ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Часть вторая. Начало конца |Глава одиннадцатая

Моё увлечение бизнесом, жизнь в нём, какие-то первые, за все предыдущие годы тщетных усилий выбраться из нищеты, успехи, сытое существование, когда заботы о хлебе насущном отходят на второй план, надежды на упрочение результатов, какие-то планы на будущее, может быть, не имеющие ещё четких очертаний, но делающие жизнь интересной, насыщенной, имеющей смысл — всё это продолжалось недолго.

Споры, обиды, разборки, борьба за лидерство — всё вдруг остались позади. Шум битв и побед вдруг затих. И наступила тишина. Я забыл в суете дней и не вспоминал мудрые строчки стихотворения Анны Ахматовой: «А я иду за мной беда не прямо и не косо, а в никуда, а в никогда, как поезда с откоса». Казалось, что ушло то время, когда они имели ко мне прямое отношение. Оказалось не так. Вдруг они зазвучали для меня как фанфары, открывающие новую последнюю страницу моей жизни.

Я возвращался домой на служебной машине. Со мной была Ира, которая работала у меня секретарем, а в недавнем прошлом медсестра, она ехала к мужу в третью городскую больницу, где он работал. Я вдруг почувствовал себя плохо, что-то неладно было с сердцем Боли не было, но пульс был медленный, неритмичный, всего сорок ударов в минуту. Я сказал об этом Ире, и она настояла, чтобы меня посмотрел кардиолог в больнице, где работал Виктор, её муж.  И вот так, казалось с пустяка, я начал скольжение в «никуда» и свалился в пропасть, которая поначалу мне показалась не глубокой. Я попал в больницу, но меня скоро выписали из неё, и чувствовал я себя неплохо.

После больницы  я почти год не пил, и всё было хорошо. Эта обманчивая стабильность самочувствия, притупила чувство надвигающейся опасности. Многолетняя привычка хорошее и плохое запивать водкой, превратила солнечный августовский день, в знаковое событие, завершающее последний этап моего жизненного пути. Оказалось подобно бутылке с джином я «откупорил» не простую, а дьявольскую бутылку, которая  заменила здоровое бодрое настроение и радость от удачно проведенного дня, на фальшивое воодушевление из привычного пьяного прошлого, оказавшегося  для меня роковым. Я пил и прощался, не подозревая об этом, со всем, что составляло в то время мою жизнь: женщиной, друзьями, работой, радостью жить среди людей и многим другим, что составляет жизнь здорового человека. Это было поражение накануне победы. После запоя, продолжавшегося не один день, вернулась экстрасистолия, и мне становилось всё хуже и хуже. Но я продолжал работать. Открыл новое дело, заработал торговый дом «Охрана- сервис». Мы стали предлагать товары и услуги, которых не было в УВО ГУВД, заниматься проектированием, монтажом и установкой технических средств охраны, поставляемых  зарубежными фирмами, создали отдел, в котором можно было приобрести средства промышленного шпионажа и контршпионажа, а также средства индивидуальной защиты. Этим в городе тогда никто не занимался. Мы опять были впереди всех. Правда, мы залезли на территорию УВО ГУВД, и с ними надо было договариваться. Вскоре мы напечатали рекламный буклет, для специализированной выставки «Охрана- 94», в которой мы собирались участвовать, и заявить о себе, как о солидной фирме готовой предоставить весь спектр охранных услуг.

Открывая новое дело, я, конечно, проработал все угрозы, которые могли помешать ему. Антимонопольный закон только что вышел и был на нашей стороне, лицензии на всё что мы предлагали не требовались. Поэтому со стороны закона к нам было не придраться. Ленгорисполком по просьбе ГУВД стал принимать подзаконные акты, пытаясь до минимума свести количество конкурентов УВО ГУВД, сохранить   «статус-кво»   этой  государственной организации, и функционирование её в режиме наибольшего благоприятствования.  Разрешительная система ГУВД, руководствуясь негласными  договоренностями с Управлением вневедомственной охраны  ГУВД стала создавать трудности при организации  частного охранного бизнеса, а также вмешиваться в работу охранных  предприятий,  чиня произвол.

Но это было потом, а тогда Овчинников был ещё в форме в прямом и переносном смысле слова, и я подключил его к новому делу. Он неохотно шёл на развитие этого направления нашего бизнеса, считая, что мы не потянем его, нужны профессионалы и большие оборотные средства, поскольку скорость реализации специфического и, как правило, очень дорогого товара обычно была невысокая. Я уговорил его, и он пригласил к нам Сергея Ивановича. Тот привез с собой начальника УВО ГУВД, мы посидели, выпили по рюмке коньяка, за знакомство и договорились с ним о дружбе, взаимопонимании и  уважении интересов друг друга. И все, кто нам мешал, на время оставили нас в покое.

К   этому   времени,  в   Ленгорисполкоме    на месте  Александра Щелканова, по-моему, уже был  Анатолий Собчак. Если Щелканов на месте градоначальника был никто, пустое место, демагог, предводитель шайки «демократов» первой волны, стадным выбором попавший на местный «Олимп» власти, то Собчак фигура крупнее, масштабнее, успевший потоптаться у кормила власти, и какое-то время пользоваться её кормушкой.           Прохиндей, краснобай, интеллигент с решительностью пролетария, сметавший, и  плохое, и хорошее на своём пути, если ему так хотелось, самовлюбленный самодур, эдакий Нарцисс, с замашками не очень порядочного человека.

Овчинников мне рассказывал, что когда учился в университете, на юрфаке, Собчак, будучи профессором, получая приличную по тем временам зарплату, не брезговал принимать от студентов мелкие подношения, взятки «борзыми». Иногда просил купить себе что-то и деньги  «забывал» отдать. Он любил ездить в Москву на «Красной стреле», в одноместном мягком купе, в «егоровском» вагоне, с красными плюшевыми диванами, душем, который никогда не работал, отдельным туалетом. В посадочном талоне такое купе обозначалось, как место 19. Ездил, к счастью, не часто, мягкое купе ему не оплачивалось, он просил Овчинникова взять билет, но денег никогда не отдавал. Ездил в городском транспорте бесплатно, по проездному билету дружинника, который тоже ему сделал Овчинников. Александр Невзоров критиковал его жену за наряды. Смеялся над её восточным тюрбаном, в котором она была на приеме в каком-то консульстве. У него тоже был дурной вкус. Это потом у него появились холуи, и среди них имиджмейкеры. Светлый пиджак в клетку белые тапочки или кроссовки выделяли его, помимо всего прочего, среди других депутатов. Неприлично в таком наряде было выступать с трибуны  Кремлевского Дворца съездов, но он, наверно, не понимал этого.

Любовь народа к бунтарям, обиженным властью, юродиевым, известна.  Академика Сахарова, ( юродивым он стал после инсульта), Ельцина и других, в основном, демагогов  вроде Собчака, народ принимал на бис. Собчак, как квази-бунтарь и демагог-фокусник, умело оперирующий мнимыми величинами, оказался в своей тарелке. После стольких лет косноязычия лидеров государства, гладкая, без бумажки речь, популизм, убедительная аргументация опытного юриста, готовность рассуждать на любую тему, едкий сарказм в полемике с коммунистами, поношение компартии, как дееспособной организации, все эти достоинства  непорядочного, (об этом знали немногие) недостойного власти  человека, конечно, не могли быть не замечены. А ведь совсем недавно он стоял в очереди за партбилетом, который гарантировал защиту кандидатской или докторской диссертации, мнение партийного комитета университета о соискателе имело решающее значение, а теперь из тех же конъюнктурных соображений  расплевался с партией и из неё вышел. Постоянное мельтешение на трибуне у микрофона, в зале заседания Дворца съездов, беспощадная критика Горбачёва — всё это не могло не загипнотизировать избирателя. На ура он прошел и в градоначальники. И началось то, от чего больше всего страдает государство, город, провинция, когда к власти приходят случайные, недостойные, некомпетентные люди. Хаос, неразбериха, самоуправство, воровство, коррупция. Для большого, многомиллионного города, его жителей — это просто несчастье. В Нью-Йорке 25 чиновников управляют городом, а Ленинградом армия прохвостов. Он окружил себя прихвостнями, которые пели ему осанна, бывшими детьми ленинградских трущоб и коммуналок, вроде, «писателей-воров», Коха, и Чубайса, бандита Шутова, и стал издеваться над городом и горожанами. Обозвал иностранным именем русский город, а себя назвал мэром. Город, быть может, и надо было со временем переименовать, тем более удачные примеры переименования есть: Сталинград-Волгоград. Найти, с чем связать переименование города на Неве можно. Не надо спешить. Живы были ещё старики и старухи, блокадники, кто жил и воевал в Ленинграде. Причем здесь Ленин, причем здесь коммунизм. Цинизм невероятный. Сколько вреда принес городу этот человек. А теперь рассказывают сказки, слагают сагу о подвигах и свершениях Почётного гражданина великого города. Бог с ним. Царство ему небесное. Пусть спит спокойно. Больше такого, остаётся надеяться на благоразумие горожан, не повторится.

Опять мне стало совсем плохо. Теперь я сидел дома и никуда не выходил. Работать больше не мог. Меня навестил Коля Андреев. Он увидел моё состояние и позвонил в 122 медсанчасть, и договорился о моей госпитализации. Мне сказал, что это хорошая, закрытая клиника Минсредтяжмаша, было такое в СССР полностью закрытое, работающее на оборону и космос, министерство. Деньги ведомства этого министерства получали по потребности, никогда их не считали и устроили ещё при социализме, в своей епархии, себе маленький коммунизм.

122 медсанчасть была рядом с моим домом. Клиника новая, оборудованная лучшей зарубежной медицинской техникой. Здесь появился первый в городе томограф. Я лег, надеясь поправиться. Клиника оказалась ничем не лучше 31 больницы им. Свердлова, для совпартноменклатуры. И там и здесь врачи набирались из родственников и знакомых чиновников ГУЗЛа, или принимались блатники, имеющие медицинское образование, по звонку из партийных и советских органов. Лечить меня оказалось некому. Процедурная медсестра, когда мне назначили капельницы, бегала по коридору и орала на всё отделение, что она не идиотка, чтобы ей подсовывали таких больных. Она отказалась делать мне капельницы, и заведующий отделением был бессилен заставить её работать. И всё это делалось публично, со скандалом, всё у меня на глазах. Сестра не стеснялась и не боялась меня. Как лечили в этой клинике в советское время, не знаю, я понял одно, без взятки здесь не делается ничего, но и она не панацея, так как классных специалистов, профессионалов, в клинике уже не было. Лучшие врачи-кардиологи  разбежались, кто куда, в, основном они осели в платных отделениях, в специализированных  клиниках города,  где стали лечить богатых пациентов.  Я пролежал здесь с постоянным ухудшением состояния две недели, не выдержал, вызвал свою машину, приехал Виктор и забрал меня отсюда. Это было дико. Не умеют лечить, тогда за что берут взятки? Этим недоделанным эскулапам повезло, я был не в форме, чтобы устроить им разборку. Подключил бы Овчинникова, Сергея Ивановича, мы бы нашли, кого там показательно  наказать за взятку, и чтобы он заложил остальных. Правда, боюсь, экзекуции пришлось бы подвергнуть весь медперсонал больницы, который привык к коммунизму и взятки в какой-то мере компенсировали  ему жизнь на халяву, утерянную теперь навсегда.

Я лежал дома, приходил участковый врач, она разводила руками:

— Вы лежали в 122 медсанчасти, куда наших больных не берут, там сильная кардиология и вам не помогли?

— Что мне делать, доктор? — спросил я её.

— Пока не поздно лечиться, и начинать оформлять инвалидность — сказала она.

— Вы с ума сошли? Зачем мне инвалидность? Я что, старый пень, и уже ни к чему не пригоден?

— Будем надеяться на лучшее, но подстраховаться не мешает, кроме того, больничный лист я вам выписывать больше не могу.

Я снова был дома. Мне никто не звонил, я никого ничего не просил, мне нужна была срочная госпитализация, но, не смотря на жуткое состояние после той «помощи», которую мне оказали в 122 медсанчасти, после лечения в ней, у меня было состояние тяжелой депрессии и стойкое отвращение к врачам, больницам и всей медицине, тем горбатым уродам в белых халатах, которых тиражировала система, по  уровню своего профессионализма они ничем не отличались от плохих рабочих у станков, плохих инженеров у кульманов, и других бракоделов. Это они,  лечили так, что залеченных ими людей, укладывали в не закрывающиеся сырые гробы, сколоченные из горбыля их коллегами по цеху смерти, в котором трудились и сами, специалистами по истреблению людей. 3-ю городскую больницу в народе так и прозвали, истребительной.  Наверно не зря.

Мне надо было просто отдохнуть от больничного ужаса: переживаний, что тебя «кинули», освободиться от смертной тоски, и физического ощущения, что где-то рядом сколачивают тебе гроб. Наконец, собраться с мыслями, и думать, как жить дальше? В доме повисла мёртвая тишина. И она меня устраивала, помогала моей отрешенности от всего того, что происходило за окном. Болезнь так измучила меня,  и в больнице я страдал от бессонницы. Теперь дома я отсыпался. Мне  хотелось одного забыться, отключиться  и не думать о страшной реальности, постигшей меня беде. Видимо я выспался, потому что мысли терзающие меня и днём и ночью на качелях отчаяния и надежды вновь наваливались и мучили, и чтобы хоть на какое-то время прогнать их я вспоминал далекое и близкое прошлое, пытаясь найти в нём облегчение.

Это было давно, когда Ольга жила в Репино с каким-то врачом из клиники института, в Песочном. Жили они в деревянном, казенном доме, врачу дали его, потому что он халтурил  здесь, в поселке, на «Скорой помощи».

Была ранняя осень, начало сентября и по ночам было уже прохладно. Врач уехал на юг  один. Отдохнуть, погреться на солнышке, а я стал замещать его. Ольга, не хотела оставаться одна и, как она говорила, решила заменить выбывшего наездника запасным и вспомнила обо мне, мы давно не трахались, сказала, что: «соскучилась по моей морковке» и была не против моего присутствия.

Как-то вечером, было уже темно, мы сидели с ней в доме и в печке на углях готовили шашлыки. Ели их с шампуров и запивали холодным, красным грузинским вином «Саперави». Выпили мы довольно много, наелись, но спать не ложились, сидели, ловили кайф. Ольга курила. Вдруг хлопнула входная дверь, послышались шаги, открылась дверь в комнату, и в неё вошел врач. От неожиданности я взял задрожавшей рукой стакан с вином и выпил его до дна. Ольга, не верила своим глазам, врач должен был отдыхать на юге ещё две недели. В общем, картина называлась: «Не ждали».

Он посмотрел на Ольгу, на меня, на стол с пустыми бутылками, оглядел комнату и всё это молча, повернулся и вышел. Ольга тоже не проронила ни слова, не бросилась вслед за ним, не остановила.             Потом сказала: — Соскучился. Приехал, хер, без предупреждения. А мы его не ждали и шашлыки на него не делали.  И засмеялась натянутым смехом: — Ты что, в штаны наложил? Или от страха описался? — с насмешкой спросила она меня: — Не бойся, он тихий. Такой же пьяница, как и ты. Сейчас вернется, пошел за вином, твоего не хочет, гордый. Горе заливать будет. «Земфира изменила» — вдруг вспомнила она классика и засмеялась опять.

— Он любит тебя? — спросил я её.

— Любит, не любит, какая разница. Для меня он такой же попутчик, как и ты. До следующей остановки, где я покидаю вас. У меня меняется ширина колеи, вагоны другие, в другую сторону путь и новая жизнь с чистого листа. «Прощай, немытая Россия! Страна рабов, страна господ и вы, мундиры голубые…». Жандармы не раз меняли цвет мундиров, они стали практичнее, мышиный цвет, на нём не так заметна кровь, носится дольше, что до народа то его жизнь меняется только в худшую сторону. Как подумаю, что скоро не увижу этой грязи, нищеты, рабства, охватывает нетерпение. Скорей бы отсюда. Где у одних всё у других  ни шиша. И это не зависит от того, кто у власти. Здесь это навечно. Богом проклятая страна. У каждого из нас есть своя мечта.  Моя близка к осуществлению и это определяет всё. Игорь это знает. Мы с ним нормальные люди и он отлично понимает меня. То, что сорвался, приехал раньше, его личное дело. Это ничего не меняет.

Ольга предупредила меня: — Тебе надо думать, где ты сегодня будешь ночевать. Поедешь в город, домой?                                                                                              — Не знаю. Ты же понимаешь, кто мог знать, что он вот так  вдруг возьмет и неожиданно вернётся и свалится на нас.                                                                             Опять пришёл Игорь, он был с «дипломатом» полным вина.

— У тебя есть еще шашлыки? — спросил он Ольгу, как будто никуда не уезжал и сидел всё время с нами. Ольга пошла в прихожую, где у неё на холоде мариновались шашлыки.        Доктор сел за стол на свободное место, и продолжал молчать, как будто я был неодушевленным предметом. Открыл бутылку, не замечая меня, налил себе стакан вина и выпил его до дна. Налил второй и также, ничего не говоря, ни с кем не чокаясь, расправился и с ним. И не делая передышки, продолжил самообслуживание. Его цель была ясна, поскорее надраться. Когда он вышел  я оценил его прыть: — Ну и глотка, пьёт как  лошадь.

— Его душит злость, — объяснила Ольга мне торопливость, с которой доктор точно на пожаре заливал в себя своё пойло: — Интеллигентный человек, предпочитает ссоре, другие способы решения проблемы, делает вид, что не замечет тебя, думает, что ты сам уйдешь, обиделся на меня, что я с тобой. Он тебя давно не любит. Говорит про тебя: — «этот мудак».

— За что же я у него в такой немилости?

— Не знаю. Наверно ревнует. Он же видел тебя со мной в институте, знает, что я была с тобой.                                                                                                                         — Значит, за дело ему тогда глаз чуть не выбили. Помнишь, на вечере, он пьяный, к медсестре, жене офицера, приставал. Тот ему так врезал, что он вышиб входную дверь, и она рассыпалась стеклянными брызгами, осколком ему задело глаз. Глазное яблоко вывалилось из насиженного места и висело на щеке, на какой-то одной сопле. Хорошо дело было в институте. В клинике института его  починили так, что почти незаметно, остался маленький шрам. И, самое главное, глаз сохранили. И он потом оперировал, так хирургом и работал.

— Перестань. Нельзя так говорить. Он тебе ничего плохого не сделал.

— Я ему тоже. В клинике я с ним никогда не общался. Мудак я или нет, не ему судить.

— Ну, разошелся. Зря  я тебе сказала. Не хватало мне здесь петухов разнимать. Он прекрасный человек, но пьёт, как и ты. Он  запойный пьяница. Запои по две, три недели, по месяцу. Его спасает работа, так бы он давно спился. Раньше в клинике работал хирургом, а как-то пришел, руки трясутся, от работы его отстранили. Теперь какой-то ерундой занимается. Режет собак и кошек. Переживает. Старается не пить, но, видишь, иногда срывается. У него эти страдания теперь надолго. Я тоже завтра, наверно, в город уеду. Ты уходи, сам понимаешь, оставить я тебя не могу. Он когда надерется, теряет свою выдержку, становится, как все пьяные неуправляемым. Бог знает, что он может выкинуть.

Вина было еще много, но Ольга стала меня выгонять: — «Я завтра буду дома, позвони мне, — попросила она, — а сейчас иди».

Проводила до двери, чмокнула меня в щеку,  вытолкала на улицу и  захлопнула за мной дверь. На улице было темно и прохладно, неяркие звёзды освещали дорогу, где-то над головой  шумел ветер, заплутавшись в кронах старых  громадных берез, окружающих  дом. Я выбрался на дорогу и пошел мимо Дома отдыха кинематографистов по направлению к станции. Ехать домой не хотелось, и было уже поздно, и я свернул к гостинице «Репинская». «В гостинице переночевать что ли»? — подумал я, поднялся на крыльцо, толкнул дверь, она была закрыта. Подошел швейцар. Не знаю почему, наверно, оттого, что был пьян, я стал изображать из себя финна, предполагая, что так он скорее пустит меня. Ничего кроме ругательства, не зная по-фински, я удивил его своим знанием финского языка. Сказал ему по фински: — «Хер стоит, а денег нет, — и добавил на ломаном русском: — Лапперанта, девочки, водка. Открывай».

Он приоткрыл дверь. Спросил: — Как же это ты без денег  собираешься бабу оттрахать?

Я прокололся, оказывается, швейцар тоже неплохо знал финский матерный. Он оглядел меня с ног до головы и презрительно процедил: — Здесь никто благотворительностью не занимается. Ты что-то перепутал, дядя. А ещё финном прикинулся. Те мне даже за вход в гостиницу платят. В марках.

Он стал гнать меня от дверей: — Давай проваливай! Засранец — иностранец! Иди отсюда, пока милиционера не вызвал, — пригрозил он мне  и закрыл  входную дверь на засов.

Вместе с моей глупой выходкой исчез шанс переночевать в гостинице. За гостиницей, в «шайбе», гремела музыка. Это был круглый стеклянный павильон у залива. Там всегда было весело: танцевали, пили вино, цветомузыка сопровождала веселье. Тогда это входило в моду, цветомузыкальные установки имели все дискотеки.

А в гостинице «Астория», была знаменитая в определенных кругах «щель». Там довольно долго, за стойкой, у бармена, стоял приемник советского производства с цветомузыкальным устройством. Вход в «щелочку», как её ласково называли  завсегдатаи, был с улицы, что значительно упрощало дело. Там продавали в розлив коньяк и всегда холодное щампанское, хорошая закуска по тем временам была откровением: холодного и горячего копчения рыбка, язычок с хреном, конечно, черная и красная икра, всё из ресторана гостиницы «Астория». Считалась хорошим тоном после рабочего дня, да и вообще, забежать сюда на минутку и  выпить коньяка с шампанским. Немного. Немного понималось по-разному. Случалось, что, забежав на минуту, задерживались надолго и выползали отсюда под здоровенной мухой. Бармен, Тамара, всё хотела познакомить меня со своей дочкой и стать моей тещей. Но видно не судьба. Дочка разбилась на самолете, в котором  летел тоже, тогда очень известный пародист Виктор Чистяков, а дочка Тамары, так и не познакомилась со мной, и Тамара так и не стала моей тещей. Она ушла из бара после смерти дочери. Ей  стало тяжело здесь работать.

В павильоне был бар и я направился в него, не зная, что делать дальше. Когда-то я был здесь частый гость, меня ещё помнили, и поэтому, не смотря на поздний час, пропустили. Валентин, бармен, посадил меня возле себя, налил в рюмку, «дюймовочку», ликер «Шартрез», он знал мою слабость к этой терпкой, сладкой и крепкой жидкости. Мы поделились новостями, он сказал, что хранит мои фужеры из чешского стекла, которые я забыл у него несколько лет назад, и могу их забрать хоть сейчас.

— Не надо, Валентин, оставь их себе на память. Они казенные, и в том месте откуда я их взял, давно не работаю.

— Как хочешь, — согласился он со мной: — Что здесь делаешь? — спросил он меня:

— Сам не знаю. Ольга на ночь, глядя, выгнала. А в город не хочу, да и поздно.

— Я могу тебя подбросить, — предложил Валентин — но это будет не скоро, хочешь, сиди, жди, или погуляй где-нибудь, мы скоро закрываемся. Потом у меня передача смены. А с Ольгой  что, поссорились?

— А мы не ссорились. Вернулся её друг.

— А этот врач, пьяница, со скорой помощи? Да ты не расстраивайся, здесь твоя подружка Лена, ну, такая с ногами растут из подмышек, с Ольгой дружила. Вспомнил? Какая была девчонка, а сейчас старается изо всех сил изменить себя до неузнаваемости и ей это, по-моему, удаётся. Всё время у меня сидит, спивается, постоянно живет в «Репинской», ждёт финнов, те приезжают, с ними трахается, за счет этого и существует. Поговори с ней, она чего-нибудь придумает. Я думаю, это будет интересней, чем сидеть меня ждать, — он засмеялся:  — Сходи навести, она одна сидит, с другой стороны стойки.

Стойка в «шайбе» находилась в центре зала, и была расположена вокруг центрального осевого столба, поддерживающего крышу. Я хотел расплатиться Валентин денег не взял.

Спросил: — Будешь ещё?

Он никогда не говорил тебе достаточно, ты уже пьян, не пей больше. Он считал, что это не его дело.

— Буду, — сказал я.

— Повторить? — спросил он меня.

— Нет, чего-нибудь другого.

— Вино, коньяк? — предложил он.

— А что пьет Лена? — поинтересовался я

— Шампанское.

— Ну и мне дай бутылочку холодного.

— Хорошо, — сказал он, — иди к ней, я сейчас туда подойду.

— Я сразу узнал её, хотя мы не виделись несколько лет. Возле неё свободных мест не было. Я подошел к ней и встал рядом.

— Привет! — поздоровался я с ней.

Она повернулась ко мне, удивленно подняла брови, узнала, обрадовалась, улыбнулась, сказала: — Ба, кого я вижу. Сколько лет, сколько зим. Давненько не виделись. Ты как здесь оказался?

— Был в гостях, как всегда немножко не хватило, решил по старой памяти сюда заглянуть.  Подумал, не откажут.

Подошел Валентин: — Видишь, кого я тебе привел, — сказал он Лене и поставил передо мной бутылку шампанского.

— Да, я ему очень рада. Спасибо. А то кругом козлы какие-то. И поговорить не с кем, ты  всё время занят. Найди ему место. Попроси соседей пересесть куда-нибудь.

— Сейчас, Лена, сейчас. Не всё сразу. Валентин что-то сказал соседу. Тот встал с табурета и со стаканом в руке куда-то ушёл.

-Тебе открыть шампанское? — спросил он меня.

— Конечно, мы сейчас с Леной за нержавеющую дружбу выпьем, может быть и ты с нами? Пить не научился? —  я вспомнил, что прежде Валентин не пил.

— Нет. И я же за рулем. Ну, мы договорились с тобой? Да?  Если Лена тебя отпустит, — он засмеялся, — тогда  подходи, когда я освобожусь, так через пару часиков, моя машина красная «девятка». Стоит с обратной стороны гостиницы, у черного входа. Я буду где-то там. Милиционеру на входе я скажу, он тебе подскажет, где я. Только смотри, ты меня ищи, а не я тебя. Я ждать не буду. Освобожусь и сразу поеду. Устал очень. Спать хочу, может быть, ещё подойду, здесь работает другой человек. Если будет мало, подходи.

Он повернулся и ушел.

— Ну, рассказывай, как живешь, только давай сначала выпьем за встречу, — предложил я Лене тост, и поднял фужер с шампанским. Мы чокнулись и выпили с ней.

Играла музыка, и свет постоянно менял свою цветность, редко задерживаясь на одной краске. Чаще всего загорался красный или синий фильтр прожектора. И всё равно в этом меняющемся свете было заметно, как сильно изменилась Лена. Лицо увяло и поблекло, красота стала тише, незаметней, это была она, Лена, и всё же уже другая,  какая-то незнакомая, с лицом, к которому надо было привыкать заново. Это была молодая привлекательная женщина, но прежней Лены уже не было. Конечно, сказывался образ жизни, он как грим, наложил свой несмываемый отпечаток, на еще совсем недавно прекрасные черты лица. Лучики морщин побежали от глаз, раньше она не красилась, у неё был приятный цвет лица и гладкая, бархатная кожа, красивые длинные, выгнутые дугой брови, и зеленые, как у кошки, удивительные глаза. Она была, как девочка с картинки. Куда всё пропало? Время? Образ жизни? Я знаю, что, даже ведя образцовый образ жизни нельзя задержать, того, что невозможно. Молодости. «Скоро уж из ласточек — в колдуньи! Молодость! простимся накануне», — когда-то написала Цветаева. И всё же жаль. Мне не жалко увядшую розу, брошенные умирать цветы. Отчего? Наверно оттого, что я знаю, будут другие, такие же. А женская красота уникальна, неповторима. И когда я вижу, как она исчезает, мне становится грустно.

— Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказала. Валентин тебе, наверно, уже всё сказал. Я блядь, шлюха, валютная проститутка, что тебе нравится больше, выбирай. Это теперь мои наряды, — она горько усмехнулась. Наряд меняется в зависимости от того, с кем я  ложусь в постель.

Я немного растерялся, не ожидал такой исповеди с порога, вроде ничем её не спровоцировал,  задал обычный вопрос. И поэтому не знал, что ей ответить.

— Что не ожидал такого начала нашей встречи? — спросила она меня: — Ты, знаешь, я, правда, рада встрече с тобой. Но, когда я встречаю кого-то из прошлого, с кем когда-то мне было хорошо, мне становится больно. Поэтому я одна, поэтому я напиваюсь, поэтому никуда не вылезаю отсюда. Здесь хорошо, рядом море, где я всегда могу утопиться, «шайба», в которой я всегда могу напиться, есть номер в гостинице, где я могу забыться на сутки, другие, сколько захочу.

— Послушай, Лена, не надо себя травить, хочешь, давай напьемся, хочешь, я уйду, если тебе станет легче. Хочешь, ты устала, наверно, сидеть здесь, пойдем, прогуляемся на залив.

— Да, хочу. Давай напьемся. Я только сейчас заметил, как она сильно пьяна. Она сказала: — Давай допьем бутылку, и сходи к Валентину принеси ещё, я заплачу.

Мы в одно мгновение расправились с бутылкой, допили её до конца.

—  Лена, я не знаю о чём можно с тобой говорить. Боюсь сделать тебе больно.

— А ты не бойся. Это была реакция на встречу с тобой. Как внезапный ожег. Боль уже прошла и я опять спокойна и могу говорить о чём угодно.

— Ты здесь давно? — задал я ей нейтральный вопрос.

— Давно. А разве по мне это не видно? Ты Ольгу, когда видел?

— Недавно. У неё сейчас другой парень. Мы теперь редко видимся с ней. И ты же, наверно, знаешь, она уезжает в Голландию. Выходит замуж. Лена  пропустила последнее сообщение. Друг Ольги её интересовал больше:

— Я знаю его. Пьяный доктор, он здесь бывает, пьет, пока не упадет со стула. Коллеги, из неотложной, отвозят его домой. Дура! Тоже, нашла себе удовольствие.

— Кому что нравится, может быть, он в постели неотразим. Она достаточно давно с ним живет.

— Не знаю. Я бы ему не дала, — засмеялась она. И вообще с ним надо быть поосторожней. Знаешь песню: — «Пьяный доктор отрезал мне руку, а надо было пришить только палец». Ты ей скажи, когда увидишь, пускай найдет себе другого доктора. А то этот в приступе пьяной ревности зашьет ей сладкое местечко, испортит голландцу кайф.

Ты помнишь Риту, мою подругу? Ты же с ней тоже трахался, длинная такая, в очках, с линзами большого диаметра, у нас таких не делают, ей кто-то привез из-за бугра. Она их не снимала  даже  когда трахалась. Боялась, что кто-нибудь сядет на них или  разобьёт.

Риту я помнил хорошо. Она делала мне минет, и была в очках. Я спросил её: — Рита, а зачем тебе очки, когда ты делаешь минет?

— А ты знаешь сказку, про Красную шапочку?

— Я люблю эту сказку.

— Тогда ты должен знать. Что отвечает волк, когда девочка задает ему подобный вопрос?

— Это чтобы лучше тебя видеть. Да, но насколько я помню, «Красная шапочка» не делала волку минет, — засомневался я  по поводу сюжетных коллизий сказки.

— Ладно, так и быть, я открою тебе мой секрет. Скажу, почему я так  делаю. В данном случае, — объяснила Рита, — очки это средство индивидуальной защиты, как презерватив. Я предохраняюсь от попадания спермы в глаза. У меня на неё аллергия.

— Вообще? — уточнил я.

— Нет, только когда в глаз попадет. Коньюктивит начинается.

Мы неплохо провели тогда с Ритой время.

— Конечно, помню её, — ответил я Лене, — но, как и тебя,  давно потерял. Что с ней, где она? Она же тогда, когда мы ещё постоянно встречались все вместе, в баре, на пятом этаже гостиницы «Дружба», говорила, что собирается замуж, за какого — то известного футболиста из «Зенита». Она моталась за ним повсюду, любила его, жить без него не могла. Мы с тобой перестали встречаться,  и  я не знаю, чем у них всё закончилось.

— А закончилось тем, — поведала Лена невесёлую историю, — что её вызвали в вендиспансер и  там спросили, знает ли она такого парня, и показали ей фотографию любимого. Она сказала, что это её жених. Он оказался женихом ещё пятидесяти с лишним молодых девушек, которых подонок наградил сифилисом. Она чуть с ума не сошла, лежала в больнице с другими «невестами», а он находился в этой же больнице, этажом ниже, и говорил, что никого  из них не знает. Его скоро выписали, он улетел лечиться за границу. Ему надо было яйца отрезать, живым в землю закопать, а его отпустили. Даже дела в милиции не завели. Сами футболисты, когда он вернулся с лечения, не стали играть с ним, выгнали его из команды.

А Рита отвалялась сколько положено в стационаре, потом её отпустили под подписку и в течение пяти лет она периодически должна была проходить курс превентивного лечения в больнице. Трахаться она теперь могла только с такими же несчастными, как она. И рожать от них. Ты же понимаешь, у нас врачебная тайна — это секрет полишинеля. Из больницы позвонили ей на работу, в отдел кадров, и сообщили, от чего она у них лечится. Рита сразу же попала под сокращение штатов. Она, как и Ольга, работала на телевидении. Там с этим просто. Режимное предприятие. Центр распространения лжи имени Геббельса. Все должны быть стерильно чистыми. Хотя там скользко от той блевотины, которую они сочиняют, и сочинители поражены этой заразой хуже сифилиса. Рита осталась без работы.  При найме на работу у нас же принято звонить в ту контору, из которой пришел человек. Ей удалось устроиться дворником. Она спилась. Через два года её было не узнать. Это была без возраста беззубая старуха. Потом она куда-то исчезла.

Лена замолчала. Даже анестезия от выпитого не помогала. Было не по себе. Безадресная злость охватила меня. Хотелось взять в руки что-нибудь потяжелее и где-то, что-то разгромить. Мне было далеко до понимания того, что виновата  в этом система создавшая такое здравоохранение, где здоровье конкретного человека, чиновника в белом халате, не интересовало. Желание выслужиться, трусость, подлость,  ложь — все те пороки, которыми страдала сама система, и здесь были главными, но у людей, не единожды нарушивших клятву Гиппократа, манипулирующих здоровьем человека, имеющих дело со скальпелем, они становятся особенно опасными, как нож, которым можно резать хлеб и можно убить человека.

Ольга, конечно, права, когда говорила, что в этой богом забытой стране не важно, кто находится у власти, меняется система, но человеку не становится жить легче, потому что в новую систему перетаскиваются старые пороки и лишь меняются приоритеты. Теперь поклоняются золотому тельцу, в почете те, у кого в кармане не переводятся деньги. Не стало здравоохранения, но есть платная медицина, врачи превратились в таких же хищников, как орудующие в других сферах услуг, «акулы капитализма»,  клюющие только на приманку с насажанными на крючок долларами. Милосердие, сострадание и прочая чушь из словесной шелухи, которую, как лапшу раньше вешали на уши обывателю, ушла в небытие. Те, кто ещё помнит теорию Дарвина, должен вернуться к её постулатам. Человек человеку волк. Выживает сильнейший. И его прочим штучкам, которые опять будут в моде. Годится и Ницше, польский еврей Ницки, философское наследие которого, перелицованное Розенбергом, подручным  Гитлера, и главным идеологом фашизма, стало служить нацистам. В частности, его «Воля к власти», адаптированный для гитлеровского солдата вариант, что-то вроде цитатника Мао Дзэдуна. И конечно «Майн Кампф» Гитлера,  книга, которая как у коммунистов, «История КПСС»,  должна стать настольной книгой, школьника и студента. Эти бестселлеры помогают освободиться от  «химеры совести», и уже освободили от неё,  не только врачей, но и весь народ.

— Что примолкнул, — спросила меня Лена.

— Да, вот не знаю, кому дать в морду. Так и чешутся руки.

— Я тебе подскажу. Только он высоко и его не достать.

— Лена, не гневи бога. Что ты говоришь. Давай напьемся и забудем про всё, мы же это собирались с тобой сделать.

— Да, и трахнуться, ты уже наверно забыл, как мы с тобой кувыркались?

— Лена, разве можно тебя забыть. Я помню всё, даже нашу последнюю встречу, когда ты бросила меня. Мы были в БДТ, пришли на «Ревизора», но до зала не дошли, застряли в буфете, с нами была Рита, мы пили шампанское, у меня были деньги за проданные книги.

Я после окончания института несколько месяцев валял дурака, работал в книжном киоске на станции метро «Владимирская». Господи, что мы там вытворяли. Недалеко была разливочная. Приходили Юра Сенькин, с гостиницы «Дружба», ты его знаешь, и полярный «волк» Сережа Кочкин. Но сначала они заходили в разливочную, и  уже оттуда шли ко мне, оба на «кочерге», приносили выпить. Мы пили под прилавком. Чтобы пить под прилавком, нужно было обладать особой ловкостью какого-нибудь циркового артиста, наверно, акробата. В это время у меня воровали книги. Недостачу  Юра Сенькин мне покрывал буклетами и книгами по туризму из запасов БММТ «Спутник».

В тот день за выручкой не приехали, и деньги я взял с собой. И в театре мы пили на них. На спектакль мы не попали, после буфета в зал нас уже не пустили. Мы хотели пойти объясняться с Г.А.Товстоноговым, но и к нему путь нам был заказан. Мы рассердились на театр, сказали, что ноги нашей в нём больше не будет, и покинули его, громко хлопнув дверью. И действительно, это был последний раз в моей жизни, когда я был вообще в театре. Рита покинула нас, поехала куда-то одна, а мы с тобой оказались у меня дома, на Садовой. Мы  не выходили из дома четыре дня, после чего меня выгнали из книжного киоска. Покрыть недостачу опять помог  Сенькин. И опять, книгами о Ленине, из библиотеки гостиницы, и литературой по туризму. Мы пили сухое вино, ничего не варили, я бегал в котлетную. Мы ели котлеты из рогов и копыт по 12 копеек и мне, казалось, что вкуснее я не ел ничего в жизни. И всё время трахались. Лена! Какое это было счастье трахаться с тобой. Потом я пьяный уснул. Ты написала мне записку, что любишь меня и вернешься через два часа, и исчезла, затем, чтобы я встретил тебя только сегодня. Через несколько лет.

Я замолчал. Лена тоже ничего не говорила, сидела отрешенная, о чем-то задумалась.  Слышала  ли она меня?

— Лена я кончил. Ты где? Всё было так? — спросил я, возвращая её в действительность.

— Так, мой хороший, всё так — сказала она и погладила меня по голове. Теперь осталось мне кончить, — засмеялась она: — Пойдём, у нас мало времени.

— Подожди, но мы с тобой здесь не полностью выполнили программу, не напились. Ты что, больше не будешь? — спросил я Лену.

— Давай пока остановимся. Если хочешь, возьми с собой  я заплачу.

— Не надо, я сам. Пойдем?

Мы подошли к Валентину попрощаться.

— У вас всё в порядке? — спросил он меня.

— Кажется да.

— Ну, смотри, как договорились. Тебе с собой что-нибудь дать?

— Конечно.

— Мы вышли из «шайбы». Свежий ветер ударил в лицо. Рядом шумел залив.

В гостиницу мы зашли с черного хода. Милиционер, дежуривший у входа, пропустил нас и ухмыльнулся Лене гаденькой хитрой улыбкой, как будто поощрял  её к чему-то нехорошему. Мы поднялись по лестнице к ней в номер, в котором она жила.

— Раздевайся, — сказала мне Лена.

— Совсем? — пошутил я.

— Как хочешь, — не поняла она моей шутки, и не раздеваясь, устало растянулась на постели.

— У тебя есть посуда? — спросил я её.

— Да, в ванной, на полочке, — сказала она.

Я поставил бутылку шампанского и фужеры на стол. На нём стояла хрустальная ваза с роскошными, свежими чайными розами.             — Кто-то подарил? — предположил я.

— Нет, купила сама. Тебе нравятся? — спросила она меня.

— Нравятся, но осенью я люблю больше астры, только крупные и разных цветов.

— И хризантемы ты любишь. Да? – насмешливо спросила она.

— Нет, их продают носатые грузины, в кепках. Они достают из чемоданов спрессованные, как веники, цветы и трясут ими, придают букетам товарный вид, лепестки осыпаются и, кажется, падает снег. Я не люблю снег, холод, а этот снегопад из увядших цветов всегда напоминает о приближающейся зиме. Портится настроение и хочется скорее в тепло или выпить.

— Лучше выпить, — сказала Лена: — Давай, наливай!

Она поднялась с постели. Стоя выпила фужер шампанского и подошла ко мне:

-Тебе какой? — открыла  ладонь и показала мне несколько презервативов в красивых упаковках.

— А без них? — спросил я.

-Ты, что хочешь, чтобы был международный скандал? — засмеялась она.

— Лена, как плохо ты обо мне думаешь.

— Я не думаю, я предохраняюсь.

— Даже со мной?

— А ты, что исключение? Нет, мой милый. Я к тебе очень хорошо отношусь, я устала трахаться и быть секс-машиной, я не получаю от этого удовольствия, не позволяю себе расслабляться, научилась этому. Если трахаться с клиентами как с тобой, я буду терять столько сил, что сойду с дистанции раньше времени, не смогу работать, меня просто заебут. Я и так делаю для тебя исключение, позволяю себе быть прежней, как когда-то, как будто я снова с тобой, и опять люблю тебя. А презерватив, извини, мне бы тоже хотелось бы без него, но живем мы не вместе.

Мы легли, и она погасила свет. Стало темно, и какое-то время я ничего не видел. Я посмотрел в окно. Была светлая ночь, на небе ни облачка. Луны на своем месте почему-то не было. Наверно, где-то гуляла, и только слабый звездный свет из окна с трудом пробивал сгустившуюся в комнате тьму. «Так даже лучше», — подумал я. Всё как прежде. Нагая и желанная она ждала меня. Наши тела сплелись, соединенные одним желанием, одним стремлением, одним ощущением, мы опять вместе, и мы любим друг друга. Это было не так, но что нам было до этого, вопреки всему, назло всему на свете, делая себе больно, царапаясь и кусаясь, в сумасшедших объятьях, в клинче, не желая признавать потерь, мы искали наше прошлое, нас самих в нём, нашу любовь.

Лена была в исступлении, в отчаянном порыве найти утерянное счастье, была жрицей любви, которая знала, что надо было делать, чтобы найти его. Мы проделывали с ней всё, что можно было себе вообразить. Она управляла движением наших тел, задавая им скорость соития, иногда придерживала меня какое-то мгновение на расстоянии от себя, мучила, чтобы я застонал от нетерпения, тогда отпускала, и мы снова соединялись с ней. Мы были наездниками, постоянно сменяющими друг друга, потому что долго выдерживать темп нашей скачки было невозможно, мы взмокли, она часто дышала, но мне было не кончить. Она  в очередной раз села на меня, и мы опять понеслись в Эдем и тут  я почувствовал, что кончаю.

Я лег рядом с ней, она обняла меня и лежала молча. Вдруг мне показалось, что Лена плачет, почувствовал её слезы на своём плече: — Лена! Ты что?- спросил я её.

— Видишь, я позволила себе расслабиться с тобой и мне, как маленькой девочке, сразу захотелось чего-то невозможного, и эти слезы оттого, что мне хорошо. Поцелуй меня. Ведь мы же любим, друг друга? — улыбнулась она сквозь слезы.

Я поцеловал её и почувствовал, как она приходит в возбуждение, она стала меня ласкать, и скоро желание вновь попытаться найти наше прошлое захватило нас. Мы играли в него без ошибок,  и теперь кончили вместе.

— Слушай, Лена, так я могу остаться у тебя до утра? — спросил я её.

— Оставайся. Завтра опять пойдем в «шайбу», сходим на пляж, погреемся на солнышке. Я беру отпуск за собственный счёт, — засмеялась она: — Я больше не могу так жить, а по-другому не получается. Отдохну с тобой, если ты не против этого.

Она обняла меня: — Ольге повезло, — сказала Лена сонным голосом, — нашла мужика из-за бугра, ей всегда везло с ними. А мне бежать некуда.

Скоро она  заснула. Спали мы долго и сладко. Я просыпался, смотрел на часы, с трудом соображая, который сейчас час, ощущал рядом тепло её тела, прижимался к ней и засыпал опять. Проснулся я от пустоты, которую ощущал рядом с собой, я обнимал одеяло, под которым никого не было. Я не удержал её, она выпорхнула, и как бабочка улетела, где-то собирает нектар, расстроился я. В бутылке ничего не было. В ванной шумела вода. Я приоткрыл в неё  дверь, Лена стояла под душем. Скоро она вышла оттуда вся ещё мокрая и, растираясь большим красивым махровым полотенцем, подошла ко мне:

— Иди, мойся, — погнала она меня в душ.

— Знаешь, я вчера не рассчитывал, что останусь у тебя, и взял у Валентина только одну бутылку шампанского и теперь неважно себя чувствую. Я знаю, тут в подвале раньше был буфет. Я схожу туда, принесу что-нибудь выпить, а потом помоюсь.

— А потерпеть ты не можешь? Поедим и пойдём в «шайбу», она уже работает. Уже день, час дня.

— А мне кажется ещё утро, и мы ещё поспим, мне так хорошо с тобой спалось, а ты сбежала от меня, и я подумал, бросила как тогда, оставила одного. Наши планы не меняются на сегодня? Ты не прогонишь меня?

— Ты сумасшедший или ещё не протрезвел. Будешь коньяк? У меня больше ничего нет. Тебе и, правда, надо прочистить мозги.

Я выпил, и беспричинная тревога и страх остаться одному исчезли. Лена была рядом. Мне не хотелось от неё уходить. В отличие от Ольги, с которой у нас не было большой душевной близости, и наши отношения больше напоминали брак по расчёту, с Леной всё было иначе. Для Ольги, не смотря на моё длительное присутствие в её жизни, я, по-прежнему, ничего не значил, она не любила меня, и это было главным, определяющим в наших отношениях. А с Леной мы так недолго были вместе. Наш роман насчитывал несколько непродолжительных встреч. Она появлялась, и исчезала. И каждый раз встреча с нею превращала мою жизнь в маленький праздник, потому что всегда рядом с сексуальным влечением возникало что-то ещё. Совсем необязательное для голого секса, чувство влюбленности, взаимной нежности, и увлечения друг другом. Несколько встреч и каждая открывала новую страницу в истории нашей любви. Мне, хотелось эти несколько страничек превратить в книжку, любовный роман, который мы писали бы с нею вместе, и чтобы он вытеснил все остальное, однако в соавторы она не стремилась, ей было хорошо и так. Когда она уходила, расставаться с ней мне было всегда тяжело, хотелось её удержать. Она это чувствовала. Но что я мог ей дать? Совковую действительность, жизнь на одну зарплату? Ей, наверно, тоже не хотелось уходить, хотелось остаться, хотелось продолжения наших отношений, но она ломала себя, не позволяла нахлынувшему чувству испортить ей жизнь. Она, как и Ольга, искала заморского принца. Мы вчера, были оба пьяны, и я думал, что сегодня утром она проснется, придет в себя, и я стану лишним, и она будет искать повод сказать мне, чтобы я ушел. Но этого не произошло. И я был ей благодарен за это. Она подошла ко мне, обняла, спросила:

— Тебе стало легче?

— Да и от коньяка и оттого, что ты рядом.

— Ну, иди, мойся, чистое полотенце я тебе положила, и пойдем, что-нибудь съедим. Я хочу есть, — сказала она.

Выдался хороший солнечный теплый день. Осень ещё только вступала в свои права и не докучала ничем. Хотя её  приметы встречались на каждом шагу. Спелыми гроздьями созревших ягод были унизаны ветки рябины, и, казалось, они согнулись в приветственном поклоне, а не под тяжестью своей ноши. Заросли рябины полыхали пожаром.

Мы прошлись вдоль залива, посидели на теплом песке, заглянули в «шайбу», отметились там и пошли вдоль берега в «Солнечное», в ресторан «Горка» пообедать. Мы  провели чудесный день и вечер и ещё одну ночь с Леной вместе. Осенний солнечный день, наша прогулка, навеяли минорное настроение, которое не покидало меня, ощущение легкой грусти, поселилось в душе, и прогнать её было невозможно. Я плохой актер и Лена заметила, что выпитое веселья мне не прибавляет. Она спросила:

— Почему? Что с тобой?

— Не знаю. Наверно оттого, что мне хорошо с тобой, и я не хочу расставаться.

— А кто тебе сказал, что мы расстаемся? Приезжай когда захочешь, только звони заранее Валентину, чтобы он предупредил меня. Тогда я буду ждать тебя. Я прижал Лену к себе, поцеловал. Но неясная беспричинная тревога не прошла.

Утром Лена пошла со мной на станцию. На перроне в ожидании электрички было много народа. Мы не стали на него подниматься и стояли в стороне. Бабье лето было в разгаре. Опять была хорошая погода. Мы стояли под старым, совсем ещё зеленым ясенем. Лена прижалась ко мне, как будто ей было холодно. У меня было такое чувство, словно это какие-то проводы. Кто-то из нас уезжает далеко и навсегда.

— Приезжай, —  попросила Лена, — я буду ждать.

Подошла электричка:

— Иди, — сказала она.

— Я скоро приеду, — пообещал я, убегая к поезду. И на ходу, повторил, — позвоню и приеду.

Прошла осень, наступила зима. Я не забыл о своём обещании, не забыл Лену. Но обычная, привычная жизнь захватила меня и не отпускала. Завтра, говорил я себе, завтра, обещал я себе через неделю. Как-то вечером позвонил Валентину, попросил предупредить Лену, что приеду. И не поехал, что-то помешало. «Репино» становилось всё дальше я всё реже вспоминал его, а зимой не очень хотелось на холод, погода не оставляла шансов выбраться к ней, и я отложил все наши встречи на будущее, до весны.

Я сидел на работе и в кабинете был один, вошел Валентин. Мы поздоровались. Он огляделся, раздеваться и присаживаться не стал. Постоял возле стола, за которым я сидел и сказал:

— Пойдем, выйдем, пройдемся. Я давно тут у вас не был. Посмотрю хоть, что изменилось.

— Куда пойдем? — спросил я его.

— Пойдём в бар, — выбрал он место, где мы могли поговорить спокойно. Мы пошли в бар, который он когда-то открывал и какое-то время в нём работал, потом не сработался с директором ресторана и ушел. Он поздоровался со знакомым  барменом, перекинулся с ним парой слов и попросил нам кофе и мне большую рюмку коньяку. Я удивленно посмотрел  на него.

— Я к тебе с плохой новостью, — сказал он мне: — Лена умерла, покончила с собой. В записке, которую она оставила, тебе передаёт привет.

Он помолчал. Я сидел, а в висках, что-то тяжело бухало. Стало, нехорошо, жарко. Я сразу взмок и сидел, как будто меня ударили чем-то по голове, оглушили. Валентин посмотрел на меня и сказал: — Выпей, — подвинул мне рюмку коньяку и стал рассказывать: — Последнее время было видно, что Лена что-то задумала. Перестала заниматься проституцией, всё время пила, у себя в номере или у меня в баре. Ты же знаешь «шайбу» зимой закрывают. Сидела и фантазировала. Говорила, что уедет туда, где всегда тепло или на остров в океане с зеленой травой и синим небом. Купит  там себе домик с белыми стенами, чтобы его было видно издалека, и океан заглядывал в окна. Заведет корову, сама будет её доить и пить только парное молоко, как в детстве, когда жила в деревне у бабушки. Посадит много роз, и будет любоваться ими, и ждать принца. Она смеялась над собой, но видно было, что ей невесело. Её стала доставать милиция, дармоеды с 9-ого отдела, она перестала отстегивать им. Она не знала что делать, а у меня у самого полный рот забот. Машина, дома разборки, почему мало приношу. Откровенно говоря, мне некогда было с ней нянчиться, и я не думал, что всё так серьёзно. У неё был душевный кризис, наступил перелом, который одному пережить тяжело. Надо было, чтобы кто-то был с ней рядом. Я думал она уедет в город, домой, перемучается, переболеет, найдёт кого-нибудь, успокоится, и будет жить как все. Она решила иначе.

Я спросил  у него: — Валентин, сколько ей было лет?

— В мае исполнилось бы 28 лет. Отмаялась — сказал он:

— Нет больше Лены. Завтра похороны. Я тебя захвачу. Поедем, попрощаемся. Он уехал, а я остался в баре. Уходя, Валентин внимательно посмотрел на меня и, изменив своему правилу, попросил: — Не делай глупостей, ей уже ничем не поможешь. Постарайся не напиваться.

Я сидел, пил и думал о том, что давно стали общим местом рассуждения о том, что хорошим людям не везет, но все равно каждый раз становится больно, когда сталкиваешься, как в случае с Леной, с несправедливостью и не знаешь, кому пенять. Остаются, живут, не мучаясь, не зная душевных мук, не ведая, где находится это место, одни  гниды. Зачем? Портят воздух, отравляют землю. Кому нужен такой естественный отбор? Все люди рождаются с предназначением, уж так устроено на земле, и их задача состоит в том, чтобы постараться как можно лучше выполнить это божье намерение.

Предназначение или судьбу не выбирают. У Лены было предназначение быть красивой бабочкой,  легко порхать по жизни, и природа щедро одарила её всем необходимым для этого. Ей была нужна блестящая сверкающая жизнь, другая среда, такие  как она, не приспособлены жить буднями, и здесь нет их вины, так определено им судьбой. Но парадокс или беда в том, что попасть в неё могут только немногие. Естественный отбор или божье испытание на стойкость? Но ведь у них кроме красоты ничего нет! Наверно этого  недостаточно?! Мало кто из них способен выдержать это испытание. Без чьей-то помощи они обречены. Чтобы исполнить своё предназначение, опять парадокс, они растрачивают свою жизнь, принимают огонь ада за сияние солнца. И сгорают. Как мотыльки в ночи, обрадовавшиеся источнику света, не подозревая, что несутся навстречу своей гибели. Наверно, так случилось и с Леной. Она поняла это, но слишком поздно, что-либо изменить у неё уже не было сил.

Я купил на Кузнечном рынке чайные розы, такие же, что видел у неё на столе, в номере, когда мы виделись с ней в последний раз. Валентин заехал за мной, и мы поехали на Богословское кладбище, где рядом с могилами родителей, хоронили и Лену. Выпал свежий снег. Разверстая могила зияла пастью какого-то чудовища, готового  принять всех, кто стоял возле. Я впервые подумал о смерти, как о реальной неизбежности, которая рано или поздно настигнет и меня. На старом кладбище было тихо красиво, умирать не хотелось. Я положил розы Лене на грудь, чтобы они были с ней и там, в земле, куда её сейчас опустят. Посмотрел на  лицо и вспомнил одно из ранних стихотворений Марины Цветаевой. Ей был двадцать один год, когда она написала эти строки: «Застынет всё, что пело и боролось, сияло и рвалось: и зелень глаз моих, и нежный голос, и золото волос». Знакомых было мало, пришла Ольга. Есть люди, которые органически не переносят кладбищ, похорон. Смерть не вписывается в их мироощущение. Им, кажется, они будут жить вечно, и смерть пугает их своей общедоступностью, неотвратимостью. Они не хотят знать этого, и не стремятся, лишний раз раньше времени встречаться со смертью. Такой была Ольга, но сделала над собой усилие  пришла попрощаться с Леной. Правда близко к могиле не подходила, стояла в стороне. Священника не было. Лена не велела его пускать. Политрук от Господа Бога ей был не нужен.

Лену похоронили и мы уехали. Где она теперь не знает никто, но она где-то есть. Я верю в это. Она бывает у меня, потому что я иногда чувствую у себя её присутствие. Наверно, живет на своем острове в океане, пьёт парное молоко и поливает чайные розы, что так любила в этой жизни…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *