ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Часть вторая.Начало конца |Глава тринадцатая

От выпитой водки стало жарко, в комнате было душно, и я вышел в коридор, постоял и пошёл в туалет. Перед туалетом, в комнате, где был умывальник, кто-то был, дверь была открыта настежь. Я увидел, что перед раковиной стоит женщина, вся в черном, голова прикрыта черным с золотыми нитями платке. Распущенные, чёрные, вьющиеся волосы, бежали из-под него по спине, до самого пояса. Она стояла ко мне спиной, наклонившись над раковиной. Шумела вода, но что делает женщина, я не видел. Услышав шаги, она подняла голову и посмотрела на меня в зеркало, что висело над умывальником. Я замер, не зная от чего. От удивления или чарующей неожиданности. На мгновение, в зеркале,  появилось лицо молодой женщины исключительной красоты и исчезло. «Как мимолетное видение, как гений чистой красоты», — вспомнил я  строчку из стихотворения, увидев её лицо. Я успел заметить, что на ней ожерелья из жемчуга, бусы из цветных камней, золотые цепи и цепочки разной длины. Казалось, что ей тяжело от добра навешанного на неё, она склонилась над раковиной, и отдыхает, чтобы нести навешанные на неё сокровища дальше и шум льющейся воды помогает ей собраться с силами. Она сполоснула и поставила у раковины «утку» и принялась за чистку «судна», освобождая его от говна. Я понял, что это жена барона.

В коридор из комнаты, где жил барон, вышел охранник, типичный представитель расплодившегося «сословия» слуг для устрашения. Слуга-пугало обходится дешевле собаки пугающего вида и сам себя обслуживает.  Охранник был в кожаной куртке, с откормленной ряхой, стриженый, тупой, быкообразный, ничем не опасный, кроме своей непроходимой тупости. Он надулся, как петух, и спросил меня: — Ты что здесь делаешь?

— Ничего, в комнате жарко, вышел в коридор, здесь прохладней, — и кивнул головой в сторону туалета, — и хочу зайти туда.

— Ты больной? — спросил меня охранник.

— Нет, — ответил ему я.

— Давай сматывайся отсюда, поссышь где-нибудь в другом месте. Если с ней заговоришь, — он указал в сторону туалета, — ноги выдерну и спички вставлю, — затрясся он от смеха, и ощерился улыбкой золотых, ещё не выбитых зубов.

Я прошел мимо него и пошёл в комнату Виктора.

— Что там у тебя? — спросил приятный баритон из комнаты барона.

— Да ходит тут один, посторонний, хотел поссать в туалете.

— Дай ему в морду пусть знает, что туалет не для него, — услышал я ценный совет барона. Он  к кому-нибудь пришёл?

-Да к Виктору.

-Тем более, чего здесь шастает? Пусть сидит у него и не высовывается. Утку Ира ему подаст, хорошо её попросит, подержит и яйца почешет. У нас заведение гостеприимное, — засмеялся барон.

«Да, ну и дела» — подумал я и вошел в комнату, где сидели Виктор и остальные.

— Виктор, —  возмущенно спросил я  у него, — у вас, что барон всю клинику под табор арендовал? Сейчас обещал в морду дать за то, что хотел в туалет сходить и приказал не высовываться. Ты  что, порядок у себя навести не можешь? Цыгана на место не поставить? Если у него наркотический бред или мания величия, в жопу раствор аминазина, кубиков двадцать, чтобы заткнулся на сутки, другие. И вся недолга.

Виктор смущенно улыбнулся: — Ничего не поделаешь, специфика заведения. Я тебя с ним познакомлю. Он нормальный, молодой, современный мужик. Даже золотые коронки, показатель благополучия, богатства, в нарушение цыганских обычаев, ставить отказался, не стал портить себе рот. Говорит грамотно, где-то учился, говорит в университете, на филфаке, там есть отделение, где учатся представители малочисленных и вымирающих народов, вроде вепсов, их говорят, осталась человек сто, не больше, живут где-то в Ленинградской области. Барон носит европейскую одежду. По крайней мере, за пределами табора ведёт жизнь обычного горожанина. Есть машина, водит её сам.

— А что это за красавица, которую я видел. Вся в драгоценностях, словно музейная кукла, не снимая их, в раковине полощет «утку» и «судно» этого засранца.

— Это его жена, барон не любит говорить о ней.

— Он что с Овчинниковым тоже себя так ведёт?

— Да, в основном, ругаются. Угрожают друг другу, выясняют кто круче. Когда барон в нормальном состоянии, то не заводится, только презрительно молчит. Для Овчинникова, что цыган, что чеченец, любой человек с Кавказа вызывает ненависть из-за последних событий в Чечне.

— Постой, но цыган на Кавказе, как этнической группы, проживающей там оседло нет.

— Есть, сколько угодно. Впрочем, где их только нет. Теоретическое, полученное в пионерском возрасте понятие об интернационализме, как силе сплачивающей, объединяющей народы разной национальности, дружба, равноправие всех наций между собой, ну, в общем, прописные истины советского времени и собственный опыт Овчинникова по интернационализму в Чечне, он командовал отрядом добровольцев Ленинградского ОМОНа, войны ещё не было, заставил его отречься  от этих лубочных представлений  советского времени. И сделать один определяющий мировоззренческий вывод, в корне меняющий его представление о нациях  заселяющих Кавказ и соответственно отношение к ним. Оказывается лучше всего общаться с представителями этих народов через прицел автомата Калашникова. Бывшие кунаки и интернационалисты, оставшиеся без опеки Кремля, вдруг  получили свободу, свалившуюся на них, как снег на голову. Кремлёвским недоумкам, было не до них, они, как и положено захватчикам, как делают это шакалы, делили доставшиеся им богатства страны, оставшейся в одночасье беззащитной, с народом, упивающимся пирровой победой над коммунизмом,  не разглядевшим новых варягов, не способным отвести от неё новое ещё более страшное иго. Кремлёвский лиходей, не обременённый чувством ответственности за  будущее России, для которого сохранение государства как единого целого в рамках исторически сложившихся границ  не являлось чем-то главным, чтобы не заниматься лишними проблемами, пошёл на поводу у националистов и всем народам Кавказа предоставил свободу самоопределения. «Берите свободы столько, сколько захотите», — разрешил он. Такое могло присниться только в страшном сне. Кипящий котёл национальных противоречий, чтобы не выплеснулся, задраенный коммунистами наглухо, теперь был открыт. Ставшие свободными, бывшие интернационалисты, прежде всего, захотели сбросить с себя иго России и сразу же схватились за оружие, оно им всегда было ближе, чем мотыга,  лопата или другой трудовой инвентарь. Грабить, убивать, и только за счёт этого существовать, такой образ жизни, от которого их с помощью жесточайших репрессий, на время своего правления, заставили отказаться коммунисты, вновь был востребован, вытравить атавистические привычки диких людей  до конца они не смогли, потребность в насилии, кровожадность, жестокость, в генах этих народов. Рассыпавшаяся империя предоставила им возможность вернуться к привычному образу жизни. Кавказ превратился в одно огромное гнездо, воинственных неандертальцев, ведущих войну с Россией, с большими шансами победить.

Официально войны пока, по-прежнему, слава Богу, нет. Но фанатики создания свободной Ичкерии уже стреляют в наших солдат. Есть убитые и раненые. Раньше Овчинников равнодушно или скорее толерантно относился к проблемам интернационализма. Смерть россиян превратила его в расиста и сторонника геноцида всех кавказских народов, заодно уж цыган и азербайджанцев, которые оккупировали все российские города и чувствуют себя лучше, чем дома, организовали мафию, покруче итальянской «Коза Ностра».

Барон доводит его до бешенства своей невозмутимостью, отсутствием желания вступать с ним в полемику, что-то доказывать, оправдывать цыган, как народ совершенно не причастный к злодеяниям, творимым мусульманами. Он показывает полное презрение к «менту», у которого от пьянства, считает он, крыша поехала. Он терпит  Овчинникова только из-за того, что  видит в нём источник неприятностей для себя  если тронет его. Не смотря на более чем прохладные отношения между ними, когда меня нет и Овчинников в цейтноте, ему плохо и требуется помощь, он обращается к барону и тот выручает его, даёт покурить ему травки. Он становится добрее, на время межнациональные трения прекращаются. У них с бароном наступает перемирие. Барон втихаря ширяется, ему тоже хорошо, он что-то рассказывает, они смеются, ходят по коридору вместе, заходят на кухню и с Ириной и дежурным врачом пьют чай, долго не расходятся, мешают людям работать, беспокоят больных, потом, наконец, расстаются друзьями. А утром опять всё сначала и временное перемирие заканчивается.

— А что барон делает, когда здоров, может быть занимается каким-нибудь бизнесом?

— Ты наивный человек, сам барон работать не может, прокручивает что-то через подставных лиц. Ему по рангу работать не положено. Он ничего не делает. Говорит скучно, жены надоели, деньги, как он говорит, истратить не на что, вот  стал травку курить, самосозерцанием пупка занимается, сейчас уже колется. Когда больше не может или дела требуют быть в форме приезжает ко мне. Я ему ломку купирую, он полежит, отдохнёт и уезжает. Раз в полгода у меня появляется. Я ему говорю, что всё это плохо кончится, он и слушать не хочет, делает по-своему. Когда, как сейчас, под кайфом выпендривается. Насмотрелся «видиков» про шейхов, правителей пустыни, начинает им подражать. Ему кажется, что у него не табор, а какой-нибудь султанат, тогда одна палата превращается у него в приёмную для гостей, вторая в покои, где держит жену, отдыхает, трахается, что-то вроде гарема. Я разрешил ему иметь при себе жену. Она смотрит, убирает за ним, что-то вроде санитарки, так как он к себе никого не пускает.

— Это та красавица, которую я видел?

— Да. Официально первая жена, а так? Цепная собачка или рабыня не поймёшь кто, так по-скотски он к ней относится. Жесток невероятно. У себя в таборе распускается и здесь, когда крыша едет, над ней издевается.

Барон женился на Земфире, когда ей было всего 14 лет, сделал первой женой. Это его игрушка и собственность. Бедная девочка. Ей как-то плохо было, а он никого не пускает. Я еле уговорил его разрешить осмотреть её врачу-терапевту, женщине. Последнее время барон без наркотиков обходиться не может, самому уже от зависимости не освободиться, я предупреждал его об этом, теперь расплачивается за свой нигилизм. Принимает их постоянно, колется, курит, поэтому объективно оценивать ситуацию не может, а тут кто-то ему нагадал, что скоро у него Земфиру украдут. Он совсем спятил, держит её здесь при себе, погулять даже с охранником не разрешает. Ты же видишь, даже в туалет, сама ли идёт или говно барона выносит, только с конвоем.

— Он что сам в туалет не ходит? Приятнее в больничную тару? Мазохист какой-то. Руки жены-красавицы бы пожалел.

— Он об этом не думает, он уверен, что говно выносить, убирать за ним, должна жена, иногда сам в таком состоянии, что до горшка ему просто не дойти. Вот просит Земфире в помощь вызвать другую жену. Может быть, пожалел, наконец. Вот тебе и жена барона. Она солнечного света  совсем не видит. Посмотри, какая она бледная. Барон и так, когда не колется, не очень словоохотлив, а о ней в любом состоянии ничего не говорит, молчит. Боится всех. Её мне, кажется, врачам показать надо. У неё выраженная анемия. Барон, образованный человек, понимать должен, что ей требуется медицинская помощь, но об обследовании жены и слышать не хочет. Когда я затрагиваю эту тему, он на меня зверем начинает смотреть. Я оставил эти разговоры, себе дороже.

Овчинников прав в одном. У этих национальностей, имеющих низкий культурный уровень, свою трудную, кровавую историю, не копилась культура, не развивались знания, не рос мозг, это исторически сложившиеся зомби. Жестокость, как черта характера, доведена до крайности. У них нет сердца, как источника доброты, в человеческом понимании значения этого слова. Душа — это вместилище нематериального, здесь оставляет свои следы память, хранятся чувства, переживания, но она принадлежит Аллаху и заполнена только им.

Жестокость — это доминанта, которая определяет в их жизни всё. И Аллах. Вместе они представляют страшную силу. Убивать — значит жить. Вокруг этого постулата, как вокруг Бога, как на фундаменте, строится всё. Родить ребенка, значит отомстить врагу. Эти недочеловеки все повязаны кровной местью. Им нужны мстители и рождение девочки горе. Она предмет постоянной заботы и непроизводительных затрат. Единственно, что примеряет этих неандертальцев с судьбой, то, что девочка в другом поколении, если их перебьют, даст новых мстителей. Жизнь этих людей напоминает жизнь семьи насекомых: пчёл, муравьёв. Но там главное в жизни труд, боевые качества всего лишь приложение. Сходство в одном. В случае нападения противника и там и здесь все превращаются в воинов. У них одна цель. Уничтожить врага, отстоять своё будущее, сохранив родовой очаг и семью. Пускай они все погибнут, вырастет новое поколение мстителей, которое займёт их место.

Природа или Аллах устроили так, что палка, как орудие труда первобытного человека, не превратилась у недочеловеков в мотыгу или другой трудовой инвентарь, она превратилась у них в орудие убийства. Они не стали земледельцами, не стали пахать и обрабатывать землю, не стали кормиться с неё. Судьба закинула их в горы, где почти нет земли, и они вынуждены были  добывать себе пищу другим путём. Стали убивать и грабить себе подобных, других людей. Совершенствовались орудия убийства, развивались, как у борца, или  любого другого спортсмена части тела, которые им, прежде всего, были нужны. Руки способные с большой ловкостью держать орудие убийства, перерезать глотку или снести голову, и ноги, чтобы быстро бегать. Поэтому они так сильно смахивают на своих предков обезьян.

Постоянная потребность убивать, не затрагивала сознания, которое достигло в своём развитии уровня олигофрена, превратила жестокость, в безусловный рефлекс, который проявляется при любом изменении уровня адреналина в крови, как запах крови для дикого животного, и стимулирует убийство, заставляет искать очередную жертву. Потребность убивать превратилась в физиологическую потребность, изменив генотип этих людей. Ген жестокости, своеобразный, неуничтожимый расовый знак этих народов. Расовонеполноценными их делает мозг зомби, легко поддающийся внушению муллы, своего рода единственного для них гуру. Единственная внушенная жизнеопределяющая идея, которую они получают в семье и в церкви, и которая определяет все их желания и поступки, это идея убивать, стать убийцей всех иноверцев, не принимающих Аллаха и ислам. Цивилизация не зря обошла эти народы. Кто-то, творя историю человечества, позаботился о них, как своеобразном резерве воинов-убийц, отряде «спецназа». Вложил в их руки оружие, научил сражаться, и забыл до урочного часа и теперь он, кажется, наступает. Незаметно для себя человечество получило собственного убийцу, которого любая космическая или земная сила, призванная совершить этот подвиг, в любой момент, однажды может использовать и устроить на Земле Апокалипсис. Мне, кажется, на Земле периодически происходит подобное. Мы ничего не знаем об этом, потому что расстояние, отделяющее нас от последнего подобного события огромно. Это — Время. Причём огромное, как между ледниковыми периодами, миллионы лет.

Как только очередная, возрождающаяся из пепла, как птица Феникс, цивилизация на Земле подходит к такому уровню развития, что способна вырваться в далёкий космос и получить знания, которые гигантскими темпами ускорят техническую революцию на Земле и вызовут цепную реакцию открытий, хотя бы о Солнечной системе, и Земля превратится  в космическую державу способную поставить жирный крест на вечном «Богу богово, а Кесарю кесарево» включается  механизм её уничтожения. Армия зомби, вот эти отряды «спецназа», под знаменем Аллаха, начинают на Земле цепь войн: глобальных, локальных, террористических. В результате Земля превращается в пустыню, не остаётся никого: ни тех, кто крестился Иисусу, ни тех, кто Аллаху или другому Богу. Или просто какому-нибудь деревянному или каменному истукану. Мы на пороге этого. Война уже началась, неважно, что мы не овладели даже ближним космосом, не выполнили всего что задумали. Просто пришло время жатвы, а скорость развития  сегодняшней земной цивилизации оказалась мала. Где-то есть свой календарь. Человечество не уложилось со своими делами в него. Сценарий от этого не меняется. На Кавказе Чечня уже готова к самоуничтожению, натянутая как тетива лука, вышла на тропу войны. Как прежде отрезаются головы, режут, как баранов, иноверцев, разрушается всё ими созданное. Очередь за остальным мусульманским миром, нужна провокация, должен быть дан толчок к всемирной межнациональной распре, объявлен  крестовый поход против неверных. И несокрушимый каток ненависти и насилия, сметет всё, что было создано цивилизацией за несколько тысяч лет. И мусульманин, и христианин, и католик, отдавая последний, предсмертный поклон Аллаху, глядя в глаза Магомета, Будды, Христа, сказав им, последнее прости или спасибо, навсегда покидая  Землю, благодарят  Бога, за милость увидеть этот Мир, это Чудо, и никто из них  никогда не посмеет подумать о Нём, как об истинном вдохновителе гибели Мира. Царь царствующих и они, ничтожна их жизнь и они сами, погибшие земляне, армия оловянных солдатиков, в Судьбе Его решений.

Виктор замолчал, потом сказал: — Однако заболтались. Ну, ты успокоился? Выпить  хочешь? И пойдёшь спать.

В комнате никого не было. Все разошлись. Овчинников спал, мне здесь, слава богу, пока, делать было нечего. Я согласно кивнул, — «Наливай»! На столе  всё было прибрано и чисто. Виктор подошёл к шкафчику с пузырьками каких-то лекарств, стоя ко мне спиной, налил мне  рюмку бесцветной жидкости. — «Спирт»? — спросил я его. Он ничего не ответил. Налил себе. Мы махнули, ничем не закусывая. Я выдохнул и попросил:

— Хлеба кусочка, зажевать нет?

— Сейчас найду, — сказал Виктор: — Кстати о закуске. Вот твоя закуска. Примешь, когда будешь ложиться спать. Это панангин, Ира оставила. В нём калий и магний они нужны твоему сердцу, особенно если пил.

Я почувствовал, как меня повело в сон. Виктор сунул мне в руку кусок хлеба и проводил до дверей:

— Не потеряешься, может быть, сказать, чтобы тебя проводили? Палату найдёшь?

Почему-то заплетающимся языком я ответил:

— Не надо, дойду сам, — и пьяно улыбаясь, посмотрел на него, — подсыпал отравы?

— Чуть, чуть, — признался Виктор, чтобы лучше спалось. Давай топай в палату, а я поехал домой. И захлопнул за мной дверь.

Дня два я никуда из палаты не выходил, опять было плохо, ставили капельницы. Тамара Дмитриевна сказала, чтобы я не вставал. Я лежал, вспоминал то, что мне рассказал Виктор о бароне, его жене. Мне хотелось увидеть её ещё раз. Я вспомнил, что Овчинников при Ирине, настойчиво звал меня к себе, поговорить о чём-то важном. Я подумал, что есть повод его навестить. Я почувствовал себя лучше и позвонил в клинику, Виктору. К телефону подошла Ира.

Я поздоровался и спросил её: — Ира, ну как Овчинников?

— Сейчас закончили делать ему гемодиализ и он отдыхает, спит наверно. Ты сейчас не приходи. Давай, приходи попозже. Ему будет легче, и вы поговорите. У нас теперь своя охрана, два милиционера из ОМОН(а). Я скажу милиционеру на входе, чтобы он тебя пропустил.

— Приходи, попьём чаю. Купи каких-нибудь конфет, внизу, в ларьке.  Я жду тебя часа через два не раньше, — сказала она и повесила трубку.

Я пришёл в клинику, как и договорились с Ирой. Дверь была открыта, и звонить я не стал, прошёл в коридор, за стойкой, где должен был сидеть охранник, висел его мундир, самого его не было. Я пошёл прямо в кабинет к Виктору. Он сидел за столом и что-то писал. Он поднял голову и спросил:

— А ты как сюда попал?

— Не уходил, спал на диване, у входа.

— А если без шуток?

— А у вас всё открыто настежь, заходи, кто хочет, висит мундир охранника, а сам он исчез.

Виктор покраснел от злости, встал из-за стола и вышел из комнаты, но сразу же вернулся и попросил: — Без меня сюда никого не пускай, только Ирину. Поставь, пожалуйста, чайник, я сейчас вернусь.

Вернулся он минут через десять.

— Вот засранец, — обозвал  Виктор кого-то.

-Ты о ком говоришь?

— О бароне. Он сегодня на игле, ему всё нипочём, кто-то за ним приехал на машине и увёз. Охранник врёт, говорит, что не видел, дверь была закрыта, а он сидел, курил в тамбуре, у входной двери с улицы.

— Ему, чтобы он закрыл глаза, наверно, барон заплатил.

— Не знаю, — раздраженно ответил Виктор.

Пришла Ира. — Барон опять сбежал, — сообщил он ей новость:

— Когда ты уходила, он был ещё у себя?

— Да, я разговаривала  по телефону, барон вошёл в комнату, постоял, я спросила, что ему надо, он ничего не сказал и вышел. Когда я уходила, он вроде был у себя, тихо пела Земфира, я подумала, как младенца укачивает, чтобы уснул, поэтому не стала заходить, спокойно оделась и ушла.

Она разделась и заварила закипевший чайник:

— Да не волнуйся ты так. Завтра будет как шелковый, начнётся ломка, сам приползёт к тебе на коленях: — «Что-нибудь, Виктор, помоги, больше не буду», — передразнила она барона.

— Если бы так, — с надеждой проговорил Виктор, — он, по-моему,  теперь исчез на несколько дней, пустился в загул по притонам.

— А жену за собой тоже таскает? — спросил я его.

— Нет, здесь под замком держит. Ключ от палаты только мне доверяет, — сказала Ира: — Ношу на груди, как ключница в монастыре, не снимаю и нигде не оставляю. Барон чахнет с нею, как  Кощей Бессмертный над златом, не хочет, чтобы её кто-нибудь видел, только он, единственный. От неё без ума, любит её, как больше никого на свете, до умопомрачения, до ненависти, потому что она не любит его. Поэтому и на «иглу сел». Невольно Земфира стала виновницей его несчастья.

— Прямо Алеко какой-то, — ляпнул я.

— Алеко не был цыганом, — напомнила мне Ира, и как любой воспитанный человек свято чтил  светские и церковные законы. В чём уязвимость положения барон? У нас простые граждане, не говоря уж о правящих кругах, относятся к Закону, «как дышлу, куда повернул, туда и вышло». А цыгане, «граждане Вселенной», их не удержишь никакими законами, они написаны не про них. У цыган, любовь чувство свободное, и никаким браком его не закрепишь. Отчего барон и прячет свою жену по чуланам. Боится, что уведут, как коня, свои же. Земфиру отлучили от людей, воспитывали забитой, глупой, лишенной гордости девочкой, надеялись, таким образом сделать её ручной. Чтобы закрепостить навсегда выдали замуж ребенком, в 14 лет. И всё напрасно. Я с ней иногда разговариваю. Это умная грамотная ещё совсем молодая женщина, в ней чувствуется скрытая внутренняя сила и гордость, то, что даётся от природы и отнять невозможно. Издевательства и лишения  делают её только тверже и увереннее в себе. Укрепляют ненависть к барону. Придет день, когда Земфира  почувствует свою силу, ощутит себя молодой, красивой, волнующей, полной очарования  женщиной. Тогда барону конец. Такая красавица только пожелает любой цыган ей табун приведет.

— Или «Мерседес», — добавил Виктор.

— Давайте пить чай, — сказала Ира: — Принёс конфеты? Доставай их, будем пить с ними чай.

Пришёл Овчинников. Он выспался, чувствовал себя лучше, и это было видно по нему.

— Ну, как ты? — спросил я у него: — Выглядишь ты сегодня лучше, и даже побрился.

Он ничего не ответил, сел за стол, налил себе чашку чая, не обращая внимания на то, что за стол ещё никто не садился,  взял конфету и стал один пить чай. Сидел, смотрел, как всегда, из-под очков, на окружающих, слушал и молчал.

— Имя  жены барона Земфира, настоящее? — спросил я Ирину.

— Мы не спрашиваем у пациентов документов, наверно настоящее. А что? Распространенное у цыган имя, как у нас Наташа, раньше Маруся, — засмеялась она.

— Слушай, Ира, — встрепенувшись заговорил Овчинников, — пригласи баронессу к нам на чай, хорошая девочка, а какая искусница, барону педикюр на ногах делает. Может быть, если хорошо  попрошу, и мне сделает? Наверно каждый пальчик облизывает розовым язычком. Не дай бог, заусенцы останутся, барону может не понравиться. Семейный скандал. Он что наказывает её или поощряет кнутом из конского волоса? Для чего его  возле себя держит? Или в интимных делах взбадривает?

— Сережа перестань хамить, — попросила его Ира, — она вообще ни причем, что ты к ней прицепился?

— Барон сбежал, — сообщил ему Виктор новость.

— Вот как? — промямлил тот, пережевывая конфету.

— Без разрешения барона баронесса из комнаты не выходит, —  сказала Ира.

— А пописать без разрешения барона она может? Она свободна хоть в чём-нибудь? — раздраженно, вспылил Овчинников.

Он стал закипать от злости, как чайник: — Негодяй! — обругал он барона, — я до него доберусь. Не то пленница, не то за чьи-то грехи цыганские в рабстве.

— Успокойся, Сережа, это не наше дело. Дела цыганские тёмные. Чего вмешиваться. Они давно уже между собой разобрались, — утихомирила Овчинникова Ира.

Я спросил: — Сережа, а где ты мог видеть при такой скрытой семейной жизни, как жена  мужу педикюр делает, и что он принимает работу с кнутом в руках?

— Где, где, — недовольно отозвался Овчинников: — Зашёл как-то к барону, без стука, дверь была открыта, он не успел жену под кровать затолкать или выгнать в другую комнату вот и увидел на кровати кнут и её возле его ног с маникюрными ножницами, — объяснил он свою осведомленность.

Стали пить чай, Ира говорила Виктору, что с медикаментами плохо, кончаются, возобновить запас не на что. На счету ни шиша, всё, что было, ушло на оплату налогов.

— Барона растрясите, — подсказал Овчинников, — он «дипломатом» с валютой  всех пугает, жалуется,  что деньги некуда пристроить, вот пускай вам и поможет. Ира и Виктор оставили предложение Овчинникова без комментариев.

— Что уже выручил? — запустил он пробный шар. У Овчинникова была интуиция настоящего сыщика, он предполагал, что барон попытается купить Виктора, испытывающего финансовые трудности, и использовать его клинику  для прокрутки своих афёр с наркотиками.

— Смотри, — предупредил Виктора Овчинников, — он деньги просто так не даёт, обязательно вляпаетесь во что-нибудь. Он за лечение платит? — поинтересовался он.

— В отличие от некоторых платит, и даже авансировал продолжение лечения, — сказала Ира и с усмешкой посмотрела на Овчинникова.

Не смотря на университетский диплом в кармане, барон оставался невоспитанным человеком, у него сохранились привычки торгаша и барыги. Теперь ещё стал подражать преуспевающим «новым русским», таким же прохиндеям, как и сам он. Ему нравилось носить «дипломат» полный валюты и расплачиваться в банке или какой-нибудь конторе по сделкам наличными. Поражать окружающих количеством денег, которые носил с собой. Овчинников говорил, что в «дипломате» «кукла» и только сверху она была прикрыта валютой. Барон был не такой дурак, чтобы ходить с «дипломатом» полным валюты, да у него её столько и не было.

Виктор рассказал мне историю о его стычке с бароном по поводу денег, которые  тот носил с собой в «дипломате». Закончилась она мирно, но могло быть и иначе. Барон унижал людей, когда те приходили к нему получить деньги, которые был им должен, устраивал дешевые спектакли. Открывал «дипломат» ставил его на стол возле себя и предлагал человеку самому брать из него деньги. Человек терялся и не знал, что делать, ему казалось неприличным получать, таким образом, заработанное. Напоминало кражу. Барон был доволен произведенным эффектом. Решил таким же образом разыграть и Виктора. Он пришёл к нему за деньгами, которые тот был ему должен, а цыган предлагает ему фокус с самообслуживанием.

— Бери, — говорит Виктору, — сколько хочешь, сколько считаешь, заработал, сколько совесть тебе позволяет.

Виктор на какое-то мгновение растерялся от  такой наглости, но решил не открывать с бароном полемики, а проучить его. Взял в «дипломате» пачку сто долларовых купюр и ничего не говоря, спокойно пошёл к себе. Цыган оцепенел  от неожиданности, в свою очередь растерялся,  не зная, что делать. Он не думал, что кто-нибудь его унизительную игру воспримет всерьёз, воспользуется его предложением и осмелится взять у него деньги столько, сколько считал нужным. Он пришел в себя и закричал: — «Эй, Виктор, постой, мы так с тобой не договаривались»! Вскочил и бросился его догонять. Виктор был уже у себя в кабинете, когда, как вихрь к нему ворвался барон. У Виктора сидел Овчинников.

— Мы так с тобой не договаривались, — повторил он испуганно.

— Нет, — ответил ему Виктор, — но если ты по своей инициативе изменил договор об оказании тебе платных медицинских услуг счёл возможным финансировать их иначе и вместо фиксированной суммы согласованной в нём и подписанной сторонами, теперь я могу брать с тебя за лечение столько, сколько считаю нужным, давай новый договор я подпишусь под ним и под суммой полученной от тебя.

— Это грабёж, — хрипло произнёс барон, — я сейчас позову охранника.

— Овчинников сжал кулаки и если бы не Виктор, который встал между ними, отлупил бы барона. Силы у него, не смотря на пьянство, и травмирующую подключичку, ещё были.

— Пидер, я, таких как ты, в Чечне без разговоров ставил к стенке, — наступая на Виктора и стараясь достать цыгана кулаком, сказал барону Овчинников.

— Сережа, не надо успокойся, и не говори глупости. Я просто решил проучить человека, который задрал нос и позволяет себе унижать людей.

— Я ему сейчас нос сотру, зачем он этой вонючей обезьяне? Вчера только с дерева спрыгнул и уже выделывается. Скажи ему, чтобы сматывался. Иначе я его сейчас отправлю в СИЗО.

— Сережа, мы сейчас всё уладим, — растаскивал их Виктор, как боксёров на ринге по углам комнаты. Цыган струхнул и ушёл, мысленно попрощавшись с пачкой сто долларовых купюр. Он не выходил из палаты целый день. Виктор ходил к нему, и барон попросил у него прощения. Виктор пачку долларов, не тронув  их, ему вернул. Барон так расстроился, что  даже не обрадовался «находке».  Фокусов с «дипломатом» он больше не устраивал.

Денег у Овчинникова не было, зарплату он не получал, кого-то просить привести деньги  сюда не хотел. Матвеев тоже не появлялся. Может, так оно было и лучше. Виктор уже привык к тому, что его друзья: и Овчинников и Бородин расплачиваются с ним неаккуратно, кое-как. «Ира, — пообещал Овчинников, — ты же знаешь, я рассчитаюсь. Я же у вас прописан. Иметь постоянных клиентов, чего лучше, мечта любого бизнесмена, занимающегося оказанием услуг или продажей товаров. Это гарантия стабильности и финансовой безопасности в будущем».

— Нет уж, таких, как ты клиентов нам с Виктором не надо и финансового благополучия за ваш счёт. Друзья должны быть здоровыми — ответила ему Ира.

Овчинников, чувствуя себя лучше, окрыленный успехами в лечении, спросил Виктора: — Дня через два ты отпустишь меня? Я хочу выйти на работу.

— Не знаю, — как-то неопределенно ответил Виктор, — посмотрим. Тебе, прежде чем приступить к работе,  надо бы хорошо отдохнуть: хорошо есть, хорошо спать, с хорошей женщиной заняться сексом. Средство, испытанное при реабилитации больных попавших в зависимость от алкоголя или наркотиков. Если бы ты застрял в лапках какой-нибудь очаровательной брюнетки или блондинки, я бы приветствовал такую зависимость.

— Не педалируй на больную тему, — притворно застонал Овчинников, — так бабу хочу, что «мальчики кровавые в глазах».

— Я говорю, выписывайся, найдёшь способ, как решить эту проблему.

— Овчинников! Ну что это такое. Как тебе не стыдно, — рассердилась Ира.

— Попроси Сергея Ивановича помочь с путёвкой. В какой-нибудь санаторий, на полный пансион, чтобы у тебя ни о чём не болела голова, — посоветовал Виктор.

— Ну, да, — как шутку принял его совет Овчинников, — например, в горы. Путёвок в управлении в Чечню навалом, но что-то желающих не видно найти вечный покой в горах.

Виктор хитро улыбнулся и сказал: — Съезди в Гатчину, к цыганам. Поживёшь в таборе у барона, на природе. Воздух чистый, морозный, бодрящий. Окунёшься в цыганскую ауру. Грязь, клопы, вши, навоз, скакуны необъезженные, на всю жизнь впечатлений наберешься. Скакуны стойла громят, как и ты, — он посмотрел на Иру, — трахаться хотят. Молодые, босоногие, немытые цыганки бегают. Себе цыганку выберешь. Может быть, женишься. Будешь, есть, пить и трахаться. Цыган не работает у него одна забота, чтобы все были  довольны и лошади и жены. Вот теперь  завели свиней, которых стали разводить на продажу. Чем не экзотика. Плохо будешь справляться со своими обязанностями,  жена  кнутом выпорет. Барон по дружбе будет тебя только молочными жареными поросятами угощать.

Это ты  эту сказку сочинил? Красиво. Только барон меня на первом же суку вздёрнет. Яйца отрежет и первой попавшейся голодной суке скормит. Так что и горы и мороз мне противопоказаны. А ты говоришь скакуны.

— Послушай, — обратился ко мне Овчинников, — мы в последний раз так и не поговорили. Есть серьёзный разговор.

— Я приблизительно знаю, о чем ты со мной хочешь поговорить. У меня был Виктор Тимофеев, шофёр. Он просветил меня, насчёт того, что делается везде, где я ещё числюсь директором. Бардак, который устраивает моих подчиненных. Одного, потому что он чувствует себя в моё отсутствие полным хозяином, а другой может спокойно воровать, не бояться, что его поймают за руку. У меня сердце болит, я считаю, что здесь все свои, секретов в том, о чём ты будешь говорить нет, а если ты знаешь, что-то такое, что другим знать не положено, скажешь потом, у себя в палате. Я не могу там говорить, мне становиться не по себе. Сидишь, как в камере. Давай говорить здесь.

— Да подожди ты, не ной, я ещё и слова не сказал,  а ты уже паникуешь — занервничал Овчинников.

Виктор сказал мне: — Я тебе сейчас укольчик сделаю, и станет легче. Настроение поднимется, почувствуешь себя веселей, и сердце пройдёт.

— А у него больше ничего не поднимется? — поинтересовался Овчинников. Рядом цыганка молодая, красивая, мы её попросим, она спляшет, в бубен постучит, может быть барону изменить захочет, мы этого старого развратника, — показал он  на меня, — на пробу запустим. Пусть барону рога поставит.

— Сережа! — укоризненно  посмотрела на  него Ира.

— А чего и правда, девчонка одна сидит, на хрена ей такой муж, который с иглы не слезает и сам уже ничего не может, не с охранником же ей, этим мордоворотом трахаться. А барон, шкура, вернётся я ему морду всё равно набью. Конокрад, цыганское отродье, я чувствую, потому что знаю их, этот тоже наркотиками приторговывает, увижу, посажу.

— Да успокойся ты, Сережа, я всё уже забыл, он для меня больной и никто больше, — стал успокаивать Овчинникова Виктор.

— Зато я ничего не забыл, — продолжал заводиться Овчинников.

— Он же цыган, — напомнил ему Виктор, — это таже мафия, охота тебе с ними связываться. Подлечишься, будешь на работе, займёшься им вплотную. А здесь, прошу тебя, лечись и не надо никаких разборок. Ты такой же больной, как и он, и больше я ничего не хочу знать. Приспусти штаны, — попросил меня Виктор, — и засадил мне в ягодицу шприц с прозрачной жидкостью.

— Ну, вот минут через десять почувствуешь. Станет веселей, и жизнь станет лучше, кажется, так говорил товарищ Сталин, весёлый человек. Устроил с Гитлером соцсоревнование и одержал убедительную победу, уложил в братские могилы миллионы соотечественников. Вот так. И сейчас правят тоже веселые люди, — попытался увести разговор он в другую сторону: — Всё рушится, а они говорят, что новый мир для счастливых людей строят, что день за днём мы живём всё лучше и жизнь у нас веселая. Веселей уж некуда, в этом они правы. Пир во время чумы, и смех сквозь слёзы.

— Больной  да не такой, — не успокаивался Овчинников:

— Палата, еда из ресторана, девчонка, жена, наложница, не поймёшь, наркотики, притоны, а ты всё покрываешь. И было бы кого? Цыгана!

Виктор стал сердиться: — Не успокоишься, тоже укол сделаю, но чтобы ты  замолчал. На сутки успокою, спать будешь. Тебе отдыхать нужно и не нервничать, не заводить себя попусту, а ты вхолостую тратишь нервную энергию.

— Сережа, — ты хотел со мной о деле поговорить, — напомнил я ему.

— Расхотел. Ещё успеем. Ира, зови баронессу.

Виктор, чувствуя, что больше не может  себя сдерживать, встал и спокойно сказал:

— Ира, я пойду к главному врачу больницы. Скоро вернусь.

И ушел. Наступила тишина. Ира пила чай и молчала. Пикироваться Овчинникову стало не с кем, и он тоже затих. Я вышел в коридор. Ира пошла за мной. В коридоре она спросила меня: — Ты куда?

— Сегодня в ваш туалет можно?

— Нет. Сходи в больницу, дверь не заперта, там сидит наш охранник, он тебе покажет.

Охранник, в милицейской форме, сидел за загородкой. Я прошёл мимо него. Он спросил меня: — Ты уходишь совсем?

— Нет, сейчас вернусь, только до туалета и обратно.

— Давай скорей, а то мне надо отойти от дверей, сходить покурить, — сказал он и захлопнул за мной дверь.

Когда я вернулся, опять, как и утром, дверь была приоткрыта, охранник не дождался меня и ушел. Я захлопнул дверь и пошёл по коридору. И вдруг, справа, в палате, где жил барон, услышал тихое  пение. Звучал женский голос. Мелодия, как короткая молитва, состояла всего из нескольких слов. Чаще всего звучало слово «Оле», которое  повторялось  несколько раз подряд. Это, возможно, был припев, какой-то очень невеселой песни. Сопрано звучало чисто и нежно, печально, словно, кто-то ждал кого-то и грустил о нём. Я чувствовал, поющая где-то рядом, наверно сидит у двери, прижалась к ней спиной и поёт.

После укола мне стало действительно хорошо, и я это сейчас почувствовал. Пение за дверью сладким печальным эхом отозвалось во мне. И мне тоже захотелось спеть, вместе с тем, кто был невидим за дверью, этот простой незатейливый грустный мотив. Там наступила тишина. Я тоже присел у двери и спел понравившуюся мелодию. В коридоре она прозвучала гулко, как в пустой церкви молитва. За дверью по-прежнему не было слышно ни звука. Я спросил: — «Может быть, споём вместе»? И начал один: — «Оле, Оле», — спел я, и после короткой паузы услышал, — «Оле, Оле», — ответили мне за дверью. Я был почти счастлив. Мы стали петь вместе и даже на два голоса и этот странный «цыганский» напев закончили довольные оба, я это чувствовал.

— Ещё? — предложил я пленнице за дверью.

— Давай, — ответила она и тихо засмеялась.

Мы начали наш дуэт сначала. В этот момент со мною что-то произошло. Я ясно услышал: пел большой хор, который скоро затих, и зазвучал её чудесный голос: чистый, нежный красивый. Орган и вступивший  мужской  хор  мощным  tutti поддержали его. Мы парили над облаками. Мелодия превратилась в прекрасную молитву, ещё одного страждущего, надеющегося получить утешение у Того, кто всё видит, всё слышит, всё знает и оставляет, как есть. Чистый по-детски звонкий голос и божественная мелодия устремились ввысь, где высоко в небе о невидимую преграду, пытаясь её преодолеть, тщетно бился белый голубь. Капли крови, разбившейся птицы, превратились в алые розы, они укрыли её. Но вот молитва затихла: не утоленная, безнадёжная, горькая, как и другие и чудесный голос, как эхо, растворился  в обступившей меня  тишине.

Я очнулся. Опять коридор, закрытая дверь и за нею слабый голос только что певшей со мною  заключенной цыганки, изолированной от всего мира по прихоти её мужа.

— Ты кто? — спросила меня пленница.

— Ты, Виктора, доктора, он лечит твоего мужа, знаешь?

— Конечно.

— Я его друг.

— А ты не можешь выпустить меня отсюда? — попросила она: — Мне надоело сидеть одной, не бойся, барона теперь долго не будет.

Я только посижу у Иры.

— Нет. Не могу. Но я приду ещё. Хочешь?

— И мы будем петь?

— И петь, и может быть, мне удастся уговорить Виктора, и ты посидишь у Иры.

В этот момент из комнаты Виктора вышла Ира и с испугом посмотрела на меня.

— Ты что здесь делаешь? — спросила она меня.

— Пою с баронессой на два голоса.

— У тебя с головой всё в порядке? Я вышла, услышала, что кто-то поёт в коридоре, думала больной заблудился. А это ты?

— Ира, выпусти баронессу посидеть с нами.

— Вы что с Овчинниковым сговорились? Издеваешься надо мной? Как ты себе это представляешь?

— Очень просто. Открыла дверь и пригласила баронессу с нами пить чай.

— А запрет барона покидать Земфире комнату?

— Но его же нет, и как я понимаю, скоро не будет?

— Вот что, пойдём отсюда.

Я встал, она взяла меня, как больного под руку, и повела к себе.

— Вы с Овчинниковым свихнулись от скуки, отсутствия женщин. В больнице много молоденьких медсестер, не замужем, кое-кого ты даже знаешь, вы же когда-то были постоянными посетителями общежития больницы.

— Ира, откуда у тебя эта жестокость, тебе ещё рано быть ключницей, блюсти чью-то добродетель, ты молодая женщина и ты должна чувствовать весь ужас положения Земфиры, и помогать ей, когда это возможно. Ну, посидит с нами, попьёт чаю, мы её не съедим.

Мы  зашли в комнату Виктора. Овчинников по-прежнему сидел у него. К нашему разговору не прислушивался, давно забыл о Земфире, и в своих мыслях был далеко.

—  Ещё чаю хочешь? — спросила Ира и взяла у него чашку.

— Нет, — он по привычке взмахнул руками: — Чай не водка, много не выпьешь. Столько проблем, голова пухнет. Надо скорее выходить отсюда. А то, как патрон,  выпал из обоймы, потерялся и стал никому не нужен. Вот живой пример, — он кивнул головой в мою сторону: —  А у меня один Женька Петров  появляется, и то только потому, что Сергей Иванович приказал присматривать. Выйду, всё наверстаю. Я почти здоров, чувствую, как кровь бьётся в висках, я «прозрел», вижу все свои промахи, прилипал, которые возле меня крутились, смотрели в рот, готовы были любую просьбу выполнить, потому, что я им был нужен. Использовали, словно бумажкой, задницу вытерли и кинули. Уже похоронили меня. У нас с тобой много общего, — сказал он мне. Нас при жизни выкинули из неё. Мне на работу, а там восстание броненосца Потемкин. Не хотят со мной работать. Суки. Парткомов не стало, а так бы давно настрочили. Сколько говнюков я за собой привел, сделал им должности, звания, и они теперь срут на меня. Без пенсии его, говорят. Ату его, ату! Как волка гонят. Присоединились к травле даже те, кто рот боялся при мне открыть. Теперь стали смелыми, пинают меня, говорят: — «Органы позорит». Хер им в обе руки, легкой добычи не будет. Да, не рассчитал, свалился в дерьмо, запах, воняет, не скроешь. Не смертельно, отмоюсь. Я же не могу, как наш кремлевский пердун, соврать и приказать, чтобы верили, что в речку свалился не пьяный, речной водички захотелось испить, а русалки в воду пощекотать затащили. Теперь все знают, что я пью. «Друзья» постарались, чтобы эта информация дошла куда надо, зато теперь я знаю, сколько у меня настоящих друзей и с кем, если сошлют в Чечню, будет не страшно. С ними я буду работать и дружить, с теми, кто не бросил меня, остался рядом, чтобы помочь пережить это трудное время. Я многих жалел, отмазал от Чечни, туда никто не рвался, теперь переведу из управления этих засранцев в ОМОН, пусть едут за орденами узнают почём фунт лиха или увольняются.

Овчинников продолжал: — Ничего не поделаешь, приходится работать и с дураками и подлецами, терпеть их. Ну, ладно, глупость обусловлена мозговой патологией, подлость социально обусловленный приспособительный механизм. Дурак, он всегда дурак — это болезнь и она неизлечима. А вот подлец, может показаться нормальным человеком, какой-нибудь серой мышью, его Бог обделил талантом и у него одно средство пробиться в жизни. Подлость. Овладев этим инструментом, не умея ничего другого, он может достичь в жизни много.

Подлец, как вампир, живёт за счёт своих жертв, они становятся его донорами. Его доноры нормальные люди, но, как и любой человек, если не обладают иммунитетом, могут заразиться и заболеть. Той же подлостью. Это тоже инфекционная и очень летучая болезнь. Вот почему  подлецов так много. Чтобы подлецы-вампиры, эти ублюдки, жертвы несостоявшегося аборта, в котором их матерям отказали, появившиеся на свет, когда Бог отвернулся, не могли устраивать пандемии подлости, как это происходит в нашей стране, их надо обязательно  чем-то отличать. Чтобы здоровые люди, как чумы, боялись подлецов. А у нас к ним, к сожалению, существует снисходительно-презрительное отношение, а иногда им даже завидуют: «Ну и что же, что подлец, — говорят про такого, — зато у него машина, дача, с ним Сам за ручку здоровается».

Вампиры и те имеют свои отметины. И где? На шее. Словно это след страстного поцелуя, на память. Вампиры скрывают свой кастовый знак и совсем не гордятся этой отметиной. Не смотря на общественное благодушие, настоящих подлецов надо вылавливать и как-то метить. У них есть «ахиллесова пята». Когда им ссышь в глаза, они все, как один, скажут, что это божья роса. Этот  тест своего рода лакмусовая бумажка  на подлеца. Видишь, природа всё-таки позаботилась о них. Но уж больно скромно, без соответствующего теста не определишь. Ходят вроде как все и ничем не выделяются среди других. Вот возьми птичку долбаеба, как его называют ещё-то? А, дятла. Чтобы все вредители леса издалека могли видеть пичугу, природа на головку, нет, не члена, у тебя одно на уме, — сделал мне замечание Овчинников, — птичке капнула малиновой краской. И всё, проблема решена.

Ты думаешь, почему у Чубайса ресницы, как у альбиноса, белые? По слухам Ельцин не однажды подвергал его мучительной процедуре на преданность и верность, лично ссал тому в глаза. Неплохо бы было эту процедуру узаконить и распространить на всех подлецов независимо от занимаемой должности, имени, ранга. Провести что-то вроде их аттестации.

Известно, что российская власть – это клуб подлецов, это огромный змеиный клубок, террариум, расположившийся достаточно компактно, на относительно небольшой территории, в центре Москвы. Это представительное собрание российской дряни  легко собрать вместе и как проводят прививку от бешенства или другой напасти всех пометить. Кто откажется  от «прививки», им предлагать тест имени Ельцина, так, скорее всего,  назовут индикатор подлости из мочи Ельцина, который создадут  в институте Пастера. Это так сказать скромный вклад нашего президента в науку. « Мужественный человек » — скажут соратники о нём. Сам страдая подлостью от рождения, предложил для своих подданных, надёжный тест, ограничивая  вход во власть, людей не прошедших его. Безусловно, медицина, как собаке Павлова, должна будет поставить где-нибудь в Колтушах ещё один памятник, напоминающий о подвиге президента,  например: Ельцин ссыт собаке Павлова  прямо в глаза.

Или вот другой способ  отличать подлецов: метить у них балду несмываемой краской, или нет, лучше делать наколку. Объявить конкурс на лучший логотип со словом: «подлец». Этот способ сохранит здоровье её электората. Потому что тест им. Ельцина на подлеца достаточно сложный и не безвредный. Его придётся применять только к застенчивым подлецам. И тогда тайное станет явным. Секрет полишинеля будет раскрыт. В стране засилье подлецов. Они управляют ею. Неплохо будет вместе с кампанией по выявлению подлецов провести их перепись. Возможно, данные переписи придётся засекретить, так много окажется негодяев. Неизвестно как отнесутся к официальному признанию в подлой сущности целого государства друзья за рубежом, американский президент, друг Билл, мировое сообщество. А как отнесётся к электорату, власти в целом, простой народ, захочет ли он, чтобы им управляли подлецы? Придётся подписать нормативный акт по этому поводу. Указ, по которому у опричников опять будет много работы. Охранять подлецов во власти дело не простое.

Овчинников задумался. Я спросил, — ну что ты остановился и недоговорил о  своём рационализаторском предложении по подбору  президентских  кадров. Отвлёкся, задумался. Закончи свою мысль.

— Не знаю. Была, действительно была какая-то мысль. Вот, потерял. О чём уже не вспомнить.

— Юрий Бондарев, где-то что-то подобное  называет «менструацией мысли».

— Ассоциации забавная штука, я иногда страдаю от них, как сейчас, — объяснил Овчинников своё отступление в сторону от основной темы и свой экспромт с неожиданным предложением, по поводу подлецов.

— Видишь ли, эта проблема не имеет решения, пока у власти находятся подлецы. Их надо не метить, а уничтожать. Народ к этому не готов, наивный как олигофрен, он всё ещё надеется, что это злокачественное новообразование рассосётся само, вот выберут порядочных людей и всё будет о’кэй.

Мы по-прежнему сидели вдвоём. Сколько времени прошло за нашей беседой, я не знал, но, наверно, много, потому что за окнами стало темнеть. Делать было нечего. Виктора  так и не было, и мы продолжили наш диалог о постороннем, включили свою фантазию и забавлялись, как дети, старались перещеголять друг друга, и наболтать ереси больше другого. Обращали  ужасающую действительность в нечто подвластное нам, казнили и миловали, негодяям воздавали по заслугам, хотя бы так отводя душу, разряжались, таким образом, от бесполезной злости и бессильной ярости, которую вызывали творцы нового die Neuordnung, творцы процессов разрушения и развала государства, чему помешать мы никак не могли. Выговорившись, нам стало легче, напряжение обоим было ни к чему. Предстояло обсудить серьёзные, общие для нас темы, я был слишком уязвим, и менторского тона Овчинникова терпеть бы не стал.  Мы бы поссорились. А этого делать не следовало. Ему сейчас было не легче. Мы оба находились, употребляя забытую современным сословием  горелекарей  латынь, Anus profundos, (глубоко в жопе) и взаимный обмен мнениями, полезная информация, совет со стороны другого — всё это только на пользу и Овчинников был единственный к кому я испытывал, не смотря ни на что, дружеские чувства, слишком много у нас было в прошлом общего, и он был рядом. Я знал, что и ему со мною лучше. В общем, мы лечили друг друга. Наши встреча напоминала сеанс психотерапии. Он, наверно, тоже понимал это.

Нас штормило, наши эмоции зашкаливало. Накопившееся раздражение по поводу мерзостей жизни превратилось в извержение вулкана. Наше сочинение, напоминало лаву, которая угрожающе нависла над мразью, и казалось, готова её сжечь, но, не добравшись до неё, истратив запас ярости, уже бессильная,  застыла вместе с нашими упражнениями в ненависти.

Сколько сейчас времени? — спросил я.

— Восемь вечера, — сказал Овчинников. Барона нет, цыгане не приехали. Скучно господа-товарищи. Вот страна! Нормального обращения к человеку и того нет. Ира, поставь чайник, попьём чайку и разбежимся.

— Сегодня мы отвлеклись немного, разгрузились, сняли лишнее напряжение, а завтра на свежую голову, давай поговорим о том, что нас волнует обоих. Хорошо? — не стал говорить  со мной о делах Овчинников: — Уже поздно и не хочется портить тебе настроение.

И всё же не удержался и начал разговор о том, что обязательно должно было расстроить меня:

— Это тебе к размышлению, если ночью не будешь спать. Так сказать, преамбула нашего разговора. Я должен буду тебе сообщить неприятные новости. На работе у тебя всё очень плохо. Я не говорю у нас, потому что команды тех, кто стоял у руля предприятия нет. Не я был инициатор этого раздрая. Ты не послушал меня. И выгнал всех, как тебе казалось, нахлебников. Тебе больше не нужна моя помощь, я тебе стал тоже не нужен. Теперь ты пожинаешь плоды собственной глупости. Ты знаешь, что ты нищий? Работать, как я понимаю, ты больше не сможешь. Как, и на что, ты будешь жить?

Овчинников посмотрел он на меня в упор, не ожидая, что я отвечу.

— Сережа, не драматизируй положение. У меня остался Торговый дом на Кировском проспекте и торговля в ларьках, и  павильон на рынке. Скромно, но пока хватит.

— Это ты так думаешь. Мищенко уже в половину, не знаю точно на сколько, уменьшил твой оклад. Дурман свободы, от кого? От тебя, нас? Да? Ударил ему в голову. Он очень глупый человек. Это не мои слова. Такой диагноз ему поставил Сергей Иванович, а ты знаешь, просто так он ничего не говорит. В том, что это так ты скоро убедишься сам. Машину он уже забрал, я имею в виду «Тойоту», возить тебя она больше не будет. Он набрал полный штат  бездельников и придурков и сам сидит ничего не делает, командует по-советски. Для них ты уже никто, и подчиняться тебе они не собираются. Ты скрыл от меня, что он бывший партийный работник. Он настоящий «совок» и каши тебе с ним не сварить никогда.

— Слушай, Сережа, ты же сам сказал, что сегодня о делах мы говорить не будем. Я хочу цыган, чая, бубликов, запотевшей водки в рюмке из хрусталя, на серебряном подносе, «Не вечернюю», или ещё какой-нибудь цыганской экзотики, а ты зачем-то пересказываешь мне то, что я уже давно знаю. Твои информаторы подкачали. Требую всех уволить!

— Не прикидывайся, что тебе всё равно, и шутовство твоё вымученное.

— Кто тебе сказал, что мне всё равно? Чего ты хочешь? Чтобы я защищался? Вызвал на дуэль паршивцев, которые ломают мне жизнь. Не стоят они этого, слишком мелкая цель, боюсь промажу, не попаду. Есть более крупные цели, достойные внимания противники, вызывающие жгучую ненависть. Уж тут промазать никак нельзя. Как их достать? Ельцина, Гайдара, других, тех, кто заставляет простых честных людей скурвиться, стать подлецами иначе им не выжить. Те о ком ты говоришь, мне просто противны. Они воспользовались плодами того, что создали мы с тобой. Я безвольный человек и ты постоянно упрекаешь меня в этом. Наверно поэтому я зла не помню. Я их уже простил. А судья им Бог.

— Ладно, отложим всё, до завтра, — сказал мне Овчинников: — Хочешь экзотики, зайди к баронессе, спроси, пила ли она чай?

— Приезжал человек из ресторана, привозил обед, сейчас ей привезли  пиццу,  ваша  забота  здесь  лишняя.  Баронесса сыта, — успокоила нас Ира.

— Ира, чай разве еда? Это удовольствие. Посидеть, попотеть, разве плохо? Карамельку пососать или погрызть красивыми зубками, — это же прелесть. А если ещё и неспешная беседа о чём-нибудь интересном. Нет, чай — это ритуал, это — именины сердца. На него приглашают, чтобы разделить удовольствие, — несколько пространно обрисовал я  процесс чаепития.

Овчинников внёс свою поправку, адаптировав к волнующему его вопросу:

— Сосать и грызть красивыми зубками лучше конфетку в штанах.

— Сережа, я тебя сейчас выгоню отсюда. И ты останешься без чая.

— А что я сказал? — сделал он удивленное лицо и достал из кармана тренировочных штанов замусоленную, в табаке, карамель: — Кто хочет? — предложил он конфетку и засмеялся довольный: — Может быть, баронесса выйдет к нам для светской беседы? — никак не мог угомониться Овчинников.

Он сказал это так без всякой надежды увидеть её. Вдруг в комнате барона повернулся ключ, послышались легкие шаги. На пороге нашей комнаты стояла Земфира.

— Ира, — обратилась она к ней, — барона сегодня уже не будет. Они были в «Тройке», а сейчас на  улице Достоевского, у Кузнечного рынка, в притоне и уже отдыхает. Официант сказал, что раньше утра  он в себя не придёт. Я побуду у вас, никто не узнает, пьяный милиционер спит у входных дверей, дежурный доктор свой человек, больше бояться некого.

Ира стояла в растерянности, не зная, какое принять решение. Она только спросила: — А откуда у тебя ключи?

— Запасные, взяла у барона. Он их спрятал, а я нашла.

Виктору Ира звонить не стала, решила всё сама. В том, что Земфира нарушила запрет, и вышла из своей комнаты  ничего страшного она не видела. Отправлять её тосковать в одиночестве к себе в комнату у неё не поднялась рука.

— Ладно, оставайся, посиди с нами. Сейчас будем пить чай, — сказала она Земфире.

Та радостно засуетилась. — У меня есть фрукты, шоколад, куда мне столько. Я принесу? — спросила она Иру.

Ира пригрозила: — Садись, сиди и не дёргайся, а то отправлю к себе.

Земфира была такая же, как и утром, не было только всех этих цепей, колец, бус. Остались большие кольца золотых сережек в ушах. Как и национальный орнамент на платье, сережки напоминали о цыганском происхождении красавицы. Она была без платка, волосы были перехвачены сзади красивой, ювелирной работы, брошкой с эмалью. Платье всё тоже, чёрное, длинное, глухое, сзади множество симпатичных пуговок, ниже колен множество оборок и всё же оно было не цыганское, чувствовалась рука мастера или как теперь принято говорить, хорошего кутюрье.

Она была легка и изящна. Это был только что распустившийся, необыкновенной красоты небесный цветок. Наверно самый лучший, опять дурацкое слово, визажист не смог бы создать ничего подобного приближающегося к естественной красоте этой цыганки.

Я не живописец, не портретист, а передать словами подлинную красоту этого лица не смогу. Тот убогий запас слов, которым пользуюсь и пишу, не позволяет сделать этого. Это сравнимо с бедствием художника, если в палитре у него нет необходимых для работы красок.

Чай был готов. Всё те же конфеты были на столе, ничего другого не было. Мы стали пить чай.

Я не заметил особой стеснительности у баронессы. Вела себя она совершенно естественно сидела пила чай и неловкое молчание за столом, поскольку никто не знал о чём с ней говорить, её не угнетало. У меня было неодолимое желание, не отрываясь смотреть на неё, и я это делал исподтишка, впивался ненасытным взглядом в её лицо, и как только она поднимала глаза и смотрела на кого-то, смотрел к себе в чашку с чаем. Овчинников был смелее меня и просто, как всегда, нимало не смущаясь своей бестактности, не думая о том, что это может быть ей неприятно, в упор смотрел на Земфиру. Ей надоела игра в молчанку и эти упорные разглядывающие взгляды. Она с легкой насмешкой, обращаясь к нам  с Овчинниковым, спросила: — Что вы всё время смотрите на меня, один в упор расстреливает глазами, а другой украдкой. Что-нибудь на мне не так, вы скажите, и я поправлю. Или боитесь что я съем все ваши конфеты? Считаете, сколько я отправляю в рот. Если я съем ваши, у  меня есть другие, я принесу ещё.  Я люблю сладкое. А ты? — спросила она Овчинникова.

— Нет, —  ответил он, — предпочитаю горькое и тоже очень люблю. До того люблю, что оказываюсь здесь, чтобы отдохнуть от него.

— На вкус и на цвет товарищей нет. Да? Так, кажется, говорят? Вот вы с бароном дружите, — засмеялась она, а любите разное. И оба оказываетесь здесь. Он предпочитает всё горькосладкое, как грейпфрут. Он курит горькую травку, колется и ловит кайф, ему становится хорошо, сладко, а потом ему плохо.

И тебе так? От горечи наверно хорошо не бывает. Я не слышала о лечебницах для сладкоежек, поэтому спокойно уплетаю шоколад и конфеты, сколько хочу и не боюсь, что мне станет плохо.

— Земфира, — строго одернула её Ира, — ещё одно слово о бароне, допьешь чай и пойдешь к себе. Мы не распространяем сведения о больных. Посторонним необязательно знать от чего лечится твой муж.

— Я так понимаю, это не посторонние, если они дружат с Виктором и с тобой пьют чай. И я ничего не сказала. Я только спросила, не съела  ли я лишней конфеты. Твои друзья смотрят на меня и молчат. Может быть, им жалко тех конфет, что я съела. Теперь я знаю, что конфет им не жалко.

— А кто тебе сказал, что мы дружим с бароном? — спросил её Овчинников.

— У меня же есть глаза и уши. И я иногда слышу, как ты о нём отзываешься, — опять засмеялась она.

— Ты любишь мужа? — почему-то спросил её Овчинников.

— Очень, — сказала  Земфира с каким-то подтекстом, — ты же видишь, страдаю, скучаю, ожидая его, пою грустные цыганские песни. Она хитро улыбнулась. Мне, кажется, даже ты помогал мне сегодня грустить? Мне понравилось. Хочешь споём сейчас?

— Что споём? — спросил её, нахмурившись, подозревая какой-то подвох,  Овчинников.

— То же, что мы пели утром. Ты уже забыл, хочешь, я тебе напомню?

Овчинников ошалело посмотрел на меня. Он явно не понимал о чём идёт речь. Он даже вспотел. Я поддержал нечаянный розыгрыш. Земфира и правда, подумала, что пела  с ним.

— Сережа, у тебя даже пот на лбу выступил. Я же говорил, что чай пить полезно. Или это Земфира привела тебя в замешательство? Стало так неловко, что бросило в жар? Расскажи, отчего ты сегодня утром пел с Земфирой? А то мы с Ирой ничего не знаем. Оказывается, ты поёшь? Или это влияние Земфиры, на совершенно равнодушного к пению и музыке человека? Правда, его бабушка мне рассказывала, что в детстве он пел в пионерском хоре и был даже солистом. Его хотели отдать, во Дворец пионеров, там был лучший в городе детский хор, но он отказался. У него была заветная мечта, стать милиционером. «Дядю Стёпу», Сергея Михалкова, Сережа знал наизусть. Ему уже тогда нравилось командовать, быть впереди всех на лихом коне, как Чапаев. Конная милиция, он спал и видел себя на коне. Он добился своего. Его взяли служить в милицию, правда, из-за зрения в конную милицию не попал, но зато стал начальником. И  по-прежнему мечтает о лошадях. Хочет прокатиться хотя бы на тройке. Я запел: — «Ехали на тройке с бубенцами». Земфира у тебя есть лошади? — спросил я её.

Земфира, услышав мой голос, немного растерялась, поняла свою ошибку, быстро справилась с собой и весело рассмеялась.

— Я перепутала? — спросила она меня. Я кивнул головой. Овчинников сердито из-под очков смотрел на меня. Тебе не надоело, — хотел он выругаться, но споткнулся  и сказал мне вполне вежливо: — Тебе не надоело придумывать всякую чушь? Что ты несешь? Какие лошади?

— А ты мне сам рассказывал, — соврал я. Он только махнул рукой.

Земфира улыбнулась: — У барона есть конюшня. Приезжайте. Он примет вас, как дорогих гостей, покатает на тройке, — засмеялась она, и добавила: — Правда, если будет в настроении.

— И покормит молочными поросятами. Да? Земфира, мне это уже сегодня предлагали, — сказал Овчинников.

—  Кто? — спросила Земфира, — барон исчез с утра.

—  Доктор советовал поехать к нему отдохнуть.

—  Это, наверно он так пошутил?

— Нет, почему же?

— Ты знаешь, место, где живут цыгане не совсем подходит для отдыха. И эти ваши сложные отношения с бароном. Я думаю, серьёзно к предложению доктора относиться не стоит.

— А как же табор, шатры, красивые цыганки, песни, пляски, гадание по руке, катание на тройке? Ты же сама предлагаешь приехать к барону.

— Ну, считай, что это всего лишь обычная дань вежливости. Я ведь ничего не решаю. Тебе всё равно этот вопрос придётся решать с ним. И потом, что касается красивой, беззаботной жизни цыган. Такой, как описывается в сочинениях Пушкина или Льва Толстого, изображается в спектаклях театра «Ромен» она никогда не была. А всё, что было, постепенно утрачивается. Тонкий слой национальной культуры вообще, и в частности, музыкальной, танцевальной, песенной, размывается и исчезает. Когда-то искусство кормило цыган, но цыгане, чтобы выжить, как и все люди, должны приспосабливаться к изменяющимся условиям жизни. И если бродяжничество запрещено, а искусство не кормит, они начинают строить дома и разводить свиней. И лошадей держат  не из одной чистой любви к ним, хотя любят их безмерно. Была бы возможность, цыгане никогда не заставляли это благородное, красивое, гордое, верное животное работать. Рабочая лошадь — это какой-то нонсенс. А приходится держать из практических соображений, вместо машины или трактора. Что ты знаешь, о том, — спросила Земфира Овчинникова, — как живут цыгане сегодня?

— Почти ничего, — ответил он: — То что я знаю симпатии не вызывает и даже больше. Таких, как барон, будь на то моя воля. Впрочем, ладно. Это отдельная тема. Я знаю, что сегодня «цыгане дружною толпою» по Бессарабии и нигде больше уже давно не бродят. В метро, на вокзалах встречаю пристающих ко всем грязных, в цветастых юбках и бархатных телогрейках цыганок, предлагающих погадать. Дурят головы доверчивым гражданам, а сами и гадать не умеют. Цыгане воруют, занимаются преступным бизнесом или ничего не делают, живут за счёт своих жен.

— Да, это так, — согласилась Земфира: — Конечно, давно нет никакой цыганской вольницы, и табора с шатрами и конями быстрыми и вечным весельем цыган  эта сценическая бутафория осталась для  интуриста. Для них ещё совсем недавно устраивались спектакли со сценами из сочиненной, надуманной  жизни цыган. Барон неплохо зарабатывал на устройстве этих шоу. Сейчас в Россию никто не едет. Туристов-иностранцев не стало и бизнес, рассчитанный на них, приказал долго жить. Что касается настоящей жизни простых цыган, ей никто не позавидует. Грязь, нищета, серость убожество, неписаные законы, дикие обычаи, полное бесправие женщины. На работу цыган никто не берёт, да они и не стремятся к этому, вот и выкручиваются, кто как может. И, конечно, выкручиваются, нарушая закон.

Барон, безусловно, тоже цыган, только не простой, поэтому в нём воплощены все доблести и грехи  его народа. Он отвечает за всех. То, что ты не любишь цыган это понятно, любить их не за что. А барон один из них, твои ссоры с ним бесполезны, ты его не перевоспитаешь, и доказать ничего не сможешь. Не смотря на существующий между вами неизлечимый антагонизм, вы иногда находите с ним общий язык. Так что просто попытайся его хотя бы понять, может быть, не будешь тогда тратить силы на ненависть, сохранишь своё здоровье.

— Слушай, Земфира, может быть не муж, а ты училась на филфаке в университете. Мне кажется, если понадобится, не он тебя, а ты будешь защищать его. После твоих доводов  я почти полюбил барона. Оказывается он воплощение доблести и грехов своего народа. Как это ты здорово сказала. Вот что значит, любящая жена, как она старается оправдать некрасивые поступки своего повелителя.

Земфира внимательно посмотрела на Овчинникова, но ничего не сказала.

— Сережа не юродствуй, тебе это не идёт, к чему этот тон, —  упрекнула его Ира: — Разве Земфира не права?

— Нет, — сказал Овчинников, — я слушал её рассказ с интересом. Вот только то, что она сказала о бароне, мне показалось, сладкой облаткой горькой пилюли. Защищать такого человека как он, вопреки, очевидному, не просто Я думал, что Земфира просто красивая цыганка и ничего больше, оказалась красавица ещё и умна. И тон мой вовсе не издевательский. И Земфира это, наверно, поняла. Просто когда этого человека кто-то защищает, пусть даже жена, меня бросает в дрожь. Да, с бароном можно дружить, если  постоянно за спиной держать увесистую дубину, чтобы было чем нейтрализовать его недобрые намерения и у него больше не возникало желания топтать другого и помыкать им. Гонор, жестокость, цезаризм,  пусть оставит для табора.

— Ладно, — предложил я, — давайте займемся  чём-нибудь попроще, понятном всем. С учётом открывшихся новых данных о твоих вокальных способностях, сказал я Овчинникову, — ещё твоя бабушка мне говорила, что занятия в хоре были для тебя очень полезны. Они укрепляют голосовые связки и полезны при умственном переутомлении, мы немного устали и могли бы сейчас под гитару, прекрасным составом, ты со мной и Земфира с Ирой, что-нибудь спеть. У Земфиры, как настоящей цыганки, гитара, наверно, есть?

Ира отнеслась к этому предложению серьёзно, она подумала, что мы и правда сейчас запоём, испугалась.

Земфира успокоила её: — У меня здесь нет гитары.

— Ну, тогда мы «а капелла». Мне очень хочется спеть с Земфирой. Когда ещё будет такая возможность. Земфира ты не против моего предложения? — спросил я.

— Отчего же, если Ира разрешит споём.

— Вы всех разбудите, забеспокоилась Ира.

— А мы тихо, шепотом.

— Ладно, кончай дурачиться, надо заканчивать наше чаепитие. Поздно уже, — поддержал  Овчинников Иру: — Он фантазёр, Земфира. Не слушай его. Я никогда не пел в хоре, не пою вообще, не люблю. Предпочитаю, как ты понимаешь, раз я здесь, не петь, а пить. И, поэтому, не мог петь с тобою сегодня.

— Я это уже поняла. Сегодня утром, когда я  была у себя,  то пела с твоим приятелем, он подпевал мне из коридора.

Овчинников вытаращил на меня глаза: — А что другого места не было? Ты что, чокнутый? — спросил он меня.

— Я не заметила, — заступилась за меня Земфира, — правда он всё время молчит, — засмеялась она: — А мне понравилось с ним петь. Я не прочь спеть ещё. Можно и в коридоре, там хорошая акустика.

— Уже спелись? — спросил Земфиру Овчинников.

— Ещё не успели, но попробовать можно. Я уверена, мне понравится.

— Не заиграйтесь. Советую с ним не петь, а то это может плохо кончиться для тебя.

— Ира сказала: — Всё заканчиваем. Давайте, все расходимся по своим местам.

Мы вышли в коридор. По коридору разносился  мощный храп милиционера, охраняющего покой и безопасность больных. В комнате было душно, а здесь было хорошо. Мне не хотелось уходить. Как магнитом меня тянуло к Земфире, она тоже не спешила к себе в комнату. Постоим ещё, — попросил я Овчинникова, — спать совсем не хочется.  Давай покурим? — предложил я ему.

— Не дури, я знаю чего тебе хочется.

Он прикрыл ладонью рот, наклонился к моему уху и еле слышно сказал: — Вернётся барон, если увидит тебя с Земфирой, убьет.

Ира задержалась в своей комнате и не выходила. Земфира проскользнула мимо нас и нырнула в комнату к Ире. Овчинников стал уговаривать меня: — Я тебя как друга прошу. Уходи. Ты представляешь, чего ты хочешь? Невозможного. Что с тобой? Ты с ума сошел? Если что-то случится я не смогу тебе ничем помочь. Ты подведёшь Виктора с Ирой. Очнись, проснись, наконец, и иди спокойно к себе.

— Я ещё ничего не сделал. А ты так разволновался, — стал успокаивать я Овчинникова.

— Потому что  хорошо тебя знаю.

— Слушай, я же не враг себе. И потом есть ещё Ира, не фантазируй и не подозревай меня в том, чего нет, — убеждал я его.

— Земфира с Ирой сейчас договорится. Ты же не знаешь ничего. То, что Виктор и Ира рассказывают о Земфире не вся, правда. Она для непосвященных в дела барона. То, что барон зверь это, правда и то, что относится к жене как рабыне, тоже правда. Но правда и то, что есть ситуации, когда Земфира на время освобождается от цыганской неволи, становится другой, она повелевает бароном и он, скрипя зубами, уступает ей. Есть места, куда барону отчаянно хочется попасть. Там делаются большие дела и деньги, и собираются крутые люди. Цыгана одного туда никогда бы не пустили. Барон здесь никого не интересует, к тому же он глуп и спесив, а  лишние хлопоты никому не нужны. Ему кто-то помог попасть на одну такую «стрелку» вместе с Земфирой. Её заметили и отметили необыкновенную красоту цыганки. Теперь его иногда приглашают на сходки крутых только из-за неё. Места, где они бывают шикарные кабаки, или чьи-то загородные резиденции обычно недоступны для этого конокрада. Где могут собраться вместе, в непринуждённой обстановке те, для кого встретиться на официальном уровне невозможно. Это исполнительная власть, депутаты, бандиты, «новые русские» из теневиков, олигархи, банкиры и другая разнокалиберная сволочь, кто сегодня реально управляет городом и в какой-то мере страной. У Земфиры лёгкий характер, она умна, умеет себя вести, хорошо одета. На этих вечерах флиртует, ищет свою жертву, но чтобы наверняка. Многие от неё без ума. Но попасть от одного рабовладельца к другому она не хочет. Барон тоже сходит с ума, но ничего сделать не может, отказаться от этих приглашений невозможно. Дни его, как владельца Земфиры, сочтены. Убрать его самого не проблема, но это не освободит Земфиру от цыганской мафии. Поэтому возможно договорятся с ней и купят Земфиру.

— А ты откуда всё это знаешь?

— Не твоё дело. Я знаю одно. То, что Виктор и Ира глубоко увязли в цыганских делах. Виктор не слушает меня, как и ты. Он мудак, ты будешь второй, потому что цыгане — это мафия и Виктор прекрасно всё понимает. Поэтому пока не поздно остановись. Ты обещаешь мне, что не наделаешь глупостей?

— А ты что уходишь?

— А чего мне тасоваться с вами в коридоре. Пасти тебя я не собираюсь. Я тебе всё сказал.

— Почему ты так уверен, что я и Земфира уже о чём-то договорились. Ты говорил с ней  сегодня целый вечер Я ни утром, ни сейчас не раскрыл рта. О чём я мог с ней договориться? Я сейчас попрощаюсь с ней и с Ирой и пойду к себе. Какие глупости? Я бы рад в рай с такой цыганкой, я бы жизнь отдал, чтобы провести с ней ночь. Но ты же понимаешь всё это не серьёзно. У тебя просто горячечный бред о моих способностях, здесь в этом месте не то больнице, не то тюрьме, пока нет барона, уговорить на такое Земфиру. Ты не мерил температуру?

Я хотел ещё что-то сказать, но тут из комнаты, где мы пили чай, вышли Ира с Земфирой. Ира не удивилась, что я ещё здесь и как будто не выгоняла меня к себе, сказала, обращаясь ко всем сразу:

— Я пойду, посмотрю больных, а вы можете немного постоять в коридоре и потом расходитесь. Когда будешь уходить, — обратилась она ко мне, — разбуди милиционера, он откроет тебе дверь.

Овчинников сердито махнул рукой и, не попрощавшись с нами, пошел к себе. Ира посмотрела ему вслед и ничего не сказала. Не глядя на нас с Земфирой, она тоже повернулась и пошла в обход по палатам больных.

Мы остались одни в пустом коридоре. Я стоял, прижавшись к стене. Земфира сделала то же самое, и  встала рядом. Она спросила: — Что с твоим другом? На что он обиделся, почему ушел?

— Он боится за меня, что я наделаю глупостей, и просил уйти, так будет ему и всем спокойнее.

— Почему?

— Ему кажется, что утром мы с тобой о чём-то договорились. Он говорит, что общаться с тобой опасно, ты не простая цыганка, жена барона и если он узнает даже об этой пустой, совершенно безобидной встрече, убьёт меня. А я целый вечер просидел рта не раскрыл, не отрывая глаз, смотрел на тебя и хотел попрощаться с тобой. Ещё раз, совсем близко увидеть тебя, твоё лицо, твои глаза, сказать тебе до свидания. Хотя больше мы не увидимся никогда. Знаешь, в ботаническом саду есть цветок. Он цветет раз в году и распускается ночью. Цветок этот необыкновенной красоты  его цветение продолжается всего несколько часов. Увидеть его распустившимся большая удача. Так и твоя красота, поражающая, неземная, завораживающая, к тому же скрытая от посторонних глаз и поэтому недоступная. Увидеть тебя — это невероятная случайность, удивительное везение, что-то вроде встречи с цветущим, редким цветком из ботанического сада. Я почти счастлив, что смог, не смотря на запрет, увидеть тебя, пообщаться, провести незабываемый вечер и теперь вот проститься с тобой. А Сережа бог знает, что подумал.

Земфира сползла по стене. — Ты можешь присесть со мной? – спросила она меня.

Я присел с ней рядом. Она тихонько запела: «Оле, Оле», — прозвучало в пустом коридоре. «Оле, Оле», — ответил я ей.  Мы посмотрели друг на друга и засмеялись. Она прижалась ко мне и слегка укусила за ухо и, не отнимая от него горячих губ, прошептала: — «Пойдём ко мне». Внутри стало холодно: — «Ты боишься»? — спросила она меня. Врать было бесполезно. Овчинников как в воду смотрел, ситуация начинала развиваться по его сценарию:

— Да, конечно, боюсь.

— Чего ты боишься? — уточнила у меня Земфира.

— Прежде всего, я боюсь барона, хотя, как и ты думаю, что его сегодня уже не будет. Но он может прислать кого-то из своих людей проверить тебя. Боюсь совершить глупость, о которой предупреждал Овчинников, от которой всем нам будет плохо. Боюсь что это невозможно, слишком велика цена этого счастья. Это не пустые слова, я отдал бы жизнь за то чтобы провести ночь с тобой. Но если бы это касалось только моей жизни и пусть. А ты? Твоя уверенность, что всё будет хорошо, напоминает беспечность. Глупо говорить тебе о любви. Это то же самое, что признаться в любви Богу. Не любить тебя невозможно. Это чувство, приходит помимо твоей воли, как только видишь тебя. Поэтому отказаться выполнить твоё желание так тяжело. Несколько минут назад я  мог об этом  только мечтать. У тебя это каприз красивой женщины, не осознающей всех последствий своего поступка.

— Насчёт каприза и моей неосторожности мы разберемся позже. Послушай, помоги мне, как ты это сделал утром. Я ведь не выбрала первого встречного, я думаю, твой друг храбрее тебя и не отказался бы от моего предложения, но я не сделала этого, мне не нужен никто с кем я могла бы заняться только любовью. Ты говоришь, что любовь ко мне, как молодой, красивой женщине, приходит как нечто неотвратимое и устоять против неё невозможно, тогда я должна купаться в ней и быть счастлива, а я одна и у меня никого нет. Почему так? Неужели эта моя карма? Я в это не верю. Всё ещё впереди,  мне осталось чуть-чуть потерпеть и я буду свободна, но сейчас, сегодня, мне очень и очень плохо. Утром мне было так паршиво, жить не хотелось и вдруг ты. Твоя нечаянная помощь помогла. Мне стало легче. Вечером я увидела тебя, и ты понравился мне, ты почти ничего не говорил,  да и не в этом дело. В нашей встрече я чувствую какую-то кармическую предопределенность. Меня тянет к тебе, мне хорошо, когда ты рядом. Что это я не знаю. Весь день я искала способ, как мне выбраться из заточения. Я знала, что ты здесь, потом вспомнила про ключи, барон как-то просил у Виктора запасные. Если ты испугался и не останешься, уйдёшь, мне будет опять плохо. Да это мой каприз, ты говоришь, что боготворишь меня, тогда  пожалей меня и останься. Да я хочу, чтобы ты сегодня ночью был со мной. Барона не будет, я тебе обещаю. Не забывай я цыганка у меня врожденная способность чувствовать опасность. С Ирой я договорилась. То, что она строга со мною, это для отвода глаз. Барон ей доверяет, и она старается оправдать его доверие. А так она относится ко мне хорошо. Жаль, что они с Виктором  связались с бароном, эта скотина их обязательно подставит.

Овчинников опять оказался прав. «Больной, его никто не посещает, кто снабжает его информацией? — подумал я: — Или тоже интуиция?»

— Пойми, я молода, красива, я женщина и какой-то скот обладает мной, издевается надо мной, я его собственность, я даже не могу сопротивляться. Я заперта в этой вонючей конуре, пропахшей гашишем, и каким-то вечным больничным запахом. Шторы всё время задёрнуты, он всего боится. Я света солнечного вдоволь не вижу. Уже виден свет в конце тоннеля, но мне надоело ждать, я встретила тебя. Я имею право на счастье сейчас, спрашиваю я себя? Да, уверенно говорит мой внутренний голос. То, что я изменю этому зверю, я не думаю, что это плохо. Ночь с тобой. Если я этого хочу, значит, имею на это право. На всё  Божья воля. Он мой  Создатель и Судья только перед Ним я в ответе. Я ежедневно молюсь и прошу, чтобы в моих делах и поступках присутствовала Его Святая воля. Он учит меня верить, надеяться, терпеть, прощать и любить. Без этой поддержки я давно бы наложила на себя руки. Многие хотели бы купить меня. Дарят золото, драгоценные камни, исполнят любое моё желание, кто-то хочет украсть меня, и всё это ради того чтобы переспать со мной. Я наверно наивна, что почти не беру ни у кого никаких подарков и не продаюсь. Зато я оставляю за собой свободу выбора.

Мы встали с пола и стояли друг против друга. Земфира положила мне ладони на плечи и посмотрела в глаза. Мы стояли молча, она ждала. Я не мог отказать ей.

— Пойдём к тебе, — сказал я спокойно.

Земфира открыла своим ключом комнату, я задержался на пороге, как будто это был какой-то Рубикон, в животе было ощущение пустоты, желание и страх всё ещё боролись друг с другом, я почувствовал лёгкую дрожь и волнение, как перед прыжком в неизвестность. Земфира слегка подтолкнула меня, и я нырнул  в пустоту тёмной, с наглухо зашторенными окнами, комнаты.

— Хотел сбежать? — пошутила Земфира. Поздно надо было раньше, ты сделал выбор.

Она включила свет прикроватного ночника.  Направленный в стену свет, отражался от неё и слегка освещал комнату. В комнате царил холодный полумрак.

— Нет, просто как-то не по себе. Меня волнует необычность происходящего, и то, что ты рядом. И ты так желанна, что я, отринув все страхи и упреки в опрометчивости, хочу быть с тобой. И сейчас, сию минуту, это все чего я хочу.  Я не цыган и не экстрасенс, обычный человек, и я не могу разгадать загадки нашей встречи, мне не дано знать, почему ты выбрала меня в мой далеко не самый лучший час. Наверно здесь присутствует рок, кому-то понадобилось подвергнуть меня такому испытанию, а может быть, кто-то пожалел меня. Не ты? — улыбнувшись невесёлой улыбкой, спросил я Земфиру.

— «И может быть на мой закат печальный, блеснёт любовь улыбкою прощальной». Что-то подобное происходит у меня с тобой. Я вижу тебя, и меня бросает в дрожь от предчувствия блаженства. Близость с тобой — это такое дорогое удовольствие, что ради него можно забыть обо всём на свете.

-Тебе надо успокоиться, перестать заниматься поисками причины, по которой ты здесь, и оправдываться, тем более сожалеть о сделанном. Забыть обо всём на свете. Я с тобой. Ты правильно говоришь. Хочешь выпить? — предложила Земфира.

Я подумал, как это, кстати, так как был уверен, что мне станет лучше. Земфира принесла большую, пузатую, неполную бутылку темно-красного вина.

— Это моё вино я пью его одна, когда нет барона. Мне его приносит Ира. Она знает, чем облегчить мою жизнь. Тебе сейчас тоже станет лучше. Земфира принесла фужеры и к вину чёрный  виноград. Всё это она поставила на стол. У стола стояли два стула.

— Садись, — сказала мне Земфира, — и налей мне и себе вина.

И села ко мне на колени. От неожиданности я чуть не подпрыгнул до потолка. Я почувствовал, как желание мгновенно затопило меня. Она обняла меня одной рукой за шею и стала угощать виноградом, засовывая его мне в рот. Виноград был без косточек, сочный, сладкий, сверх всякой меры. Я налил в фужеры вина, не удержался и налил себе полный, и мы выпили. Вино было, сладкое, терпкое, вкусное.

— Однако, — заметила Земфира, посмотрев на мой пустой фужер: — Ира сказала, что ты больной, сильно больной. По тому, как ты пьёшь, этого не скажешь.

— Ира была у меня секретаршей. Она много чего обо мне знает. Ты не расспрашивала её?

— Нет. Спросила только почему ты здесь. Я боялась, что ты наркоман. Как ты сам понимаешь, мне бы не хотелось этого. Я бы наверно расстроилась и стала пить это вино одна, — засмеялась она, — и поцеловала меня сладкими губами.

— Какая ты сладкая — пошутил я

— Что, чересчур?

— Нет, ты не представляешь, как я хочу тебя такую.

— Тогда что мы делаем за столом?

Чувствовал  я себя хорошо. Скованность прошла, страх тоже, наверно, опьянел и молчал. Земфира съела виноград, пригубила ещё вина, измазалась виноградным соком, посмотрела на себя в зеркало, засмеялась и нарисовала себе усы, чувствовалось, что она немного опьянела.

— Земфира, пойдём, помоемся, и если ты хочешь?

— Хочу, — перебила она меня.

Мы лежали на больничных койках, на спаренных, хороших, пружинных матрацах. Такие были только в реанимации. Я боялся за себя. Мне казалось, что у меня ничего не получится. Наверно, это могло у меня случиться с кем-то другим, но не с Земфирой. Это был первый больничный опыт тренировки сердца, не подъёмом  по маршам лестницы, а в постели, с молодой, прекрасной богиней. Земфира была очень молода, но это была уже «истая женщина, спелое яблоко, пламенная луна» и мы хорошо понимали друг друга. Нам хотелось стать сиамскими близнецам, в слиянии губ и напряженном соединении тел  найти то, единственное, что мы искали. Это был поединок. «Взметенных молний клинки, два поверженных тела, сраженных единственным в мире мёдом». Это была скачка юной неутомимой прекрасной амазонки,  погоня за тем, чем нельзя никогда насладиться досыта. Моё сердце просило пощады. И она поняла это. Я устал. Земфира легла рядом со мной на живот, обняла рукой, скоро успокоилась, и мы заснули.

Я проснулся оттого, что как мне показалось, кто-то распорол меня пополам, я вскочил и почувствовал расползающийся по спине ожог. Земфира стояла рядом с постелью, на которой мы лежали, нагая, с кнутом в руках.

— Понравилось? — спросила она меня.

Ничего, не понимая спросонья, чувствуя только обжигающую в спине боль, я взмолился: — Не надо. За что? Что ты делаешь?

— Это ты заработал, — сказала Земфира, — могла бы сильнее, но пожалела тебя, все-таки больной.

— Ты это почувствовала? —  я огорчился.

— Нет, знаю это от Иры, — и, отбросив кнут, упала рядом со мной: — Глупый, это чтобы ты не зазнавался, не расстраивайся, мне было хорошо с тобой, это правда.

—  Ты жалеешь меня?

— Нисколько. Тогда бы уж не била и кнутом. Она накинулась на меня, сказала: — Я хочу ещё, ты уже отдохнул?

Я упал на спину, и её обожгло огнём: — Земфира что ты сделала с моей спиной? — застонал я.

Но она была уже со мной, совсем рядом, это чудесное лицо, неповторимые глаза, в упор сверху, разглядывающие меня, она коснулась моих губ и волна нестерпимого желания затопила меня, и я забыл про боль.

— Ах, Земфира, что ты делаешь со мной? — простонал я теперь от счастья.

Когда мы снова лежали рядом и отдыхали, Земфира сказала: — Мне жаль, что мы не встретились с тобой раньше, когда ты был здоровым. Это было бы, наверно, ещё лучше.

— Этого не могло произойти, я мог достаться тебе только в таком виде. Что мне было делать в больнице? Моего друга лечил экстрасенс, он предпочитал его колдовство и к Виктору не обращался. А больше встретиться даже случайно мы, наверно, нигде не могли.

— Наверно, — задумчиво ответила мне Земфира: — Ты лечись, — как будто уговаривая, попросила она меня. Бог тебе поможет, я очень надеюсь на это. Я верю в то, что он  помогает хорошим людям. Наберешься сил, и мы обязательно встретимся, где бы я ни была. Я буду просить его, я хочу увидеть тебя таким, каким ты был раньше, — и нежно, почти неощутимо, провела кнутом по моему животу. Я вздрогнул.

— Испугался? Больше не буду. А спина пусть поболит. Боль будет несколько дней напоминать тебе обо мне, пока не стихнет. На большее я не рассчитываю. Да, наверно, и не надо. Зачем тебе Земфира? Только жизнь себе осложнишь.

Она обняла меня, прижалась к моему лицу щекой и лежала, молча думая о чём-то своём. Потом привстала, посмотрела на часы, сказала: — «Пора вставать». Взяла в руки кнут и  стояла с ним возле меня на коленях, как будто собиралась меня выпороть. Наклонилась ко мне поцеловала меня в губы и повторила: — «Вставай»! Взмахнула кнутом, он засвистел, она подсекла его, ослабила силу удара. Удар кнута пришелся рядом с моей рукой по подушке и распорол её.

— Сегодня он больше мне не понадобится, — сказала она и откинула его в сторону.

Я встал, оделся и мог уходить, тем более что время поторапливало, вот-вот  уже должны были зашевелиться больные, и мог появиться Виктор. Я подошёл к Земфире. Она тоже оделась и сидела на краю постели.

— Посиди со мной, не уходи, — попросила она.

На неё, как прибрежная волна, накатилась минутная депрессия и она затосковала. Она почувствовала себя беззащитной и брошенной, боялась остаться одна, ей хотелось вырваться отсюда и убежать со мной. Она спешила выговориться, как будто надеялась, что если расскажет мне о своей несчастливой жизни, в ней что-то изменится, я смогу  помочь. Ей, видимо, это было надо. Так проще вернуться туда, откуда она вчера сбежала, вместе со мной. Мне до сердечной боли было жалко её. Я прижал Земфиру к себе, мне хотелось сказать ей что-то, чтобы утешить. Она говорила: — «Этот  зверь найдёт меня всюду. Я его так ненавижу, что готова убить. Всем будет только лучше, и  я тогда смогу спокойно вздохнуть и зажить как все люди ».

— Земфира, что ты говоришь. На несчастье другого счастья не построишь. Не надо, ты так не думаешь, это всё твоя хандра. Я, как и ты, верю в Божью милость, и справедливость Всевышнего, ты обязательно заживёшь счастливо. Мне, кажется, что совсем скоро твой мучитель оставит тебя в покое, и ты будешь, свободна — попытался я утешить её.

— Не покидай меня, придумай что-нибудь, укради, я хочу быть с тобой, меня тянет к тебе. Мне с тобой так хорошо, тепло и по-домашнему уютно. Хотя я с трудом представляю себе, что это такое. В её глазах блеснула слеза. У меня не было сил уйти от неё, оставить её в таком состоянии я не мог, но она сама взяла себя в руки, понимая какой опасности, подвергает нас обоих.

— Всё. Оставаться тебе здесь больше нельзя. Пора запрягать лошадей. Прощай, хороший мой. Прощальный поцелуй отдавал горечью. Завершить его мы не успели. Пришла Ира. Она не удивилась, увидев меня.  Осмотрелась вокруг,  спросила: — Подушку-то, зачем разорвали? Другого занятия не было?

— Было. И я очень довольна, что поступила так, а не иначе. А подушка? Скажи барону, что это я по нему тосковала, он вам ещё десять таких купит.

Ира посмотрела на меня и сказала: — Тебе давно пора уходить. Сейчас привезут барона. Уже звонили. И будь осторожен. К нам пока больше не приходи. Не пытайся увидеть Земфиру. Ради неё же самой. Вы и так наделали глупостей. Чем они обернутся, я не знаю. Тебе Овчинников всё объяснит. Мы его сегодня выписываем. Он сразу выходит на работу, так попросил сделать Сергей Иванович. Он не умеет отдыхать и может опять сорваться. Что ему передать?

— Пожелай ему от меня здоровья, и чтобы больше к вам не попадал и пусть зайдёт ко мне и объяснит мне, что я не так сделал.

— Ему у нас делать больше нечего. Мы бессильны ему помочь. К тебе он зайдёт, сказал, после обеда, хочет с тобой попрощаться. И уходи скорей. Всё, времени больше нет.

Земфира стояла рядом с Ирой.

— Ну что, — спросила она меня, — ты пошёл?

— Да, всё, пойду к себе, — ответил я, посмотрел на неё, спросил: — Как ты себя чувствуешь?

— Всё уже хорошо. Что это в первый раз, просто хандра, мне всё надоело.

— Земфира! Не задерживай его. Пусть уходит, — дёрнула её за руку Ира.

— Ты помнишь, о чём мы договорились? —   не обращая на Иру внимания,  спросила она меня, —  ты не будешь больше болеть, и мы обязательно встретимся снова. Она через силу улыбнулась мне.

Земфира, она была так прекрасна. Если бы я мог для неё что-нибудь сделать. Моё сердце разрывалось на части. Мне было не сдвинуться с места. Я видел, Ира нервничала, с нетерпением ждала, когда закончится наше затянувшееся прощание. Я подошел к Земфире и на секунду задержался подле неё, рукой нежно коснулся её щеки, прекрасные грустные глаза смотрели на меня, её губы были рядом, я преодолел искушение. — «Иди», —  ласково сказала она мне. Я вышел из комнаты в коридор. На душе у меня было скверно. Чувство тревоги за Земфиру охватило меня.

— Когда ты прошёл? — спросил меня милиционер на входе: — Кто тебя пустил?

— Спать надо меньше, дядя, — сказал я ему. Дежурил пожилой мужик, в таком возрасте милиционеров я последнее время вроде не видел.

— И, потом, на работе пить вредно. От тебя выхлоп, как будто водкой заправляли через жопу, как ракету, по самое горло. Ты случайно в космос не собираешься? Пернешь, смотри, взлетишь. Придётся кому-то твоё дерьмо со стен соскребать.

Я прошёл мимо него, он ничего не ответил, и только заматерился  вслед. Виктору он обо мне ничего не скажет. Я поймал его на пьянке и он был у меня на крючке.

Я поднялся к себе на этаж и оставался в палате до самого обеда, лежал, отдыхал, ждал врача. Первым пришёл Овчинников. От него пахло свежей водкой, но что пил по нему заметно не было. Сел на стул в углу комнаты, у стола, пепельницы не было, он сделал бумажный кулёк и закурил свой вонючий «Беломорканал». Сидел, курил, молчал  и сквозь очки пристально, смотрел на меня, пилил недобрым взглядом.

— Ты выписался? — спросил я его.

— Выписался. Дай стакан, — неприязненно процедил он.

— Не пей, Серёжа, козлёночком станешь, — вспомнил я его шутку. — Ты же только выписался. Ты с ума сошёл? Тебе же нельзя пить совсем.

Он зло, почти с ненавистью посмотрел на меня и спросил:

— Зато тебе, думаешь, всё можно? Что ты наделал?! — заорал он на меня:

— Я предупреждал тебя, суку. За ней постоянно ведётся слежка.

Я сразу понял о ком идёт речь.

-Ты сделал ей только хуже. Ты погубил её. Какая же ты сволочь! Я вчера сказал тебе: -Уходи. Просил не брать грех на душу.

Я, как маленький, стал оправдываться: — Земфира попросила меня остаться, поболтать, было  ещё не поздно, милиционер спал.

— Кретин, причём здесь милиционер. Что ты мне лапшу на уши вешаешь? Не милиционер её заложил. Цыган, из табора, который тоже лежит здесь. Это она в игры с огнём играет и не понимает этого. Но ты то, старый мудак, неужели не понимаешь, что тебе нельзя было оставаться. Не мог придумать предлога уйти. Больной, не стоит, триппер застарелый, не долеченный сифилис, да мало ли чего наплести ей. Ты не представляешь, во что ты вляпался. Девчонка дура, мозги набекрень, жить надоело, вот возьмут теперь  и убьют или замучают, изуродуют и выбросят. Это же цыгане, звери, такие же, как весь этот черножопый мир, который давно следовало уничтожить. Им нет места на земле. Это те, кто послан Сатаной устроить здесь, нам с тобой, всей земной цивилизации, Апокалипсис. Их задача столкнуть христиан, мусульман, католиков и буддистов  лбами, чтобы они уничтожили друг друга. Чтобы белые, желтые, красные, черные, все погибли в междоусобной войне. Это ясно, как в божий день. Только такие пентюхи, вроде тебя, не врубаются в это.

Тебе повезло. Барон на игле, а без него они не станут поднимать шум. За неё большие деньги дают, собираются купить у барона, а ты залез в чужой огород, чуть всю малину не испортил. Признайся, обосрался когда был с цыганкой?  Я не понимаю такого удовольствия, какой-то извращённый мазохизм, трахаться и ждать, что тебе сейчас голову или яйца отхватят, чтобы барону на больничной тарелке поднести.

— Земфира же не Юдифь?

— А я разве о ней? Мало что ли добровольцев среди его черножопых засранцев, тот же охранник, что охраняет его. Выполнит любой приказ, — уже более миролюбиво заговорил со мной Овчинников.

— В общем, пока ничего страшного, можешь жить спокойно. Они её тоже, видимо, не тронут. Для них самое главное, чтобы эта дурочка с кем-нибудь не сбежала. Табору и детишкам нужно на молочишко. Комбикорма прикупить свиней кормить не на что. Пока она им нужна с ней ничего не будет.

Овчинников замолчал, всю накопившуюся на меня злость он выплеснул и успокоился. Достал бутылку водки, налил полный стакан,  спросил меня: — Будешь?

— Нет, —  отказался  я.

— Ну и хер с тобой, — и выпил стакан водки до дна. Посидел, помолчал, наслаждаясь преддверием блаженства, предвкушая кайф, который мягко ударит его по башке и  опрокинет в виртуальный мир. Существовать теперь он мог только в нём и поэтому водка была ему необходима, как воздух.

— Ты Виктора подвёл, они с бароном одним делом повязаны. Виктор, оказывается, взял у него деньги на квартиру, в долг, рассчитывая с ним расплатиться с доходов от преступной совместной деятельности. Барон его все-таки затащил в свою шайку. Бизнес Виктора буксует по объективным обстоятельствам и гарантировать, что его не прикроют, он не может. У барона заиграло очко, потому что ставка в его игре сделана на него и его клинику, цыганская мафия рассматривает её как плацдарм для расширения своей деятельности по сбыту наркотиков. Он уже пристаёт к Виктору, чтобы тот вернул деньги.  Если теперь барон узнает, что его жена изменила ему и где, в клинике с каким — то больным уродом, — как бы, между прочим, произнёс Овчинников, явно рассчитывая задеть меня, — и Ира проморгала это дело, он поставит долг Виктора на счётчик. Понял, что ты наделал?

— Когда мы сидели в коридоре, никакого цыгана не было, говорили мы тихо. Если бы я увидел эту тварь, я никуда бы с Земфирой не пошёл.

— Какой же ты  всё-таки дурак. Ему не надо было видеть, ему достаточно было слышать. Он пошел поссать и заодно послушал, чем она занимается и с кем она, у неё под дверью.

— А ты-то, откуда всё знаешь? — спросил я раздосадованный его осведомленностью.

— Что цыган осведомитель барона, знаю от Иры. Об остальном догадываюсь. Цыган не мог не постоять под дверью, чтобы потом доложить барону о том, чем занималась Земфира у себя в комнате одна, в его отсутствие, — сказал мне Овчинников.

—  А ты  мог мне вчера об этом сказать?

— Я узнал это только сегодня от Иры.

— Глупость всё это, цыган, может быть, и есть, я видел его сам, но никто ничего не подслушивал. Зачем она это придумывает, не понимаю. Тебя завести? С какой целью? Чтобы ты ей помог? Напугал меня, и я больше не появлялся у них? Не возникло желания увидеть Земфиру. Если бы Ира знала, что цыган будет подслушивать нас, она бы её не оставила со мной. Она жена, а не враг Виктору, зачем же его подставлять?

— Может быть и так. Всё равно, разве ты не знаешь, что друзей  подводить нельзя? — пристыдил меня Овчинников.

Привезли обед. И как только сестра-хозяйка вышла, он достал бутылку водки, налил опять себе полный стакан и с характерным звуком, проваливающейся в воронку воды, выпил его.

— Поешь, — предложил я Овчинникову что-то со стола.

— Сам ешь это говно, цыгане свиней лучше кормят.

— Больница, что ты хочешь?

— Чтобы не воровали. Суки. Сплошь одно ворьё. Вот народ. Даже теорию воровства создал. Помнишь из Устава КПСС содержание принципа демократического централизма. Без словоблудия, содержание этого принципа сводится к тому, что воруют все, сверху донизу, но одни по потребностям, а остальные должны довольствоваться крошками с барского стола. Новая власть, власть хапуг и мздоимцев, только на словах пинала коммунистические порядки, а на деле многое перетащила оттуда и взяла на вооружение и, прежде всего, эту иерархическую систему воровства. Размеры воровской пайки, по-прежнему, зависят от места в системе преступной иерархии. Дерьмократов это вполне устраивает. Им хватает, а что до народа, то, как известно, «голь на выдумки хитра», считают, сама выкрутится. Вот мы и наблюдаем плоды изворотливости на примере больничных хапуг. Казалось бы, что здесь воровать, что можно вынуть из больничной кашки? Бдяди, умудряются и неплохо живут. Дай-ка мне картошечки синей, со свиными кишечками. И сами, наверно, жрать брезгуют, вон сколько тебе положили, не воруют. Из потенциальных поставщиков жратвы для больницы как это, опять новое слово, тендер выигрывают тот, естественно, кто главному врачу взятку  даст больше.  И тащат в больницу гнильё с помойки, помнишь, бачки были для пищевых отходов, раньше свиньям возили, теперь всё выбрасывают. Эти маркитанты не дают добру пропадать, по договорным ценам сдают в больницу. И вот оно у тебя на столе. Кушайте на здоровье, пожалуйста. Да, морду не наешь, но и с голоду не подохнешь, в концлагерях кожуру от картошки жрали, а у тебя на столе всё из книги времён Сталина: «О вкусной и здоровой пище» — засмеялся он.

— Ты же знаешь, — стал я развивать эту животрепещущую у больных тему, — когда работал в Песочном, в институте рентгенорадиологии, там был виварий, (я о кухне для больных говорить не буду), в нём держали собак, кошек, кроликов и прочую живность. Раньше же не знали и не слышали даже о собачьих консервах, не говоря уже о Wiskas, и прочей муре для животных. У вивария была своя, специальная кухня. Туда с мясокомбината, привозили так называемые, субпродукты. Это печень, вымя коровье, сердце, почки и прочее. Ты не поверишь, повара ходили с опухшими от постоянной жратвы мордами, жопа не проходила ни в какие двери, они все к себе на пищеблок заходили боком. Шли домой, сумки оттягивали руки. Все смотрели на это сквозь пальцы, всё равно животным подыхать. Ставить милиционера, задерживать воров-поваров бесполезно, через неделю он уже сам бы скурвился. А ты говоришь, здесь воруют. Разве это воруют? В больницах всегда воровали, потому что больных за людей не считают, так отработанный пар, и соответственно относятся, как в виварии, к животным, думают, чего их кормить, переводить добро, всё равно подохнут. Не понимают, сволочи, одного все смертны, все под Богом ходим, сегодня ходят опухшими от жратвы, а завтра? Опухшие, но уже от другого, лягут отработанным паром, умирать на больничные койки.

— Ладно, кончай свои воспоминания. Они никого не греют, а злиться бесполезно, этим живёт вся страна. Менталитет, и слово-то, какое оправдательное для подлой сущности целого народа сочинили.

— Ты сейчас куда? — спросил я Овчинникова.

— Сейчас повезут к генералу, отвечающему за кадры, будет решать, что со мной делать.

— В таком виде?

— Как видишь. В таком,  вот и медальку за Чечню сейчас одену. А что пьян? Имею право. Пошли они все на  х..! Им, видишь ли, орденок какой-нибудь Святой Анны на своей жирной шее или маленького Владимира на груди захотелось иметь. Вот вызывают, наверно в Чечню отправят, ну ты понимаешь, опять «добровольцем» поеду черножопых мочить. Я для начальства, вроде отработанного выхлопного газа машины, который воняет и ни на что другое уже не пригоден, разве что портить природу, могу ещё пригодиться в Чечне,  разгонять черножопый интернационал. Туда отправиться желающих что-то не видно, потому что гарантии от пули там нет ни у кого. Это, наверно, наша последняя с тобой встреча. Хочешь водки? Немного осталось. Нам как раз. Больше я, думаю, не увидимся.

— Давай чуть позже, передохни, — попросил я Овчинникова.

— Некогда. Вот послушай. Ещё тот, настоящий Хозяин Кремля, а в начале карьеры: семинарист, вор-экспроприатор и революционер, потом уже руководитель государства, — Овчинников перебил себя и спросил: — Ты не знаешь, отчего такая экзотическая биография почти у всех наших вождей?

— Наверно, оттого, что сам товарищ Сталин был основатель  этой традиции, — ответил я Овчинникову: — Сегодня она приобрела вторую жизнь. Постарался  Беспалый. С приходом Ельцина к власти сотни тысяч, а может быть и несколько миллионов подонков и хапуг разного ранга без труда, приложив минимальные усилия, заняли вакантные места других прохиндеев, которые не удержались «во власти» из-за зоологической ненависти к оборотню в Кремле. Места поближе к кормушке распределял сам Хозяин или Гайдар, остальные, как теперь говорят, на региональном уровне раздавали верные холуи, друзья-дерьмократы. Вся эта нечисть быстро освоилась на новых местах, к власти привыкают быстро, и начала хапать. Приобрела нехилую собственность, положение в обществе. Помнишь, — напомнил я Овчинникову, — его знает Сам, было достаточно, чтобы неизвестно откуда появившегося прохиндея зауважали, открыли ему счета в банках, отечественных и зарубежных и дали возможность грабить страну.

Возьми этого хмыря, в прошлом пахана свердловских коммунистов, он поклялся стереть с лица земли последнее царское пристанище, и выполнил своё обещание, единственный раз за всю прожитую им «жизнь во лжи». Самодур, пьяница, клятвопреступник … выдержал я паузу, — и Президент страны. Пьянка до добра не доводит, вот наглядный тебе пример, Сережа, он уже рассыпается на части и полностью в маразме. Видимо кто-то, у кого реальная власть в руках, решил сменить декорацию на телеэкране, рожа Кремлёвского держиморды  уже в него не помещается, и вокруг него забегали «тихари-меченосцы», особенно, после того как он выгнал своего денщика, генерал-лейтенанта Коржакова. Ходят неслышно, гладкие, сладкие, пристраиваются в очередь жопу подтереть Президенту, салфетки в потных ладошках греют.

Ты говоришь об экзотических биографиях вождей, я бы с учётом исторических перемен несколько по-другому сформулировал твой вопрос. Поставил бы его так. В чём экзотика появления вождей? Вот смотри. Получит такой тихарь необходимое ускорение, какой-нибудь очередной  вор «во власти», вроде Чубайса профинансирует всеобщее одобрение народа и тихарь, который мнёт в потных ладошках салфетку и лучше всех вытирает жопу Президенту, с благословения  Самого перелетит через кремлевскую стену и плюхнется в его кресло. «Место занято, — скажет он ему, — пошёл вон». Теперь жопу  будешь  подтирать себе сам.

— Бедная страна, бедный народ, — пожалел Отечество Овчинников, — сколько над ним можно издеваться? Выпью ещё, пожалуй.

— Давай выпьем вместе, на посошок, за наши безнадёжные успехи. Бог знает, когда теперь увидимся снова, — предложил я что-то вроде тоста

— Они будут такими, — заметил по поводу моих слов Овчинников, — до тех пор, пока олигархи, страшная злокачественная метаморфоза  из нуворишей Гайдара, не перегрызутся между собой, не пересажают и не перестреляют друг друга. Или страну в свои руки, только силой, другого не дано, возьмут те, кто хочет и знает, как её возродить.

Мы выпили. Овчинников положил, пустую бутылку ко мне в тумбочку:

— Так вот закончу с чего начал, — видимо, Овчинников сам захотел ответить на свой вопрос: — Я говорил тебе о сухоруком грузине. Говорят, своему окружению, он перед смертью сказал: — «Просрете без меня страну». Как в воду глядел.  Ладно, хер с ними со всеми, пусть живут. Но хотелось бы, чтобы знали или подсказать кто-то должен, на крови  только церковь может стоять, а царства, о котором мечтают, не построят, развалится.

Всё, мне пора, за мной, наверно, уже приехали, — Овчинников встал.

Я после болезни стал слезлив и сентиментален. Ведь это надо столько лет вместе. А теперь расстаёмся надолго или навсегда? И у обоих всё так плохо. Мне стало обидно от такой судьбы, которая оказалась к нам столь немилосердной. Я заплакал. Овчинников остался спокоен. Сказал: «Ну, кончай, не люблю я этого, ты же знаешь. Всё, я пошёл». Мы обнялись, чего никогда не делали, это,  наверно, был единственный случай, больше не вспомнить, своего рода исключение. Он вышел из палаты и закрыл за собой дверь.

Уходя, на прощание, он дал мне последний совет:  — Ты остался один, — сказал он мне, — больной и ничего не можешь. На что ты дальше будешь жить, не представляю. Заместителя, который стал бы тебе опорой, у тебя нет. Виктор (шофёр) — жулик. Без меня тебе будет тяжело. Так он всё-таки меня боялся. Он вор по натуре, а ты ему оставил торговлю. Пустил козла в огород. С его помощью ты просрешь то, что ещё на сегодня у тебя осталось. Так же и Мищенко. Кормить тебя они не будут. Бросят.

Моя совесть перед тобой чиста. Я в развале твоей фирмы не участвовал. И после «развода» с тобой «кормушкой» твоей почти не пользовался. Не стал пользоваться и правами акционера, не разогнал твою камарилью, мелких, подлых, недостойных людей. Хотя для твоего блага, может быть, это надо было сделать в первую очередь. Я не думал, что ты свалишься окончательно. И оставил решать всё самому.

Твой последний шанс. Соберись с силами и отдай всё, что у тебя осталось Овсищеру, директору  фирмы «Аксон». Я с ним говорил, мне кажется, это молодой, способный, энергичный предприниматель. Ты его хорошо знаешь, бизнесмен с будущим. И самое главное порядочный человек, что для нашего времени уже немало. Он мне сказал, что предлагал тебе отдать ему своё дело. Он назначит тебе «пенсию» и пока его предприятие будет работать, с участием твоего капитала, у тебя всегда будут деньги на жизнь. Моя последняя просьба, сделай так, как я тебя прошу. Мне, кажется, ты не пожалеешь об этом.

Ещё шёл табачный дым из кулька. Мой недопитый стакан стоял на столе. Столько впечатлений за один день. В груди, там, где было сердце, всё колотилось, и мне было страшно хреново. Водки было больше половины стакана, я понимал, что если я выпью её вряд ли мне станет лучше, и всё равно выпил.  Лёг на кровать, на спину, слезы затекали в рот, тяжелые, солёные. Так плохо мне никогда ещё не было.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *