам, котелкам и тарелочкам. Со злостью однако не сильно бухнул ногой в самый дорогой барабан. Ударник при каждом ударе по инструменту корчился, как от боли.
— Что, засранец, научишь стучать? — спросил я его.
С кухни высыпал народ. Все смотрели на нас. Здесь такого ещё не видели. Овчинников приказал какому-то пузатому мужику, в белом халате, наверно, повару: — Чего уставился, иди к плите, работай лучше, а то совсем готовить не умеете, подаете отраву. Кто к вам ходит? Нормально не поесть, так ещё какие-то шизанутые мудаки развлекают, на сдачу.
Вышел  ещё мужик в цивильном пиджаке и сказал Овчинникову: — Вы что, гражданин, хулиганите?
— Что? — взорвался Овчинников, — я тебя, сволочь, сейчас засуну в машину и сдам на пятнадцать суток.
Тот быстро ретировался. Надо было и нам кончать спектакль и уходить. Наши спутницы и Виктор сидели и спокойно наблюдали за происходящим. Виктор каким-то образом комментировал наши с Овчинниковым действия. Он сказал, что всё закончится хорошо;  они сидели и ждали конца представления.
Наконец, мы вернулись на свои места. Подошел официант, и мы расплатились за обед. Потом встали и вышли из ресторана, опять через холл гостиницы на улицу и сели в машину. Подруга Эйны, администратор из гостиницы, сказала, чтобы мы сходили  во вновь отреставрированную церковь, она рядом, походили по парку, сходили бы на озеро, к огромным гранитным валунам,  Сережа бы взял снасти. «Напрокат можно взять лодку, и попробовать половить в озере рыбку» — добавила она. 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *