ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Часть вторая. Начало конца |Глава двенадцатая

Пока я лежал в больнице меня несколько раз навещал Виктор, шофёр, который возил меня на РАФ(е), принадлежащем предприятию. Раньше он работал в такси и был ушлый, наглый и любопытный мужик. Поэтому, просто потому, что это было ему интересно, «кухня» нашего бизнеса привлекала его, он по собственной инициативе, на голом энтузиазме, по совместительству, продолжая крутить баранку, стал у меня  кем-то вроде стукача, сообщал мне, что делается на предприятии, кто что сказал, в общем, все, что считал нужным сообщить мне. Зарплату же получал как шофёр, возивший директора предприятия. Все кто работал со мной, почему-то сразу невзлюбили Виктора, и ему приходилось туго, неприязнь была такова, что никто не доверял  моему шофёру; его, даже, на основании косвенных данных, подозревали в воровстве содержимого из сейфа Матвеева, учитывая всё это, о делах, при нём старались не говорить.

И всё же благодаря публичным ссорам и тому, чего нельзя было скрыть, как, например, обходящих приёмный пункт,  толкущихся в цехе предприятия, «левых» заказчиков, он многое знал, а поскольку был далеко неглупым человеком, о многом догадывался. Он привозил мне свежие сведения о делах одного и второго предприятия. Кроме него никто из людей причастных к делу, которое было общим кормило их и меня, ко мне не приезжал. И это был тревожный симптом. Меня начинали хоронить и уже не считались с моим мнением по тому или другому вопросу. Вели бизнес больше ориентируясь на свои шкурные, сиюминутные интересы.

Виктор рассказал, что идет война Вадима Мищенко, директора торгового дома, с моим заместителем по «Секьюрити», это было моё головное предприятие, которому подчинялся торговый дом. Когда заместитель по маркетингу говорил, что товар хороший, пойдёт, директор игнорировал его мнение. Они никак не могли договориться по вопросам маркетинга; это не способствовало тому, чтобы торговый дом наполнялся ходовым товаром и в торговом зале был всегда покупатель заинтересованный купить товар, который мы предлагаем. Личные амбиции директора его нежелание слушать советы заместителя по маркетингу, наконец, подчиняться ему, гробили дело, которое я создал.

Меня подтолкнуло заняться  охранным бизнесом с помощью технических средств то обстоятельство, что здесь не было конкуренции. Всё было монополизировано Управлением вневедомственной охраны ГУВД (УВО ГУВД) и в свой огород это ведомство никого не пускало. Однако с принятием Антимонопольного законодательства время их лафы официально закончилось. Мне казалось, открыв здесь дело, оперативно развернувшись в благоприятной нам среде, мы не проиграем. С этой целью я взял себе заместителя по маркетингу, который, как мне показалось, мог потянуть этот воз, потому что был грамотным техническим специалистом.

Как-то ко мне на работу пришел рекламный агент. Он стал предлагать какие-то канцелярские товары, которые вместе с «прайсами» таскал с собой в огромном  «дипломате». Мы разговорились. Оказалось, это безработный, кандидат технических наук. Он работал в НИИ им. Крылова  и остался без работы. Поскольку оборона страны в новом государстве стала делом десятым, далеко не самым главным, технический специалист высочайшего класса, оказался на вольных хлебах. Чтобы как-то жить, торгует канцтоварами и числится  в институте, где еще на что-то надеются. Я рассказал ему о нашем предприятии. Сказал, что нас поддерживает и ГУВД, и серьёзные люди, заинтересованные в развитии нашего бизнеса, он загорелся, надеясь после услышанного, найти у нас лучшую долю и согласился работать моим заместителем. Он сразу включился в работу. Грамотный специалист быстро освоил новую для него незнакомую технику, привлек людей знающих эти проблемы и дело пошло. В Рязани, на оборонном заводе, где не то, что на  производство, попасть в сбыт  было проблемой, все переговоры с администрацией  только по телефону, заключить сделку, оформить договор на поставку продукции выпускаемой предприятием, никому неизвестному частному предприятию, задача почти невыполнимая. Тем не менее, моему новому заместителю это  удалось. Он получил ходовой товар с высокой ликвидностью,  без предоплаты; это был ничем незаслуженный подарок нашей фирме. При существовавшей в стране сумасшедшей инфляции нас просто спонсировали, потому, что за товар мы могли расплачиваться по мере его реализации. Новый заместитель оказался не только хорошим специалистом, но и человеком способным, хорошим менеджером, благодаря которому Торговый дом стал набирать обороты; если бы дела пошли так и дальше, мы могли бы развернуться и занять лидирующие позиции в бизнесе, которым  начали заниматься, иметь неплохие доходы. При новом заместителе Торговый дом стал заполняться современной техникой, обеспечивающей охрану любого объекта, появились первые заказы на монтаж и установку технических средств охраны. Налаживались долговременные связи с поставщиками, появились постоянные оптовые покупатели.

Но вот «нашла коса на камень», появление моего заместителя по маркетингу Мищенко встретил в штыки, считая, что тот будет ограничивать его полномочия полновластного хозяина торгового дома. Тогда я расписал функциональные обязанности обоих, в конце концов, Мищенко должен был подчиниться мне или уйти. А вместо этого война самолюбий. Мищенко не удержался и перенес свои опасения по поводу самостоятельности в сферу человеческих отношений. И добился одного того, что оба не могли работать вместе. Зенченко был умный человек, знал себе цену, ему надоело постоянно сражаться, доказывая очевидное, он успокоился и стал заниматься своими делами, а вскоре раскланялся и ушёл. Открыл свою контору, конкурирующую с нами.

Я очень скоро пожалел, что взял к себе на работу, да ещё «раскручивать» новое дело своего товарища, на которого понадеялся зря. Почувствовав себя хозяином, он стал наглеть и присылал с Виктором, (я уже болел), мне какие-то гроши. Но это было полбеды. Я больше  боялся  другого, что из-за своей некомпетентности, глупости и недальновидности он развалит только начинающее раскручиваться предприятие и всё пойдёт прахом. Я потеряю предприятие, куда было вложено так много сил и так много сделано, для того чтобы, этот бизнес стал прибыльным и кормил всех, кто в нём занят.  К сожалению так и случилось. Перспективное дело он завалил.

Итоги почти десятилетней деятельности предприятия под бессменным руководством Мищенко удручающи. И если, сегодня, я нищий, то лепта Вадима в этом моём несчастии бесспорна. Предприятие дышит на ладан, как оно ещё держится, уму непостижимо. Конечно, Мищенко как все, кто занимается в стране бизнесом, ворует, ведёт двойную бухгалтерию. Только так сегодня можно существовать в бизнесе, таким как мой приятель и бывший партнер по бизнесу. Меня он конечно из бизнеса, который превратил в семейный, вычеркнул и перестал общаться со мной.

Я взял Мищенко из соображений, что предприятию нужен был честный, принципиальный, и самое главное, преданный мне человек. О профессиональной пригодности, когда брал Мищенко, не думал. Меня достала «моя команда» и мне нужен был им противовес, кулак или сила способная противодействовать их притязаниям на реальную и теневую власть и беспардонному грабежу всего, что принадлежало предприятию и людям, работающим на нём.   Вадим обладает бойцовскими качествами, никого не боится и никакая сила не может остановить его, если он уверен, что прав. Он никогда не кланялся авторитетам, не ерзал перед ними, не заигрывал, вел себя на равных и часто даже излишне самоуверенно. Не изменил стиль своего поведения и когда пришёл работать ко мне. Стал действовать слишком прямолинейно, не признавая никакой дипломатии. Так Мищенко сразу заявил, что доходами делиться ни с кем из неработающих на предприятии не собирается. Овчинникова едва терпел, он видел в нём просто милиционера по какому-то праву вмешивающегося в его дела и претендующего на долю в доходах. То, что Овчинников был акционер и имел право решающего голоса, он считал, не позволяет ему командовать предприятием и получать не заработанные деньги. Он требовал от него реальной помощи. Тем более он не признавал в нём теневого лидера.

В соответствии с нашей договоренностью Сергей Иванович, начальник Овчинникова,  присылал к Мищенко предпринимателей занимающихся охранным бизнесом. Люди были разные, в том числе иностранцы, были как-то финны с большой охранной фирмы, которая в Финляндии имела торговую сеть, свой имидж, клиентуру, «Фирмачи» отремонтировали за свой счёт помещения торгового дома, устроили выставку продукции, которую могли поставлять нам, предлагали заключить договор о дистрибьюции, а  Вадим, видимо в благодарность за широкий жест финнов не склонных к таким подаркам, обошёлся с ними как мелкими коммерсантами, его не устроили цены на продукцию в прайс-листе и он отказался вести с фирмой дальнейшие переговоры. Те опешили от такой  наглости, сказали об этом Сергею Ивановичу, дело заглохло в намерениях сторон, и всё окончилось ничем. Мищенко явно играл не в ту игру, о которой мы договорились, когда он пришёл в торговый дом. Играл в  какую-то свою игру, и она не шла на пользу дела. Я не ожидал от него такого тупого упрямства в сражении с Зенченко и другими, не думал, что он не сможет вести нормальный деловой диалог с партнёрами по бизнесу, просто нужными людьми, что может испортить всё своей несговорчивостью, нетерпимостью, не знал, что он будет руководить предприятием, используя административный опыт советского руководителя, которым когда-то был. Результат его деятельности на посту директора торговым домом не заставил себя ждать. Стиль руководства, который демонстрировал, Мищенко, привёл к непоправимым последствиям. Он остался один и дело, которое я думал, будет развиваться, и крепнуть, и станет мне опорой в надвигающихся на меня сумерках, наконец, будет кормить меня, сначала забуксовало, потом и вовсе заглохло, и довольно скоро от него осталось одно тление, которое продолжается и сейчас.

В «Охране — сервис», Юра Зубов, которого, как друга детства, честного и преданного мне дельного человека, я поставил начальником производства, не удержался, и вместо того чтобы помогать мне, завёл собственную клиентуру, в основном, из постоянных заказчиков нашего предприятия. Это было нечестно, если это слово уместно здесь, потому что это было, серьезней, чем у Мищенко с его игрой амбиций, хотя и там шла речь о судьбе предприятия. Юра подрывал экономику предприятия. Заказов стало намного меньше, и это заметили на приёмном пункте. Конечно, гнать «левака» намного дешевле. Он не платил ни за что, и никому. Доходами от «левой» деятельности Юра распоряжался сам.

Кругом штормило, и надо было срочно принимать меры препятствующие воровству, развалу и хаосу, который охватил оба предприятия. Я чувствовал, что если этого не сделать банкротство всего, что было создано моими руками неизбежно. Надо было спасать дело, а для этого нужно было, как минимум, быть здоровым. Моё физическое состояние не улучшалось, и сил сражаться не было.

Чувствовал я себя отвратительно, однако на работу вышел. Виктор, как шакал или гиена, кружил возле меня. Моя слабость была ему на руку. РАФ совсем развалился, и мы договорились с ним, что он купит двухместный грузовичок, небольшой фургон, для перевозки небольших партий  груза, и он будет обслуживать оба предприятия.  Я через одну контору, их было тогда много, обналичил большой заказ, оплаченный по безналичному расчёту, и вырученных денег должно было хватить на покупку такой машины. Пока я болел, Виктор купил машину, но не грузовичок, как мы договаривались, а новые «Жигули». Мало того он оформил их на себя и формально стал владельцем машины. А потом, когда я окончательно свалился, и вовсе присвоил её себе. Значит не зря тот же Зубов и другие, не доверяли ему. Они лучше меня разбирались в людях. Я всё время пролетал, доверяя не тем. Тому, кто на поверку оказывался, как Виктор, подлецом или хапугой.

В оставшееся мне до полного ухода от дел время я потратил на укрепление своих позиций и пытался хоть как-то не слушающееся руля хозяйство направить в нужном направлении. Я выгнал всех «нахлебников», что вызвало со стороны Овчинникова бурную реакцию, но я твёрдо стоял на своём. Матвеева не было, и что-либо изменить он уже не мог. Потом собрал всю команду «помощников и единомышленников» на Невском, в конторе. Все собрались, чтобы натощак кинуть рюмку водки и закусить шпротинкой с кусочком маслица и маслинкой на тостиках, которые Женя Петров не поленился, сбегал и принес из  ресторана напротив.

И я произнес нечто вроде прощальной обзорной  речи о состоянии дел в нашем бизнесе. В заключение я сказал, что если всё сохранится, как есть, то мы банкроты. Самое главное считал я, что нужно сейчас сделать, это закрыть подпольное производство Зубова. Овчинников растерялся, возразить мне он не мог, поскольку вел двойную игру. С одной стороны поддерживал меня, а с другой они с Матвеевым обработали Зубова и теперь он работал и на них. Я выполнил своё намерение и закрыл, как не перспективное, ручное производство Зубова, а его самого уволил. Это был официальный предлог для увольнения людей окружающих Юру и действующих с ним заодно. Я перевёл производство в другое место, где на современном оборудовании с использованием компьютерной программы стал выпускать ту же продукцию. Среди тех, кто работал на новом оборудовании, оказались люди Зубова. Они сожгли уникальный дорогостоящий станок и уничтожили компьютерную программу. Производство практически остановилось. Чтобы что-либо исправить, надо было иметь  деньги и время. Ни того, ни другого не было. Болезнь подступила вплотную. Откладывать больницу на потом было больше нельзя. С Юрой мы надолго поссорились. Но время и моя болезнь сделали своё дело. Страсти поутихли, что теперь вспоминать прошлое, зачем его ворошить? «Кто старое помянет тому глаз вон». Так? Есть, правда, вторая часть этой присказки, но я  придерживаюсь только первой.

Просто хлебая сегодня пустой суп, и беззубым ртом (потому что вставить протезы не на что), пережевывая черствый хлеб, я знаю, почему так случилось. Урок, который я получил, занимаясь бизнесом, и которым воспользоваться уже не придётся — это никогда не брать друзей на работу, доверяя им, априори, за одно только совместное прошлое. Человек меняется в течение жизни, его базовые установки подвергаются коррозии, жизнь не оставляет выбора и безупречный с точки зрения моральных принципов человек учится плохому, и к тебе приходит твой товарищ, которого оказывается ты совсем не знаешь. «Боже охрани меня от друзей, а с врагами я справлюсь сам». Наверно это самый лучший принцип при подборе команды, с которой ты хочешь работать. Кадровые ошибки самые тяжелые. И ещё не доверять никому, кто с тобой работает. Этому научил меня Виктор, бывший таксёр, хапуга и мелкий жулик. Я доверил ему последние деньги, чтобы он «раскрутил» мелкооптовую торговлю продуктами.  Мало того, что он завалил дело, он обокрал меня. Такая видимо у меня судьба, делать людям добро, а вместо благодарности иметь от них одни неприятности.

В декабре я опять оказался на койке: попал в клинику липидологии и атеросклероза Института экспериментальной медицины. У института мы арендовали нежилое помещение под Торговый дом «Охрана-сервис» и я был в хороших отношениях с заместителем директора института и он похлопотал обо мне. У меня была отдельная палата, тогда это было необычно, платишь, небольшие деньги и занимаешь скорее не палату, а гостиничный номер со всеми удобствами. Телевизор и холодильник, тоже, пожалуйста, но за отдельную плату. К таким больным относились, подчеркнуто внимательно. Как, правило, это были «новые русские»: бизнесмены, бандиты и администрация клиники старалась их растрясти на спонсорскую помощь. Многие соглашались. Покупали медицинское оборудование, компьютеры, мебель. Я пообещал купить мебельный гарнитур в кабинет заведующей отделением, милой женщине и хорошему врачу. Кажется, только она предвидела, что меня ждёт. Опыт подсказывал ей и без дополнительных исследований, что я болен серьёзно и надежды на исцеление практически нет. И она жалела меня.

На Новый год меня отпустили домой, но дома было пусто, тоскливо, телефон молчал, ждать было некого, и стол был пуст. Была настоящая ёлка украшенная гирляндой разноцветных лампочек, а из елочных украшений болтались несколько блестящих шариков, огоньки гирлянды грустно перемигивались в них. «Слезы на ёлке», — подумал я о гирлянде.

В ожидании чудесного мгновения, всё замерло, затихло, и вот заиграли куранты, раздались двенадцать ударов колокола кремлевских часов, и чудо свершилось. Незримая нить времени отделила один год от другого, и часы стали отсчитывать первые минуты Нового года. Это было всегда так таинственно и непостижимо. В этот раз тяжелые мысли, и предчувствие новых испытаний, заслонили удивительную метаморфозу Времени, и чудесный миг пролетел незаметно.

В своих мыслях я был далек от смерти и даже не думал о ней. Я думал, вот выберусь из больницы и «тучи разгоню руками» и вновь засияет солнце и всё будет хорошо. Затрещали хлопушки, петарды. В небо взвились огни фейерверка, и я загадал, если очередной залп фейерверка раскроется зонтиком, то год будет удачным, я поправлюсь, и в следующем году мой дом не будет сиротливо смотреть на улицу темными окнами. Будет шампанское, музыка, смех. Фейерверк зонтиком не раскрылся, взлетел цветными брызгами в небо. Подвёл какой-то пострел, запускавший в небо разноцветное счастье. Ну, ничего, успокоил я себя, налил в фужер шампанского,  выпил его до дна, и лег спать.

А старый год, действительно, перешел в новый, но всё те же проблемы окружали меня.  И, кажется, я начал понимать, что судьба, говоря шахматным, а не матерным языком, приготовила мне мат. И выхода я не видел. Это был самый тяжелый год в моей жизни.

Я разболелся всерьёз и переходил из одной больницы в другую. Дома и на работе я почти не был. Меня отпускали домой, мне опять становилось плохо, и только теперь я вспомнил, что среди прочего говна, которого так много в жизни, есть ещё одна, как говорят музыканты, «лажа». Её называют – смерть. И уж если эта пакость вцепится в кого-то, шансов на спасение мало. Мне казалось, я умираю, я плакал от отчаяния и безысходности, прощался со всеми, хотя этим всем, за редким исключением, было ровным счетом наплевать, жив я или умер. Господь сохранил мне жизнь и чтобы не богохульствовать скажу так. Назначил мне наказание ещё здесь на земле, быть тенью прошлого и не иметь будущего. Душевные и физические страдания не в счёт. Это приложение, чтобы жизнь не казалась сладкой.  Вроде щекотки, приятно, однако, можно защекотать и до смерти.

В клинике ИЭМ, старались насколько это возможно  укрепить моё физическое состояние и прежде всего, улучшить работу сердца. Бизнесмены в больнице тогда были редкой разновидностью больных. Принято считать, что в бизнесе, в основном, работают  здоровые люди. Наверно, так и есть. Заболеть, попасть в больницу для бизнесмена ЧП, а часто и крест на его карьере. В клинике это прекрасно понимали. Здесь все хорошо относились ко мне. И главный врач и заведующая отделением и лечащий врач, еврейка, женщина средних лет, опытный кардиолог. Тамара Дмитриевна, так звали моего врача, первая поставила мне диагноз, который потом надолго ко мне прилип. Мне провели полное обследование, стали ставить капельницы, назначили терапию, но улучшения не было. Мне не говорили всего, всё ещё надеялись, возможно, и сами ожидали какого-нибудь чуда, обещали, поправлюсь, и я ещё долго верил в эту сладкую ложь. В клинике ИЭМ я безрезультатно провалялся почти два месяца.

Клиника размещалась в 3-ей Городской больнице, арендовала у неё весь восьмой этаж и пользовалась её реанимацией. Однажды, когда мне стало совсем плохо, меня перевели туда, и я опять встретился с Виктором Омельченко, мужем  Иры, которая  ещё недавно была моим секретарем. Он уже один раз спасал меня и теперь опять вытаскивал из костлявых рук «старухи с косой». Сейчас, наверно, это было труднее, но он не разговаривал со мной. Часто присаживался ко мне, смотрел на монитор, где вместо нормальной кардиограммы была какая-то пляска смерти. — «Всё хорошо, всё отлично, мы идём на поправку», — говорил он мне, отдавал распоряжение медсестре и мне в капельницу, шприцем добавляли ещё какое-нибудь лекарство. Кардиограмма становилась лучше, капельницы капали по много часов. Они, как живая вода, возвращали меня к жизни. Я ожил, мне стало легче, я мог уже общаться с врачами, и с теми, кто приходил навестить меня. Расспрашивал Виктора, (доктора), о том, чего он не знал. Ира ушла  от меня и моими делами больше не интересовалась. Спросил Виктора, что у него с клиникой для наркоманов. Она находилась здесь в больнице. — «А клиника работает, — сказал он, — Овчинников стал в ней постоянным пациентом». Мне стало лучше, и меня перевели наверх, к себе в палату. Приехал Виктор-шофёр, и теперь партнер по бизнесу, сказал, что торговля идёт успешно, и отдал мою долю от доходов в торговле за последний месяц. Всучил мне мятые, как из жопы, пятьсот тысяч рублей. Я подумал, «не густо». Миллион из-за постоянной галопирующей инфляции считался уже деньгами небольшими.

В январе я уже начал ходить, пароксизмы мерцания и трепетания предсердий стали редкими и поэтому особенно мучительными. Я боялся их, старался тренировать сердце и пешком поднимался по лестнице к себе на восьмой этаж, делать этого было нельзя, становилось только хуже, я не понимал механизма болезни, мне казалось, что тренировки должны укреплять миокард, но это было верно только для здорового сердца. Больной, изношенный миокард воспринимал такие нагрузки как чрезмерные и реагировал в лучшем случае болью, уже без серьёзных последствий, и я думал: «какая-то ерунда» просто надо поменять методику тренировок. Оказалось, разъяснила мне лечащий врач, в сердце произошли такие изменения, что мышца сердца, миокард, больше не восстанавливается от тренировки, он потерял эту способность. Это был приговор, вернуть прежнюю физическую форму было невозможно. Значит, было невозможно вернуться к нормальному образу жизни, возможно и к работе. Я был в отчаянии и не хотел этому верить, продолжал истязать себя тренировками, пока не свалился от нового приступа болезни.

Как-то зашел Виктор Омельченко и сказал, что Овчинников опять у него и хотел видеть меня. Я сказал что приду. Спустился вниз прошел в крыло больницы, которое Омельченко приспособил под свою небольшую клинику. Входная дверь была закрыта на кодовый замок. Я позвонил. Открыла мне Ира, она теперь работала  здесь, у мужа, в клинике для наркоманов. Ира провела меня по коридору мимо палат, в которых было неспокойно, кто-то кричал,  Какая-то тень, завернувшийся в одеяло мужик, пошатываясь, остановился, достал «чечирку» и нассал прямо у дверей туалета. Чечирка — неологизм Романа Виктюка, для обозначения мужского члена, синоним слова х.. , который прижился в его театре и им широко пользуются и актёры и зрители. Тень

с непрекрытой одеялом чечиркой повернулась к нам, и всё так же пошатываясь, спокойно пошла к нам навстречу. Одеяло сползло с плеча и волочилось по полу сзади.

Роман Виктюк в одном из своих интервью рассказал много интересного про свой театр и в связи с созданным им неологизмом упомянул пригласительные билеты, которые пользуются огромной популярностью ещё и  как произведение искусства. Выполненные на хорошей голубой бумаге они украшены чечирками, у женщин вызывают бурный восторг, они целуют их, душат дорогими французскими духами и прячут куда-нибудь подальше, в нижнее бельё или лифчик. Конечно, склонны к этому не все женщины, посещающие спектакли, определенная возрастная категория, восполняющая недостаток любви её атрибутами. У людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией, эмоции более скупые, сдержаннее, подчёркнутое цветом билетов с чечирками к ним внимание не оставляет педерастов равнодушными. Они шепчутся, как подружки, склонившись над билетами, рассматривают нарисованные чечирки, наслаждаются портретным сходством, потом смотрят в глаза друг другу и, как голубки, застенчиво целуются. У Виктюка в театре обычно все свои и такое проявление чувств, вполне естественно.

Тень оказалась золотозубым кавказцем или цыганом. Увидев меня, он остановился. По его лицу блуждала глупая отсутствующая улыбка:

— Есть закурить? — спросил он меня.

Ира рассердилась: — Я тебе закурю, иди ложись у тебя  «подключичка» кровоточит и убери прибор, зассыха. Противно смотреть.

— Это, смотря кому, — ухмыльнулся золотозубый, с любовью посмотрел на свою чечирку, и пошел дальше. Неприкрытая грудь была испачкана кровью. Он открыл в палату дверь и скрылся за ней. Ира привела меня к Овчинникову.

Он сидел на кровати  в отдельной палате, единственное окно было заделано решеткой, стол и стул дополняли обстановку, неприветливой комнаты выкрашенной корабельной шаровой краской. Одну ногу он поджал под себя, другую прижал к груди. Справа грудь была заклеена пластырем. Овчинников зарос щетиной, бледный, с синяками под глазами, смотрел на меня глазами затравленного зверя, столько муки и тоски было в них, что мне впервые стало его жалко. Ира не ушла, осталась с нами и села на стул.

— Здорово, — тускло, через силу, проговорил он, и замолчал. Чуть погодя, добавил:

— Видишь, какие дела?

— Вижу, — ответил ему я. Опять помолчали.

— Как ты? — спросил он меня.

— Сейчас лучше, наверно, скоро поправлюсь, выпишусь, буду работать.

Ира как-то странно посмотрела на меня.

— Правда, Ира? — мне хотелось, чтобы она поддержала меня.

— Ну, да, конечно, — поспешно подтвердила она мои слова.

Поскольку в палате другой мебели не было, а единственный стул был занят, я присел к Овчинникову на кровать.

— Видишь, Ира говорит, что ещё не всё потеряно; у нас с тобой столько дел впереди, давай и ты карабкайся, держись. Я же учил тебя. Нельзя отказываться от того к чему привык сразу, надо потихоньку, постепенно снижая дозы. В руке Овчинников держал пластинку с таблетками эллениума.

— Помогает? — спросил я его, — нет, — ответил он.

— Послушай, Ира! Он знает, что говорит, — сказал Овчинников, и в его голосе появилась надежда.

Он зашевелился и спустил ноги с кровати. Ира сердито посмотрела на меня и предупредила: — Если и дальше разговор пойдёт у вас в таком же духе, я провокатора выгоню.

— Да, нет, я где-то читал или слышал, что есть метод, по которому и наркотики или как в данном случае спиртное какое-то время дают больному, постепенно снижая дозу, недостаток её компенсируют транквилизаторами и спасительными беседами с психотерапевтом. Сережа знает, я сам попадал в подобные ситуации, и как-то раз он был у меня даже психотерапевтом.

Я пил в одиночестве и никого не хотел видеть, вдруг почувствовал себя обделенным жизнью. Мне, казалось, что я у разбитого корыта, все кого я знаю, добились своего, а я один остался ни с чем, что всё кончено, «мне уже 34, а я всё ещё сельский учитель», повторял я слова какого-то героя из пьесы Чехова, и плакал горючими пьяными слезами. Сережа уговаривал меня больше не пить, разговаривал со мною, как с маленьким, утешал и предлагал эти таблетки. И помог мне. Я уснул и проснулся здоровым.

— Нет, — сказала Ира, — у Сергея всё намного серьёзней. У него очень высокая толерантность к транквилизаторам, он принимает эллениум часто и много, но абстиненция не поддаётся, у него не проходит желание пить, продолжается что-то вроде ломки, сохраняются психические и физические расстройства.

Всё это она говорила при Овчинникове. Он умоляюще смотрел на неё, сложил руки домиком перед грудью и как будто не слышал того, что она говорила, ждал, что она сдастся, пожалеет его и нальёт ему немного водки: — Ира, ну чуть-чуть, налей, я хотя бы усну, попросил он её.

— Вот ещё друзья навещают, — не обращая внимания на его просьбу, продолжала она, — я не имею в виду тебя:  — У него самого не возникает желания бросить пить. Уговорил Женю Петрова, тот принёс ему водки, чуть на тот свет не отправил. Овчинников уснул,  и Виктор его еле достал, пульс едва прощупывался. Не проси, знаешь, не дам, — сказала Ира Овчинникову. Он опять забился в угол кровати и как это делал в бешенстве раньше, вяло крутанул руками: — Да, ну, тебя, уходи, дай поговорить с человеком, я его специально пригласил поговорить о делах.

— Ира, а зачем вы закрыли окно решеткой, — спросил я её, — чтобы никто не сбежал? Сюда же вроде все сами, добровольно приходят.

— Клиника на первом этаже, — пояснила она мне эту меру предосторожности, — к больным незваные гости приходят, стоит дорогостоящее оборудование, медикаменты. Сейф слабое утешение. Захотят, взломают, те же больные.

Она встала и, обращаясь ко мне, сказала: — «Я пойду, у меня дела, говорите. Учти, Сергею пить  нельзя. У него стоит «подключичка» и завтра мы повторим гемодиализ. Если он выпьет, то всё это тогда напрасно. Будешь уходить, позовешь меня, я буду здесь, у себя».

Она ушла, и мы остались одни.  За окном потемнело, в комнате стало сумрачно и тоскливо.

— Мы оба с тобой, —  заговорил я, обращаясь к молчащему Овчинникову, — шли разными путями, но подошли к одному обрыву, который самостоятельно нам не преодолеть. Ты моложе, ты крепче, у тебя здоровья на двоих. Твой «рейтинг», выбраться из дерьма, в котором мы оказались, выше. Есть спасительный мостик, эдакий чертов мост, вроде Аркольского моста, который переходили солдаты Суворова. Это были храбрые ребята, им было всё нипочём, а я забыл, когда ходил прямо, всё время пьяная качка и ты не лучше. Чтобы нам с тобой попасть на землю обетованную, где трава и деревья, небо и солнце, люди,  всё другое, горизонт шире и новая ничем не отравленная жизнь, надо воспользоваться единственной возможностью. Перестать падать и шататься, справиться с собой, тебе победить в себе своего Минотавра, а мне унять хаос, в котором пребывает душа и тело, настроить их камертоном спокойствия, пусть будут в гармонии, как и прежде, и перейти этот чертов мост. Разве ты не понимаешь, что мы катимся вниз и теперь на нашем пути пропасть?

Овчинников тяжелым взглядом уставился на меня:

— О чём ты? Что ты несёшь? – рассердился он: — Сказочник! Я подыхаю, принеси бутылку, спаси меня!

— Мне до винного магазина не дойти. Прости, если ты меня звал за этим, я тебе помочь не в силах. Я далеко не хожу. Ира это знает, и поэтому спокойно ушла.

— Послушай, я тебя умоляю, сделай что-нибудь, попроси у больных, я знаю, у них есть. Рядом живёт цыганский барон, настоящий, из Гатчины. У него есть травка, он даст покурить. Нельзя же так издеваться над человеком.

— Кто тебя здесь держит? — спросил я его. — Оделся и пошел. Пей опять вволю.

— Я не могу больше, — застонал Овчинников, — мне делается ещё хуже. И потом, сестра, и Сергей Иванович настояли. Он сказал, что уволит без пенсии, если пить не перестану. Сестра привезла из Италии, была в командировке, эспераль. Виктор хочет зашить так, чтобы было не достать. Я не хочу. Если сорвусь, она меня не остановит. Будь ты человеком, сделай что-нибудь.

— Я никуда не пойду. Сейчас придет Виктор, я попрошу его, он что-нибудь придумает. Потерпи немного.

Он замолчал, посидел так, немного успокоился, и начал говорить.

— Вот ты сейчас рассказывал Ире, что я  был у тебя  Матерью — Терезой, горшки выносил, успокаивал.

— Я не говорил этого.

— Ну, всё равно, я помню тот случай. Тот солнечный, жаркий, июльский день, когда мы с Валерой Балашовым, секретарем горкома комсомола, заехали к тебе на Садовую, хотели взять с собой попить пивка с рыбкой где-нибудь на природе. Тебе было столько же, сколько и мне сейчас, 34 года. Ты был для нас с Балашовым, стариком, абориген в комсомоле, человек, знающий многих известных людей в городе. Все они когда-то работали в обкоме и горкоме комсомола вместе с тобой. Я не люблю неудачников, но ты им не был, просто некоторые черты твоего характера, отсутствие карьерных устремлений, какая-то стеснительность, нерешительность, безволие, мешали тебе. Взрослый мужик, а вёл себя, так, как будто мы были ровесниками. Проводил всё время на работе, вечерами  пьянствовал с нами. Не отказывался ни от одного развлечения, ты же помнишь, сколько времени мы проводили вместе. Ты не думал о будущем, и оно наказало тебя. Ты засиделся в комсомоле. Это, наверно, оттого, что у тебя не было семьи, дома, обязанностей. Ты был свободен, тебе нравилось так жить. Но это был  тупик. И, кажется, ты это однажды понял. У тебя натура психопата, ты не умеешь переживать неудачи спокойно и бросаешься в крайности. Ты вдруг как очнулся и понял, как много ты уже потерял. Лекарство от стресса у нас с тобой всегда было одно. Ты запил. И исчез. Тебя не было несколько дней, все думали, что ты заболел, и мы заехали тебя навестить.

Ты сидел у себя дома, летом, в жару, с закрытыми наглухо окнами, занавешенными какой-то черной тканью, такой же заросший, как я сейчас. У тебя был отходняк после нескольких дней пьянства. И было тебе также хреново, как мне сейчас. Тебя трясло, и ты сказал: — «Повешусь, не могу больше». Чего ты не можешь, мы выяснять не стали.

Балашов испугался и хотел вызвать тебе скорую помощь. Овчинников зашевелился, переменил позу, положил под себя другую ногу и откинулся, усталый, назад, упёрся спиной в стену.

— Да, память у тебя феноменальная, — похвалил я Овчинникова.

Пришел Виктор посмотрел на нас и сел на стул.

— Виктор, человек мучается, сделай что-нибудь, я не могу смотреть на это спокойно, — попросил я его.

— Сейчас попробуем. Что-нибудь придумаем, — пообещал он.

— Виктор, дай водочки, — заискивающим тоном попросил Овчинников, ну что тебе стоит, налей чуть-чуть.

— Мне ничего не стоит, а вот тебе дорого обходится. Тебе нельзя пить, я не могу внушить тебе эту мысль, ты должен сам это понять и отказаться от водки вообще. Я тебе сейчас дам таблеточку и потом ты покуришь. Это лучше водки. Обещаю, тебе станет легче, и ты заснешь.

— Да, ну, их в жопу, жрешь, проку никакого.

— Нет, — сказал Виктор, — это другие, эти помогут. Он вышел. Овчинников ждал избавления от мук и больше не вспоминал об истории, которую начал рассказывать мне.

Я вспомнил всё сам. Я жил в коммунальной квартире, в доме после капитального ремонта, на Садовой улице. Моя родная тётка знала этот дом и раньше. Когда-то здесь и именно в моей квартире жил наш родственник, и она иногда навещала его, приходила посудачить, попить с ним чайку. На месте моей комнаты была кухня. Однажды, после долгой пьянки, не поладив с кем-то из домочадцев, он сказал, что посмотрит оттуда, и показал на потолок, как будут они жить без него. Разгоряченный и обиженный  пошел на кухню. В балку на потолке, был ввинчен крюк, на нём висела лампочка с абажуром. Сделав петлю и накинув её на крюк; почистил башмаки, надел свой лучший костюм, взял и удавился.

Та же балка осталась и после капитального ремонта, и проходила у меня посередине комнаты, и всё тот же крюк был ввинчен в неё. Тётка приходила ко мне, входя в комнату, смотрела на потолок и ахала.

Я долго не мог понять, почему? Думал, её пугает нарисованная на потолке кошка. Распластавшись, хищно оскалившись и  распустив когти, казалось, она летела на входящего в комнату. Или следы огромных ног на нём. Шутки моей подруги художницы. Потом уже, когда я съехал с этой квартиры, она поведала мне эту грустную историю.

У меня на крюке висела, скромная, пластмассовая белая, финская люстра из Дворца молодёжи. Я тоже хотел повеситься на нём, и сделать такой конец семейной традицией, но видно не судьба, не повесился. Не дали. Овчинников тогда появился вовремя.

Виктора не было. Овчинников заворочался снова, приткнул к стене одеяло, чтобы было удобней,  и стал опять вспоминать ту давнюю историю.

— Я знал тебя уже достаточно хорошо. Ты слабый духом человек, нерешительный, нет твёрдости, жесткости в характере. В общем, ты говно, жидкое говно, размазня.

— Спасибо, за объективность и справедливую оценку моих способностей — поблагодарил я его. Овчинников, не обращая на меня внимания, как будто читая молитву, ровным голосом продолжал.

— У тебя «жила тонка», повеситься. И я был уверен, что с тобой ничего не случится. Ты любишь себя, ты эгоист и тебе казалось, что тебя незаслуженно не замечают, и  обделен ты, и обижен теми, перед кем не суетишься и не лезешь лизать им жопу, как это делали другие. И в обкоме партии у тебя полно знакомых, а тебя не зовут, потому что есть недоброжелатели, с которыми ты работал, и они не верят в тебя. А ты думал опять чьи-то козни. Сделав открытие, что на ярмарке вакансий все тёплые места разобраны, сильно расстроился и запил, думая, что бессмысленно работать дальше.

Я успокоил Балашова, мы открыли окна, проветрили комнату, впустили солнечный свет.  «Что будем делать»? – спросил он меня.  «А ничего», — ответил я и дал тебе вот эти таблетки, которые теперь глотаю сам. В машине у Балашова была вобла и пиво. Мы посидели у тебя, выпили пива, я видел, как ты приходишь в себя, серость щек от затхлого воздуха исчезла, ты порозовел, заулыбался. Мы посадили тебя в машину, наш общий «друг» Сережа Тищенко, который теперь возил Балашова, обалдел, когда увидел тебя в таком виде. Мы поехали на Канонерский остров. Помнишь недалеко от твоего дома? Всё закончилось хорошо. Скоро ты  был опять здоров и работал.

Я немного обиделся на Овчинникова, но в целом всё было так. Он слишком хорошо меня знал, прекрасно разбирался в людях, был мастер интриги, из него вышел бы классный карточный игрок, или хороший психолог. Он не раз доказывал, на что способен, когда люди вопреки своему желанию выполняли его волю. Он мог уговорить глухого, настолько сильна была его волевая установка; он мог найти у человека слабое место и использовать его для достижения своей цели. Жалко не мог предвидеть наше будущее, и ему самому и всем кто был с ним рядом, пригодилось бы. Мы, наверно, не наделали столько  глупостей, от которых теперь страдали оба. Правда, у него не всё ещё было потеряно. А вот что у меня осталось?

Вернулся Виктор.

— Что тебя так долго не было? Я думал, с ума сойду, — пожаловался ему Овчинников.

— Нет, нет, у меня всё готово. Понимаешь, задержал барон, было не отвязаться. Ты не поверишь, просит, чтобы я ему вторую жену разрешил сюда привести. Эту, значит, для утех, а ту горшки выносить, готовить, в общем, хозяйство вести. Я ему объясняю, что он и так две палаты занял, превратил их в шатёр, навёз всякой дряни, подушки, ковры, чтобы всё было, как в таборе, но так не получится. Хочет он того или нет, он  должен понимать, что он в больнице и подчиниться порядкам, которые здесь существуют. Он переходит к угрозам.  «Я тебя закрою», — говорит.

Меня СЭС, раньше него, из-за его фокусов закроет. Здесь кровь, стерильные инструменты, оборудование, соприкасающееся с кровью, а он табор разводит.

— Хорошо, я поговорю с ним, — сказал Овчинников.

— Сережа, не надо, только хуже будет.

Виктор дал ему таблетки и стакан с чем-то.

— Прими и запей, потом  покуришь.

-Табачок с травкой? — спросил довольный Овчинников

— Да нет обычная сигарета.

— А в чём фокус? — насторожился он.

— Слушай, кончай! Делай, что говорят, а то у меня дел по горло, я же сказал, сейчас уснёшь.

Овчинников принял таблетки, чем-то запил, сказал:

— У дрянь какая, — и поморщился.

— Это чтобы тебе легче стало, и спал хорошо, — объяснил ему ещё раз назначение процедуры Виктор.

Овчинников закурил, и на глазах соловея, заплетающимся языком пообещал Виктору:

— Я твоего цыгана в бараний рог скручу, так ему и скажи, здесь лежат люди покруче и никто не выступает. Обещаю, он у тебя завтра прощения просить будет. Хочет лечиться, будь как все. Я его научу по команде ходить. Он будет кланяться, здороваясь с тобой. Здравствуёте доктор, разрешите поссать, доктор. И пидер своим чемоданом с «капустой», наверняка фальшивой, трясти, унижать человека, больше не будет. Это ты его распустил, многое разрешаешь. Он что тебя купил с потрохами или ты боишься его? Мы этого конокрада утихомирим — засмеялся Овчинников пьяным смехом.

Ира тоже пришла к нам, увидев, что  Овчинников засыпает на ходу, сказала ему: — Сережа, ложись, я перестелила тебе кровать, а то у тебя самого на кровати табор.

— Сейчас, — пробормотал он и, пошатываясь, подошёл ко мне:

— Я хотел переговорить с тобой. И тебе и мне это надо. Давай сегодня уже не будем, видишь, лечимся. Завтра я буду уже в форме, приходи. Обязательно приходи, — повторил он, — мне многое нужно тебе сказать.

Ира подвела его к  кровати. Он лег, вернее, завалился в кровать и мгновенно уснул.

— Виктор, что ты ему дал, что он сразу с копыт долой, —  спросил я у него.

— Да ничего особенного, больным перед операцией ввожу внутривенно, а тут в стакан немного налил, курево ещё больше развозит.

— У Сережи дела плохи, — сказал он, — подключичку больше терзать нельзя, не выдержит. Я взял его в последний раз, пускай ищет своего экстрасенса, если тот ему действительно помогает, ищет какие-то нетрадиционные методы лечения, я  Овчинникову помочь не в силах.  Самое неприятное заключается в том, что у него нет желания лечиться, нет убежденности в необходимости трезвой жизни. Лечение для него только передышка перед новым запоем. То, что лечение ему  витально необходимо в этом кто-то должен его убедить. Если всё останется по-прежнему, он обречен. Силой заставить его не пить я не могу. Я даю ему эллениум, а он запивает его водкой. У него плохо с желудком, ему нужна диета, а он только пьёт и ничего не ест. Ты видишь, в кого он превратился? Сергей Иванович сказал, что комиссовать его с пенсией вряд ли удастся. У него оказалось столько врагов. Все они, за редким исключением, скрывали своё к нему отношение и теперь требуют увольнения из органов. Среди них его приятели, кого он привёл из комсомола за собой. Они говорят, что он дискредитирует их, мешает служебному росту. Такова жизнь. Хотел сказать, давай выпьем, а ты тоже не в форме.

— Слушай, Виктор, ты же всё знаешь, ну не сегодня позже всё равно я узнаю, насколько плохи мои дела. Что мне делать? Я хочу быть строевым конём, а не клячей, которая интересует только живодёра.

-Ты очень образно выражаешься. Но, говоря твоим языком, живодёрни пока ты можешь не опасаться. Да, сердце потрёпано, но если синусовый ритм будет держаться, жить можно и работать тоже.

— И трахаться, не противопоказано?

— Эта психотерапевтическая процедура в твоей выписке из истории болезни, в разделе назначения, должна стоять на первом месте. Так что всё будет зависеть от твоего образа жизни. У твоего организма ещё большие ресурсы. Сейчас тебе надо хорошее питание, свежий воздух и не пить.

— Значит, работать я смогу. Гарантируешь? У меня большие планы и практически всё надо начинать с ноля, ты же знаешь, как меня «кинули». Нужны силы, много сил.

— Я врач, а не Бог. За гарантией это к Нему, авось поможет, и не такие как ты вылезали, волею к жизни смерть поправ. В молитве, правда, иначе, но это ничего моя интерпретация оптимистичней.

— Ладно, кончай, ты не пастор.

— Почему? Тот лечит души, а мы тело, у нас забота общая. Вам с Овчинниковым надо покаяться. Хуже не будет. Он засмеялся.

— Ещё чего. Хорошо, что Овчинников не слышит он бы тебе урок по марксизму-ленинизму, а заодно и атеизму устроил. Не любит эту голубую братию в рясах. Теперь им легче у них союзник появился во главе светской власти, «педераст горбатый».

— Постой, ты кого имеешь в виду?

— Как говорит Овчинников, «кого имею, тому введу», премьер-министра, Гайдара, конечно.

— Он что, гомосексуалист ?

— Доктор, я понимаю, что вы не сексопатолог, но всё же, присмотритесь к нему внимательней, случай просто классический. У него повадки махрового  педераста. Не надо ничего определять ректально, и так ясно, что его  пользуют в жопу.

Церковь была отделена от государства, и это никого не волновало. И вдруг такой бум идолопоклонничества. Глава государства и премьер-министр на всех значительных богослужениях. Народ, привыкший к послушанию, превращенный коммунистами в зомби, думая, что так надо, раз главари на шею крест повесили, задавленный нуждой, безразличный ко всему, помешался на церкви, готовый верить хоть в черта, лишь бы  жилось лучше, поменял веру, молился Ленину, теперь молится Алексию. Не подозревая, что за этим стоит. Элементарный шантаж церковью голубого премьера. Вот откуда такой резкий крен государственной идеологии в сторону пещерных времен. Церковь сама насквозь голубая, что ни поп, то голубой, решила сыграть «в а банк». Голубое братство решило прижать премьера и потребовать от государства хотя бы частичной репарации. Возвратить былое могущество никакой премьер не поможет. А вот вернуть то, что прежняя власть присвоила, ограбив церковь, и укрепить своё влияние в народе попробовать можно. Вот чем объясняется такая благосклонность государства к церкви. Подожди, мы ещё доживём до того времени, когда «Закон Божий» станет в школах и вузах обязательным предметом. Попы педофилы свободно будут разгуливать по школьным коридорам, выбирая для покаяния мальчишку с попкой потолще.

— Ну, хватит, я этому не верю. Чушь собачья. Это ты от злости. Не любишь премьера?

— А ты?

— Мне он ничего плохого не сделал, работать не мешает. На хлеб я зарабатываю сам. В его помощи не нуждаюсь. Мешает нестабильность, не дают спокойно работать. Всё время какие-то проверки. Дёргают, мешают. Главный врач больницы мешает, замучил рэкетом, всё время увеличивает ставку оброка, но он же не Гайдар. Я бы ушел из реанимации и работал только здесь, больных много, но пока такая обстановка, когда нет уверенности, что завтра тебя не закроют, приходится крутиться и там и здесь.

Сергей Иванович обещал помочь. Они ставят в больницу ОМОН, после той истории, ты должен был о ней слышать, так как лежал уже на отделении, когда это произошло. Свои же подельники привезли в операционную бандита  с простреленной грудью. И заявили, что если бандит умрет, они расстреляют всех, кто был в операционной. Бандит умер на операционном столе, там было нельзя ничего сделать.

Они застрелили  оперировавшего врача-хирурга, анестезиолога и скрылись. Хорошо, что меня там не было.

— А ты что и в операционной работаешь?

— Иногда, когда просят, заменяю анестезиолога

В Горисполкоме, наконец, раскошелились и выделили деньги на охрану больницы. Охрана будет и у меня. Но платить за себя я должен отдельно. Женя Петров уже просился ко мне халтурить. Сергей Иванович сказал, что поговорит с главным врачом, но будет ли от этого толк. Не сделать бы только хуже.

— Если поговорит Сергей Иванович, то главный врач придет к тебе сам и скажет, что согласен охранять тебя даром.

— Поживём, увидим, — без особого оптимизма произнёс Виктор.

— Ну, вот ты хотел правды. Всё, что знаю, я тебе рассказал. Здоровым человеком ты уже не будешь никогда. В миокарде произошли необратимые изменения, нужна хорошая поддерживающая терапия и только. У тебя хороший лечащий врач, я уверен, она тебе поможет. Не вешай носа, радуйся, что нет другой правды, скорее выбирайся отсюда. Жить, как прежде ты не сможешь, сердце будет напоминать об этом, но работать, радоваться жизни, иметь хорошую женщину — всё это по-прежнему в твоих силах.

— Виктор, дай выпить, чтобы быстрее побежали кровяные шарики, и я смог усвоить и не забыть, то, что ты  мне сейчас сказал.

— А без этого нельзя?

— Так привычней.

— Я же тебе сказал, это то, от чего тебе надо отказаться навсегда.

— Ладно, в последний раз.

— Смотри, мне не жалко. Может быть, как Овчинникову, таблеточку, и баиньки. Я позвоню на отделение, они заберут тебя.

— Нет, дай водки.

Мы перешли к Виктору в маленькую комнату, переделанную под кухню. Тут собралась тёплая компания. Сидели: Женя Петров, Ира, доктор, работавший вместе с Виктором, дежурная медсестра и кто-то ещё кого я не знал. Они, конечно, пили.

— Ну, вот, видишь, — обрадовался Виктор, — и «сам бог велел», проблема разрешилась сама, а я мучился, как Гамлет, «Быть или не быть», пить или не пить. Работы полно, я на минуточку, — сказал он присутствующим.

— Виктор, присядь, успеешь, «работа не волк …», — начал было уговаривать его остаться Женя Петров.

Виктор перебил его. — Не надо песен. Послушать тебя на работу вообще ходить не надо. Это только ты так можешь, быть на службе в ОМОН(е) и в это же время с нами водку пить.

— Служба такая, — пожаловался ему Петров: — Приказано охранять здоровье начальника.

— Ладно, проехали, не будем на эту тему, — упрекнул его Виктор.

— Ну, я же не хотел, — попытался объясниться с ним Женя.

— Всё, переходим от дебатов к конкретным делам. Лучше налей мне, — попросил  он Петрова.

— А мне? — напомнил я о себе.

Петров посмотрел на Виктора, тот кивнул головой, разрешил налить мне. Я выпил и закусил чем-то с больничной кухни.

— Ну, как? — спросил меня Виктор.

— Да я  ничего не почувствовал, — сказал я.

— Вот что, — сказал мне Виктор: — Я налью тебе ещё немного и больше не дам. Примешь потом панангин, пару таблеток, возьмешь у Иры. А может быть сделать тебе его внутривенно, потерпишь?

— Нет, я лучше таблетки. Вен совсем нет.

— А куда они девались?

Ира сказала: — А их у него и не было. Капельницы ставить одно мучение.

— Виктор, — спросил я его, — а где экстрасенс, «друг» Серёжа?

Виктор поморщился: — Знаю, что в городе его нет. Овчинников ему теперь больше не нужен, помочь ничем не может. В основном его помощь держала колдуна возле него. Импресарио не стало и халявщик остался без работы. Оплачивать рекламные шоу, вроде тех, которые Олег Бородин устраивал ему в Доме мод, теперь никто не хочет. Раньше он зал арендовал под гарантии Овчинникова и Бородина. Те думали, что заработает и отдаст. Я слышал, как он их уговаривал, — «Дайте только развернусь, дело верное, доходы будут большие, я за всё  заплачу. Только сейчас помогите раскрутиться». Они верили, всё ждали, когда разбогатеет и начнёт отдавать долги. Олег пока работал заместителем главного врача в «свердловке» совсем спился, Овчинников познакомил его с экстрасенсом. Тот стал лечить  Олега сначала бесплатно, хотел, чтобы он наживку заглотил; попал в его зависимость, разыграл всё как по нотам, скоро Олег уже не мог  существовать без его помощи. Так и случилось, бесплатное лечение кончилось, и экстрасенс стал выдвигать Олегу условия. «Хочу иметь  у тебя в больнице отдельный кабинет» – уже требовал он у него.

— Ты что? — возмущался Бородин, — хочешь, чтобы меня  выгнали? Это невозможно. И потом, в партии нет пьяниц и у тебя не будет здесь пациентов.

— Как, а ты? — с невинным видом задал ему вопрос экстрасенс.

В общем, они договорились. Олег списывал и  тащил из больницы мебель, ковры, постельное бельё, пока его новое начальство не выгнало. Он, по существу, превратился  в слугу, всё больше наглеющего экстрасенса, выполнял  его приказы. Потерял осторожность, и зарвался. Оставшись без работы, Олег стал бесплатно выступать в шоу экстрасенса, то, что он мог заработать забирал этот вурдалак.

«Твоя плата за лечение», —  объяснял он Олегу свою жадность, нежелание делиться доходами с полностью зависящим от него человеком. Теперь бесплатно экстрасенс для него ничего не делал. У Олега легко внушаемый тип психики и экстрасенс это понял. Он стал сущей находкой для этого подлеца. Олег по-прежнему пил и без колдуна обходиться не мог, а тот таскал его на свои выступления в Доме мод.  Я видел «выступления»  Олега. Мне было стыдно за него.

На подиум к экстрасенсу очередь из больных. Он Бородина куда-нибудь среди первых в очередь пристраивал. Олег поднимается на сцену, экстрасенс начинает делать над головой Олега свои пассы, слышится треск электрического разряда и Олег падает навзничь, на ассистента экстрасенса. Ассистент усаживает Олега на стул у стола, на столе рюмка водки. А тот явно в прострации и плохо соображает. Экстрасенс объявляет всему залу: — «Этот человек  мною освобождён от алкогольной зависимости и так как пить просто пить больше не сможет». И приказывает Олегу выпить рюмку водки. Олег  привычно закидывает рюмку водки в рот и немеет. Она колом стоит у него в горле и просится назад. Он вскакивает, ищет, куда деть блевотину. Ассистент услужливо подставляет ему ведро. Цирк, да и только.

После больницы, худая слава  всегда бежит впереди, на работу его никуда не брали. Выпускник юрфака, красный диплом вручал ему Собчак, ходил безработным и позорил себя. Я хотел ему помочь, говорил:  — Олег ложись ко мне, постараюсь помочь, брось экстрасенса, он нечестный человек, использует тебя, и не будет лечить. Ты ему нужен для позорных спектаклей, которые он устраивает.

— Ты что? — возмущался Олег, — какой спектакль? Старик, у него талант, только он может помочь мне. У меня есть сила воли, есть желание вылечится от этой проклятой зависимости, больше не пить, не то что у Овчинникова, но всё же ещё срываюсь, поэтому Сергей мне нужен. Схожу к нему на сеанс, потом сижу среди его подружек они пьют мне предлагают, не хочу, уговаривать начинают, рвотный рефлекс появляется.

— А на их гениталии у тебя тоже рвотный рефлекс? — спрашиваю я Олега и боюсь засмеяться.

— Нет, — серьёзно отвечает он мне.

— Ты по слухам,  у колдуна «курятник» разворошил?

Овчинников с возмущением рассказывал, об этом с твоей стороны недружественном акте в отношении «друга» Сережи. Говорит, что ты у него пару баб трахнул. Смотри, сделает он тебя импотентом.

У Олега явно «крыша» поехала.  Толи от пьянки, толи этот колдун что-то даёт.

— Когда закончится твой курс лечения? — спрашиваю Олега.

— Не знаю, — отвечает он. Сергей говорит, что нужно ещё несколько сеансов.

— И все обязательно на публике? Ведь тебя многие знают. Он тебя не отпустит, а ты себя погубишь окончательно.

— Слушай, Виктор, — чуть не плача жалуется он мне. Что делать? Я вылечиться хочу, ты же знаешь Сергея, если я не буду выполнять его требования, он бросит меня. Работы у меня нет, денег тоже, жена ушла, и дочь взяла с собою.

— Он мог бы тебе помочь. Дать денег. Ты что совсем от пьянки голову потерял? Он тебя не лечит, а заставляет бесплатно работать на себя.

После разговора с Олегом этот «качок» ко мне сюда приходил, разборку хотел устроить.

— Ты зачем в мои дела лезешь, я твою клинику по миру пущу, у тебя не будет ни одного клиента и всё такое. Бандит он есть бандит. Хорошо Женя Петров дежурил. Колдуна  тоже не выносит, да он сам может  всё рассказать.

— Да, ладно Виктор, рассказывай, — не стал отбирать у него хлеб Женя.

— Ну, вот, — продолжил свой рассказ Виктор: — Женя заметил, что и с Овчинниковым  стало происходить что-то неладное с появлением экстрасенса. Он видел, что от общения с экстрасенсом мало толку, перерывы между запоями непродолжительны, и бросать пить он не собирается, и «качок», как и Бородина, держит его на привязи, и через него решает свои проблемы. Поэтому любить его Жене было не за что. Он слышал наш разговор, подошёл к экстрасенсу и говорит: — Сваливай отсюда тварь поганая. Сейчас пистолетом в лоб дам и скажу, что клинику хотел ограбить, что задержал на месте преступления, и отправлю на 30 суток  в СИЗО.

Колдун сразу успокоился, подумал, что живёт без прописки, занимается сомнительным бизнесом, прикинул свои шансы и смылся. Не удержался и в дверях пригрозил Жене: — Я тебя, сука, достану, ты будешь у меня в ногах валяться,  прощения просить.

Экстрасенс разыскал где-то Овчинникова, «накачал» его тот примчался ко мне:

— Ты, почему моего «друга» обижаешь? — налетел он на Петрова.

Молодой, наглый, жадный, платить ни за что не хочет. Из Дома мод скоро его выгнали. Овчинников обещал, что банк заплатит за все фокусы экстрасенса, а управляющий  «Астра-банка». Смирнов, взявший на себя это обязательство, неожиданно умер. Молодой мужик, подвело сердце. Экстрасенс платить тоже не стал и смылся в неизвестном направлении. Овчинников и Бородин без помощи своего лекаря остались. Особенно страдал Бородин, потом успокоился, дурь колдуна выветрилась, стал нормальным человеком. Теперь если им плохо ко мне, больше некуда. Как-то лежали у меня сразу оба.

Я думаю «протеже» Овчинникова негодяй не без способностей. Азам колдовства обучила, так он говорил, дома бабка, до чего-то дошел сам, что-то подсмотрел у других. Врожденная интуиция, плюс практика, сначала у себя на селе кому-то от пьянства избавиться помог, потом ещё, пошли слухи о целителе, он осмелел, появились амбиции, приехал в город, попался где-то на глаза Овчинникову  тот помог ему выйти в люди.          Деревенский колдун не растерялся, время смутное, верят кому угодно и во что угодно, он быстро понял, как оседлать этот бизнес. Используя свои природные данные и больных людей, таких как Овчинников, стал делать деньги. Через него набрал клиентуру. Стал набирать «вес», к нему потянулись солидные люди, которые скрывали своё болезненное увлечение алкоголем. Из-за отсутствия гарантии анонимности, они никуда не могли обратиться за помощью. Колдуну можно было, не жадничая, без подлости, существовать припеваючи. Но оказалось, что он плохо воспитан. Наглостью и силой  попытался решить все проблемы. Так бизнес не делают. Вот сейчас прокололся и прячется. Со шлюхами отсиживается на юге. Думает, что ещё вернётся. Кому он здесь нужен. К нему, как бизнесмену, не говоря о товаре, который предлагает, доверия нет. А колдовство товар специфический. Его нужно «раскручивать», нужна реклама, нужны деньги. Что-то «раскручивать» с человеком с подмоченной репутацией никто не будет. Я думаю, сюда, в Ленинград, ему дорога закрыта, — закончил Виктор свой рассказ. Он взял рюмку выпил и, обращаясь ко мне, сказал: — «За твоё здоровье».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *