ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Часть первая.Эйна|Глава третья

Я ушел от Эйны только перед завтраком. В столовую мы спустились с Овчинниковым вместе. За столом собралась почти вся наша команда, не было только Виктора, которому было тяжело из-за того, что вчера перепил. Вчерашний эпизод был редким исключением в его трезвой жизни. Он еще спал и сегодня конечно не рассчитывал сесть за руль. Это был для него неприятный сюрприз. Я уже переговорил с Овчинниковым. Он, конечно, интересовался подробностями нашей сегодняшней ночи с Эйной, но я молчал как партизан, и пытать меня он не стал, не от большой чуткости, просто понял, что моё отношение к Эйне отличается от стандартных ситуаций, которых у нас с ним было достаточно, и я ничего не расскажу и больше приставать не стал. Чтобы он не обиделся, я сказал ему, что он всегда был настоящим другом, так было и в этот раз. Его жертва неоценима. Эйна просто потрясающая девушка, и мне с ней было очень хорошо. И я, кажется, в неё влюбился.
— Ну, ты и дурак, — сделал он вывод из моего интимного признания.
— Я хочу с Эйной сегодня поехать в Приозерск, и провести с ней ещё один вечер и если получится то и ночь, а потом провожу её в аэропорт. Поедем с нами, — предложил я ему. Ты будешь с Ыйей. Она тебе понравилась? Вам было хорошо?
Овчинников только усмехнулся и оставил мой вопрос без ответа.
— Нашу команду оставим, пусть отдыхают, до города их довезет Кирилл. Сами заберем машину Виктора, если нас не возьмут в «Икарус», и поедем.
Сережа выслушал меня и сказал: — Теперь послушай что я скажу. Ыйя, действительно, трахается что надо. Чувствуется школа и постоянные тренировки с разными партнерами. Я не строю иллюзий, в отличие от тебя, и думаю что у Эйны школа не хуже. Если не хочешь называть их шлюхами, то это как раз твой случай, это то, о чем ты рассуждал недавно, про каких-то неведомых «нимфоманок». Обе они особенно ничем не обремененные, ездят куда хотят, молодые, красивые, партнеров выбирают сами, трахаются в своё удовольствие. Себе цену знают и с такими как ты, или я, — себя «к таким» он прибавил после паузы,- не трахаются. Тебе просто повезло, что они оказались здесь. У тебя уже яйца седые, ты уже мужик и не Рокфеллер чтобы тебя любили такие. Я знаю, ты никогда не трахал красивых баб, они стоят больших денег, которых у тебя нет. Всегда обходился тем, чем придётся, хотя не спорю, красивых баб достаточно и не все продаются, и не потому, что это их принципиальная позиция. Просто «любовь зла – полюбишь и козла». Эта аксиома палочка- выручалочка для таких, как ты. Так что изменилось сейчас? Для тебя влюбиться, ну скажем, в ту же Эйну по-прежнему непозволительная роскошь. И она никогда не примет твоей любви. Я не понимаю, зачем тебе это нужно? Или что у тебя, уже, «как рощу в сентябрь, осыпает мозги алкоголь»? Остановись, просохни, отдохни, освободись от вдохновляющего тебя на нелепые подвиги кайфа.Переживаний, душевных мук, боли, хватает без этого. Ты хочешь застрять на бабе, с которой нет никаких перспектив. Ты что давно не трахался или это твоя «лебединая песня»? Будет тебе, всё еще у нас впереди.
— Так говорит Эйна, — заметил ему я.
— Что? — не понял он. Я повторил ему слова Эйны.
— Нет у вас ничего впереди, — сказал он и продолжил:
— Сейчас мы позавтракаем, посадим девочек в автобус, скажем им еще раз спасибо и попрощаемся с ними. У нас осталась уха, водочка. Я взял снасти и хочу порыбачить. Я за этим сюда приехал и потом ребят неудобно бросать и с Матвеевым нам надо поговорить. У него есть идея привлечения иногородних заказчиков. Надо расширяться, увеличивать объем производства, время не ждет. Иначе нас сожрут. Мне тут передали информацию по одной конторе КГБ: — «Эхо-штамп», называется. У них всё готово, современное производительное оборудование. Делать будут многоразовые печати. «Разрешители» их пока водят за нос, меня все-таки уважают, ссылаются на распоряжение Щелканова, но они уже стучат по столу ногами, хорошо не по голове, там серьезные люди они вложились и хотят получить своё, их не остановить.
Обо всем этом мы беседовали с Овчинниковым перед завтраком. Он говорил мне всё это таким тоном, как будто я в чем-то провинился, и при этом строго смотрел на меня из-под стекол очков.
Словно холодным душем окатила меня его информация. Я на какое-то время забыл об Эйне и думал над тем, что он сказал. Спокойно размышляя, я нашел, что в информации Овчинникова нет прямой угрозы нашему бизнесу. В любом случае без конкурентов нас не оставили бы. Слишком лакомый кусок мы урвали, чтобы на него не претендовали другие. А что касается тупика в развитии наших отношений с Эйной, правда была на стороне Овчинникова, но в данной ситуации мне хотелось оставаться идеалистом и романтиком надеяться неизвестно на что. И не хотелось думать, что будет завтра, потому что, зная правду, я сознательно, закрыл на это глаза, как страус прячет голову под крыло, но не от страха. Все кругом давно, уже было так противно, мог же я позволить себе помечтать?
Пускай ловит рыбку, — подумал я про Овчинникова, — поеду один, с Виктором, возьму к себе в машину Эйну и Ыйю, чтобы не было скучно. Пьянки надоели,одно и тоже.
У Овчинникова был врожденный талант, неплохого психолога. Создать напряженность он мог, подбросив простую деловую информацию, превратив её в нечто катастрофическое, заставить отказаться человека от намеченных планов и переключиться на ерунду, которая выглядела бы первоочередной задачей, причем, если вдруг возникшую проблему быстро не решить, в привычном пьяном кругу: Матвеев, он и я — то случиться что-то ужасное. Сейчас он, таким образом, пытался отвлечь меня от Эйны и хотел, чтобы я остался и пьянствовал с ним, не хотел, чтобы я уезжал.
В столовой мы поздоровались со всеми и сели завтракать. Матвеев передал нам бутылку водки. Ыйи и Эйны не было. Овчинников сказал:- «Это тебе прочистить мозги»,- и налил мне и себе по полстакана водки.
-Ты что, я не буду надираться с утра, — попытался я отказаться от угощения: — Ведь ты только что мне советовал отдохнуть, не пить алкоголь и тем более с утра. Это убийственно, весь день летит к чёрту, расстраиваются все планы. Нет, не буду, — сказал я решительно.
— Ты выпей и закуси чем бог послал, — стал уговаривать он меня, — у озера нас ждет заливная рыбка под водочку со слезой, тебе надо всё это обязательно откушать. Рыбка-это фосфор, водочка разжижает кровь, густая кровь, и отсутствие фосфора приводят к беде, слабоумию. Беседы с тобой иногда наводят меня на мысль, что у тебя сейчас пограничное состояние, твой мозг раздумывает, ринуться в бездну безумия: отрезать себе хер или ухо, наделать других глупостей, к которым ты себя уже морально подготовил, чтобы потом всю оставшуюся жизнь сожалеть о сделанном или остаться с нами, пить водочку и трахать баб, хороших и разных, жить так, чтобы не было мучительно больно и стыдно, ну ты дальше знаешь, мы все учились понемножку, чему-нибудь и как-нибудь.

— Остановись, — перебил я его фонтан красноречия, — сколько ты уже выпил? В номере ты вроде был трезвый. Когда ты успел? Только по пьянке можно услышать такой потоп: семяизвержение и менструацию слов. И ради чего?
— Ради чего? — переспросил он меня, — Только для того чтобы убедить тебя выпить и почувствовать как это хорошо.
Я подумал, что он не отстанет, чокнулся с ним и выпил. Овчинников осуществлял свой замысел, хотел, чтобы я напился с утра и сам отказался от поездки в Приозерск, с Эйной. Она уедет, а я останусь, и мы будем отдыхать как обычно, по не раз уже отрепетированному, сценарию. Весь день будем пить, а вечером поедем домой, пьяные, хмурые, сонные.
Пришел Виктор, я видел как ему тяжело. Есть он ничего не мог, попил чайку и закусил сухариком. Я подсел к нему.
— Виктор, — спросил я его, — ты сможешь сегодня поехать в Приозерск?
— Ох, тяжело, — хриплым, как будто простуженным голосом, ответил он, — ну, если надо поедем, только не быстро. А что там? — поинтересовался он.
Видя как ему тяжело, я не стал врать и что-то придумывать, сказал правду: — Возьмем эстонок, с которыми вчера познакомились, у них в Приозерске заказана гостиница, администратора они знают, помогут нам устроиться, отдохнем вместе, я в Приозерске давно не был, покатаемся по городу.
— Хорошо, когда надумаешь ехать позовешь меня. Я буду в номере. Не могу. Пока вы собираетесь, полежу.
— Ты лучше сходи на озеро, поешь вчерашней ушицы, легче станет, гарантирую, проверенный способ лечения.
— Наверно сейчас съезжу. И чего я вчера так надрался?
— А ты помнишь, как завалился в костер?
— Нет, ответил он.
— Найгаса благодари он тебя спас, из костра вытащил.

Вошли Ыйя и Эйна. Почти все уже позавтракали. Овчинников сидел за столом и ждал меня. Я встал и пошел к нему. Виктор подсел к Найгасу. Девочки поздоровались с нами и сели завтракать. Водка приятным дурманом расползалась по всему телу. Теплый, приятный кайф пришел в голову. В ушах играла какая-то мелодия, и я не мог вспомнить что это. Я увидел Эйну и всё сказанное Овчинниковым исчезло, растворилось, как дым. Я опять был влюблен.
«Лебединая песня», — вспомнил я слова Овчинникова, — ну и пускай, — подумал я, почему-то радостно. В этот момент наверно ничто в мире не могло меня опечалить. Я радовался, но не знаю чему больше, первому, свежему кайфу или тому, что опять увидел Эйну. Наверно здесь всё было вместе. Эйна подозрительно посмотрела на меня.
— Вы что, пьете? – с ужасом спросила она меня.
— Нет, это он пьет, — сказал Овчинников и указал Эйне на меня.
Овчинникову надо было выпить достаточно много, чтобы стало заметно, что он пьян. Он не пьянел от первой рюмки. Я наоборот, пьянел от первой рюмки, но когда первый, свежий кайф проходил, в погоне за ним, я мог тоже выпить много, без заметных внешних проявлений. Я не стал оправдываться и тем более обижаться на ложь приятеля, готового на любую уловку и невинную ложь лишь бы я никуда не уехал.
— Эйна, когда вы поедете в Приозерск? – спросил я.
— Наверно через час или чуть позже.
— Я поеду с вами?
— Если будешь пить водку, то нет.
— Я больше не буду.
— Посмотрим. Наши не хотят брать в автобус никого из посторонних.
— Ну, мы же вроде знакомы?
— Они не слепые, видели, что ты пьёшь, от тебя будет пахнуть водкой. Им не нужны заморочки. Да и водитель тоже может запротестовать.
— И как мы договоримся?
— Когда «Икарус» подадут к подъезду, выходи.
Овчинников перебил Эйну, он что-то задумал, стал просить Ыйю взять его тоже с собой в Приозерск. Она посмотрела на Эйну, та пожала плечами. Ыйя сказала: — Надо опять договариваться с нашими. Это неудобно, извини Сережа, я думаю уже поздно. И вообще, зачем вам в Приозерск. Вы там были, знаете все достопримечательности этого старинного городка, что новое вы хотите там обнаружить? В таких городах жизнь течет медленно и неинтересно, там ничего не изменилось с тех пор, когда вы там были последний раз.
— Это было лет десять назад. Там было тихо, скучно, уныло. Сейчас время свободного предпринимательства, частной инициативы, «новых русских», которые не могли оставить такой город без внимания и у нас есть в городе свой интерес, мы имеем в нем свой филиал. Но сами никогда там не были. И, наконец, просто побыть с вами, если вы не против этого, и у вас нет в Приозерске других предложений.
— Хорошо, — сказала Ыйя, — встретимся у автобуса.
Эйна и Ыйя ушли собираться. Мы с Овчинниковым все еще сидели в столовой. Я спросил его: — Что означает сия метаморфоза? Такая критика и безжалостное разоблачение, показавшейся мне невинной и ослепительно красивой девушки, неутешительные выводы по поводу нашего знакомства с ней и убийственная оценка моих умственных способностей и твои шаги, направленные на то, чтобы разорвать нашу связь и вдруг такой пассаж. Ты что тоже после выпитого стакана водки влюбился. Скажи мне в кого? Если в Эйну я буду ревновать. И умру от горя.
— Хватит дурачиться, тебе это не к лицу.
— Не к лицу только подлецу, Овчинников, чего ты хочешь, что ты задумал? Зачем тебе Приозерск, скажи? Он взял корочку хлеба, понюхал, налил себе в стакан водки и выпил.
— «Будешь»? – предложил он мне.
Я колебался, установка Эйны на трезвость меня пугала. Первый кайф прошел, за ним было бессмысленно гнаться, я это знал по собственному опыту многолетнего пьянства. Почти вернулось привычное состояние, как сказал про меня Овчинников, я находился в пограничной зоне, когда еще мог остановиться или броситься в пучину ирреального мира, в котором легко дышалось, и всё было просто. Слова и поступки были невесомы, чувства обострены, не существовало препятствий, многое действительно удавалось, можно было сочинять стихи, музыку, танцевать, объясняться в любви, добиваться успеха, однако цена этого погружения, как у наркомана, перманентное употребление «допинга самоуничтожения». В этой ситуации нужно волевое решение. У меня не было воли, и я решил пить дальше. Водка делала жизнь проще, настроение стабильным, не зависящим от капризов подержанной истраченной психики, впадающей в эйфорию от небольшой удачи и в отчаяние от пустяка. Водка в наших отношениях с Овчинниковым, и вообще, давно стала постоянным атрибутом решения сложных жизненных коллизий и средством освобождения от стрессов перенапряженной жизни. Конечно, мы злоупотребляли ею. Надо было что-то упорядочить в жизни, но не было, ни времени, ни желания разобраться в ней.Я выпил и как Овчинников закусил водку корочкой хлеба.
— Ну, так скажи, — попросил я его, — объясни мне, почему ты изменил свое решение?
— Я, действительно, не хотел, чтобы ты с Эйной поехал в Приозерск, не хочу и сейчас. Я знаю тебя давно, твои причуды, твою слабость, как любовь к таким женщинам, вроде Ольги. Ты их называешь нимфоманками, надо же, придумал для своих блядей какой-то особый статус. Единственно, что твоих нимфоманок отличает от заурядных блядей, это то, что они сами выбирают себе партнёров, с кем будут трахаться. Их, действительно, много. Ыйя и Эйна из них. Тебе повезло Эйне вчера было всё равно с кем из нас двоих она будет трахаться. И она пошла с тобой. У них есть мужья, наверно, неплохие трахальщики, изменить им, для них развлечение и, увы, физиологическая потребность, потому что они уже развращены и без сексуальных излишеств, жить не могут. Им становится скучно. Как видишь, я только повторяю тебя, твои слова.
— Нимфоманками, я тебе уже говорил об этом, я называю определенную породу женщин. Это не мой неологизм. Впервые нимфоманка появилось у Набокова в «Лолите». Там это совсем другое. Ты мне лучше скажи, что из того, что ты сейчас сказал, следует. У тебя отсутствует вывод. Посвяти меня в тайну твоих рассуждений, – попросил я Овчинникова, не перебивая, выслушав его сентенцию.
— А вывод такой. Ты потерял голову и заигравшихся блядей, прости, нимфоманок, принимаешь всерьёз, и скоро захочешь серьёзного отношения к себе, чтобы, скажем Эйна, от которой ты потерял голову, была только с тобой и когда тебя кинут, в прямом и переносном смысле этого слова, перечеркнут твои надежды на взаимность как глупую блажь недалёкого, самонадеянного ухажёра, отвергнут твои домогательства, зная тебя, я боюсь, что естественную реакцию блядей, ты воспримешь как нанесенную тебе незаслуженную обиду, не сможешь пережить её спокойно и можешь натворить чёрт знает каких глупостей, которые потом будет не исправить. Ты уверен, что Эйна до конца будет с тобой, что интерес к тебе не иссяк сегодняшней ночью, и она не будет терять с тобой время, и не уйдет к другому? И тогда, поверь мне, «менту», который кое-что соображает в своём деле, ты вляпаешься с нею или без неё в какую-нибудь историю. Она, действительно, очень красива. К ней всё время, где вы будете сегодня и завтра, будут приставать различные подонки, а защитить её ты не сможешь. Если же она уйдет с другим, и ты попытаешься её остановить, в лучшем случае тебе набьют морду, в худшем искалечат или убьют. Сейчас времена такие. Тебе бы кого попроще, и жопу потолще и чтобы не высовывалась. Но я тебя знаю, коллекционера красивых бабочек. Вот только пуст твой сачок и твоя коллекция, пара картинок с голыми бабами, пылится в «красном углу», где должна висеть иконка и ты там дрочишь вместо того чтобы молиться. Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности из-за Эйны, но тебя не остановишь, и поэтому я поеду с тобой. На хрена нам «Икарус», пусть едут. Мы возьмем РАФ и в Приозерске все равно будем раньше. Виктор поедет по бетонке, «Икарус» по ней не пустят. Поедем, водочки попьем, хочешь, возьми шампанское, и ребятам оставим.
— Ладно,- сказал я, спокойно выслушав его нравоучение, — наверно, ты прав. Спасибо, Сережа. Воистину доброта твоя бесконечна:-«Поступай со мной не по злобе моей, а по беспредельному милосердию Твоему»,- так, кажется, сказано в какой-то умной церковной книге. Ты настоящий товарищ. Вариант с микроавтобусом Виктора я тоже предусмотрел, он согласен.
Мы вроде все обсудили, все предусмотрели и пошли к себе в номер одеться и забрать наши запасы: водку, шампанское, консервы, всякую мелочь и рыболовные снасти Овчинникова.
— Ты будешь здесь? – спросил я его.
— Да. Соберусь и немножко полежу, отдохну.
— Тогда я схожу на озеро и предупрежу всех, что мы уезжаем.
В коридоре я увидел Кирилла, и мы вместе вышли на улицу: — Ты остаешься за старшего, — пошутил я, — мы с Овчинниковым уезжаем. Скажи, если никого не увижу, остальным. Все, наверно, на озере, пойдем, пройдемся со мной, — предложил я ему.
— А вы куда? — спросил меня Кирилл. — Хотим с Овчинниковым в Приозерск съездить.
— Что вы там забыли? Скучный, грязный городок.
— Сердцу не прикажешь, — пошутил я, — у Овчинникова такая любовь. Поедем укреплять российско-эстонскую дружбу, которая на официальном уровне напоминает холодную войну.
— Ну, бог вам в помощь. Любовь сметает все преграды. Ты помнишь движение хиппи? Ходили и рисовали где попало цветы, гандоны и сердечки, трахались где придется, курили марихуану, увязли в наркоте, но победили. Пала Берлинская стена, правда, оказалось, что лучше было этого не делать. Холодная война, СССР- империя зла, оказалось нужны, чтобы жить в мире. Не стало жупелов угрозы, и мир развалился. Нации, объединенные одной общей угрозой, угрозой всемирной катастрофы в случае начала ядерной войны, свалив эти вериги, освободились, чтобы вспомнить давние обиды, чей вассал на моего нассал и стали лупить друг друга. Большие маленьких и маленькие больших, причем, государства размером с Тверскую область побеждают чаще. У них нет самонадеянности и мощи больших государств, у них, как правило, вера в Аллаха и звериная ненависть к «поработителям». Они сражаются не числом, а умением. По-суворовски. Их сразу окрестили террористами. Лозунг: «Миру-мир», на который не обращали внимания, стал актуальным. Нужен был общий Враг, чтобы исправить допущенную политиками ошибку, прервать цепь локальных войн: этнических, религиозных, пожар которых бушует по всему миру, и опять объединить мир перед угрозой всеобщего уничтожения. И таким Врагом объявили терроризм. Мистическому Врагу объявили войну. Во всех отношениях чья-то грамотная фантазия. Сразу хочется верить в существование мирового правительства. Только на таком уровне можно было придумать «крышу» для государств и их правительств, проводящих агрессивную реваншистскую, террористическую политику, внутри страны и вовне, чтобы все свои грехи чохом списывать на всемирную террористическую угрозу. Фашизм живёт и непобедим, да здравствует фашизм, ибо сочиненная конструкция не что иное, как его мимикрия. Фашизм — будущее человечества, единственная форма устройства мира и его существования. Это не открытие, всего лишь констатация факта. В государстве, где вся идеология сводится к одному призыву сталинского соратника Н.Бухарина: «Обогащайтесь» и способы обогащения не имеют значения, всё остальное фашизм, ибо только он может обеспечить достижение поставленной цели, так как по своей сути стерилен, у него нет «химеры совести», она удалена, как аппендикс. «Победителей не судят» и мы скоро увидим, подтверждение сказанному: законодательное оформление награбленного и лавровые венки на головах главных бандитов переворота 1991 года.

Россия многонациональное государство. После переворота 1991 года некоторым народам показалось тесно жить в союзе с Москвой. Так появилась проблема Чечни во многом искусственная, высосанная из пальца, но жизнеспособная, как любой бизнес-проект, если обещает хорошие барыши. Генералы, а их туча в России, остались без дела, кормушка, из которой они горстями черпали, оказалась пуста. Германия их выгнала, учения не проводятся, воровать стало сложно, списывать технику и боеприпасы, не на что. Не зря ест хлеб Генеральный штаб Красной армии. Там, наверно, и зачали Чечню. Грандиозную операцию, которая сулит неслыханные барыши, маршальские звезды, высшие награды Родины, разработали в кратчайшие сроки. Благодарность главкома была обеспечена, его портрет держали на столе, целовали и крестились на него вместо иконы. Теперь все они носят кресты и стали верующими, как Главком, тот, что на столе в малиновом берете. Первое, что сделали, вооружили туземцев, отдали им современное оружие, научили стрелять. Бывшее Главное политическое управление Советской армии, претерпев метаморфозу, переместилось теперь в главную обитель Русской православной церкви; заполненная попами пока ещё, Слава Богу, не в армейской форме, оно провело идеологическую обработку высшего офицерского состава Российской армии. Пропагандисты на партсобраниях, тфу ты, проповедники, с амвона, стали говорить, что Дудаев, бывший советский офицер, Россию предал, требует для Чечни независимость. Нужна маленькая победоносная война, чтобы наказать сепаратистов. Чтобы закончить операцию уже нашли боевого генерала, в армии его зовут «Паша-мерседес». Планируемые потери, в этой войне, несколько десятков солдат, цена вполне приемлемая. Зато сколько наворуют! Все сыты будут.
Спрашивается, зачем Чечне свобода и независимость? Они живут еще в каменном веке. Они даже не дикари, а питекантропы. При коммунистах приобрели человекообразный вид. Вот такая жуткая история. Берия плохо выполнил задание товарища Сталина, не уничтожил их всех, до единого. А горы и долины, где они жили, не превратил в заказники для отстрела диких зверей. Сегодня бы генштабу пришлось искать других. Можно было попробовать воевать с чукчами, сказать, что те хотят независимости Ледовитому океану.
Мы подошли к озеру, Кирилл замолчал.
— Ладно, я всё всем скажу. Салют! — поднял он руку в прощальном приветствии. У озера я увидел свой РАФ, и мы вместе стали спускаться вниз. Виктор, Юра Найгас и Матвеев сидели у костра. Пили водочку, и закусывали заливной рыбкой. Уха застыла и дрожала, как хороший студень. Я положил себе ухи, Матвеев налил мне водки. Я выпил, и стал есть. Уха была холодная и вкусная. Я сказал Виктору, что мы готовы.
— Вы куда? – спросил Матвеев.
— С Овчинниковым, в Приозерск, потом в город, домой. Теперь увидимся только в понедельник, на работе. С вами остается Кирилл, отдыхайте, станет скучно, он отвезет вас в город.
Больше вопросов не было. Юра и Матвеев знали, с кем мы были сегодня ночью. Я доел уху. Виктор встал и сказал: — «Поехали»? Когда мы подъехали к базе «Икаруса» у подъезда не было. Я поднялся в номер. Овчинников в одежде, готовый к отъезду, лежал на кровати, на покрывале и курил.
— Ну что, поехали? – спросил я его: — Я готов и всё моё со мною. Я всех предупредил. Надо только сказать Эйне, что мы поедем в Приозерск на нашей машине, и пригласить её и Ыйю с нами.
Овчинников промолчал и продолжал лежать. Я вышел из номера и пошел к Эйне.
Ыйя с Эйной сидели за столом и говорили о чем-то по-эстонски. Увидев меня, они рассмеялись.
— А мы только что говорили о тебе, — сообщила мне Эйна.
— Я догадался об этом. — Ты что, понимаешь по-эстонски? — Нет, но мое имя на всех языках звучит одинаково.
— И что же вы обо мне говорили? – поинтересовался я у Эйны.
— Я беспокоилась, — сказала она, — что ты со своим другом Сережей будешь пить водку и не сможешь поехать с нами, а я этого очень хочу.
Я посмотрел ей в глаза, и она рассмеялась.
— Что ты так смотришь? Не веришь? Это правда.
Мне стало легко и радостно, мне хотелось обнять её, я забыл, зачем едет со мной Овчинников.
— Ты видишь, я сдержал своё обещание, и больше не пью, — соврал я Эйне, — но боюсь, что оно не понадобится мне. В Приозерск я в автобусе не поеду.
— А что случилось? – немного растерянно спросила она меня.
Вдруг мне стало страшно. Я подумал, что Эйна сейчас скажет: — Ну, что ж, в таком случае давай будем прощаться».
Что бы про неё не говорил Овчинников, не смотря ни на что, я уже был не в силах отказаться от неё, любовь овладела мной, я превратился в «раба любви», своего нового увлечения, и хотел услышать другое. Я смотрел на неё, а она недовольно, почти с обидой сказала мне:
— Ну, мы же договорились, так не поступают, ты хочешь меня обидеть?
Я ликовал всё было как я хотел: — Эйна, у меня есть другое предложение, поехать в Приозерск на нашей машине.
— Да? — спросила она обрадовано. Это можно?
— Конечно. И в Приозерске мы будем раньше всех, устроимся в гостинице, и погулять ещё успеем.
Ыйя опять стала говорить с Эйной по-эстонски: — Ыйя, какие трудности? – перебил я её, думая, что она уговаривает Эйну не ездить с нами.
— Никаких, — ответила она, — а Сергей едет с тобой?
Конечно. Он же тебе сказал, что тоже хочет поехать в Приозерск.
— Ну что, договорились?
— Да, только предупредим наших, — сказала Эйна.
Она подошла ко мне и поцеловала, стояла рядом и улыбалась. Я взял её ладони в свои и слегка, сжав их, сказал:
— Вы собирайтесь и спускайтесь вниз. Машина уже ждет нас, она у подъезда.
Овчинников по-прежнему лежал на постели. Когда я вошел он открыл глаза.
— Ну что? – спросил он.
— Поехали, — девочки поедут с нами, — сообщил я ему.
Он посмотрел на меня внимательно и, почувствовав моё радостное возбуждение, презрительно сквозь зубы, как это делал, когда говорил кому-то неприятные для того вещи, медленно произнес: — Я тебе всё сказал. Какой ты все-таки лопух. Видишь только то, что хочется видеть.
Мы выехали в одиннадцатом часу и рассчитывали, что, самое позднее, часа в два дня будем уже в Приозерске. Когда мы отъезжали, к подъезду подкатил «Икарус», здесь уже стояла, тоже готовая к отъезду группа из Пярну. Мы помахали им из машины рукой.

Погода была хорошая, дорога тоже. Виктор уверенно вел машину, и она быстро бежала вперед. Овчинников с Ыйей сидел в левом ряду молча и отчего-то хмурился. Он был не в настроении. Мы с Эйной сидели справа по ходу машины, она сидела в кресле у окна. Вокруг проносились незнакомые места, я плохо знал эту дорогу. Плохое настроение Овчинникова объяснялось тем, что он рассчитывал, мы поедем одни, девочки не поедут с нами. Ехать два часа в машине и не выпить – это было для него мукой. Он очень хотел выпить, чтобы приобрести равновесие и уверенность, их у него сейчас не было. Эта незапланированная поездка его раздражала. Он злился на себя, на свою инициативу, злился на меня, я оторвал его от рыбалки, отдыха, где никто не мешал, и можно было вести себя так, как хотелось, быть самим собой. А со мной он вынужден держаться, иметь пристойный вид и, самое главное, не пить. Для него это было невыносимо, нужна была точка опоры, чтобы он почувствовал себя естественно и свободно. Надо было ему помочь, хотя я знал, что последующие мои действия у Эйны не вызовут одобрения.
— Эйна, можно мы с Сережей выпьем? — спросил я у неё разрешения, не придумывая ничего в оправдание странного желания.
Она поморщилась и спросила: — А без этого никак нельзя? Только у вас, русских, существует этот варварский обычай пить с утра. Это что-то ужасное, зачем тебе это?
— Я не могу тебе объяснить. Возможно, я болен, эта потребность на уровне подсознания.
— Мне, кажется, это простая распущенность и ничего больше. Если всё называть своими именами и не жонглировать словами как ты. Гадкая привычка и только. Ладно, я не хочу разбираться во всем этом, это не моя тема. Если хочется, пей – разрешила мне пьянствовать Эйна. Она отвернулась от меня и стала смотреть в окошко.
— Ты обиделась? — спросил я её.
— Нет, но если ты напьешься, я уйду от тебя, как только мы приедем в Приозерск.
Я наклонился к ней и сказал, так чтобы Овчинников не слышал: — Прости меня, но мне надо помочь Сереже. Если смогу я потом тебе все объясню.
— Поступай так, как считаешь нужным. Не надо отчитываться передо мной. Просто мне не хочется терять тебя. Я не хочу, чтобы ты напился. Я не слепая и вижу, как много вы пьете. Если в вашей компании так принято это плохо, как вы можете хорошо работать, страдает ваш бизнес, вы разоритесь, тебя все бросят, и ты никому будешь не нужен. Вот так, мой милый, а теперь выручай своего товарища, я не сержусь, правда, она улыбнулась мне.
— Эйна! Ты…
— Не надо. Перестань кривляться.
— Я обернулся к Овчинникову и сказал:
— Что-то выпить хочется и повод есть.
— У тебя всегда повод найдется, — всё ещё недовольным голосом ответил он: — Давай попозже.
Испугавшись, что я соглашусь, поспешил смягчить свой отказ: — Ну, давай, но только по чуть-чуть, если тебе так хочется, — исправился он.
— Сережа, тебе не кажется, что вы с другом слишком много пьете, всё время под «наркозом», так ведь нельзя, — спросила его Эйна.
— Да нет, — нахмурился Овчинников, — так мы ведем себя только по праздникам и выходным дням. Хочется расслабиться, почувствовать себя по-другому. А то работа и больше ничего.
— А другого способа нет?
— На другое время не хватает, вот и остается одна радость. У нас, русских, очень узок круг развлечений. Базовое гуманитарное образование на всю оставшуюся жизнь, как прививку от оспы, получают в школе, считается, что этого достаточно, чтобы быть культурным человеком, поэтому людей по-настоящему увлеченных культурой, искусством мало.
— Видишь, Эйна, Сережа даже объяснил тебе, почему мы так себя ведем. Для вдохновения, для остроты ощущений. Кругом так сладко пахнет, просыпается природа, и мне кажется, что я слышу пенье птиц. Это прилетели скворцы. «Весна идет! Весна идёт! Мы молодой весны гонцы, она нас двинула вперед!» — продекламировал я слова из романса великого композитора.
— Вот, Сережа, а ты говоришь, что ваш кругозор ограничен школьным образованием, а твой товарищ готов сыпать стихами, и чуть не исполнил сейчас нам романс Чайковского.
Овчинников достал бутылку. Стакан вынул из «бардачка» Виктор. Ыйя ничего не сказала, она молча смотрела на наши приготовления. Стакан был мерзкий, залапанный, грязный, с отбитыми краями, как будто им закусывали. Я подставил его Овчинникову и попросил: — Налей немного, помою.
Я сполоснул стакан и вылил водку на порог машины, вытер его не очень свежим платком. Все было готово. Мы с Овчинниковым по очереди выпили.
— Ыйя сказала: — Хорошо, что Эстония отделилась от России. У нас стало намного меньше пьянства. Пьют одни только русские.
— У них горе, — сказал я, они стали национальным меньшинством и людьми второго сорта.
— Перестали качать права, так им и нужно, — пожалела русских Ыйя: — А то пьяный, невежественный коммунист из Москвы управлял трезвым трудолюбивым народом.
— Горбачев же не пьяница, — заступился я за него. — Не он так его наместники.
В Эстонии я был несколько раз. В Таллине, в Нарве. В Нарве в свое время поселилась подруга, её муж закончил ЛЭТИ, в Ленинграде, и по распределению попал на строящуюся тогда Эстонскую ГРЭС. Я несколько раз приезжал к ним. Бывал в Усть-Нарве, курортном местечке под Нарвой, останавливался в гостинице «Ноорус». Светлые воспоминания юности.

В районе погранзаставы, в нескольких километрах от Усть-Нарвы, проводилась Всесоюзная военно-спортивная игра «Зарница», веселое развлечение для детей пионерского возраста: жизнь в палаточном городке, еда с полевой кухни, соревнования, слезы радости победителей в пионерских галстуках. Я тоже присутствовал на игре, от управления делами обкома ВЛКСМ, занимался какими-то хозяйственными дделами, но жил в гостинице, где мы вечерами устраивали свои развлечения: танцевали на дискотеке, тогда большая редкость; но это была уже Эстония, почти заграница, мы танцевали с молоденькими пионервожатыми, такими же, как я был сам. Их детишки во сне воевали на потешных полях сражения, мы пили шипучее венгерское газированное вино, ночью ходили на пляж купаться, из воды нас выгоняли пограничники, которые делали обход побережья, валялись на холодном песке, целовались. В гостинице была финская баня, для избранных: комсомольского начальства из ЦК ВЛКСМ и приглашенных на игру генералов; я не был комсомольским вожаком, и тем более, генералом. Когда все расходились по номерам, мокрых, продрогших нас запускал туда погреться, капитан первого ранга, веселый остроумный человек, начальник штаба Ленинградского отряда «Зарница». Он тоже оставался с нами, и мы заканчивали свой вечер под утро, когда пионервожатым надо было бежать к своим детишкам. У меня была машина управляющего делами Ленинградского обкома ВЛКСМ, поэтому мне было легче.

Места здесь были нетронутые, заповедные, тут была запретная зона, обосновались пограничники. Недалеко отсюда прямо у дороги, стояла огромная старая сосна, и я несколько раз приезжал сюда полюбоваться ею. Кажется, она вросла в землю навеки, мощные, толстые корни, как щупальца какого-то неведомого животного, далеко расползлись от неё. Это была сосна Шишкина, так издавна здесь её называли. Художник много раз рисовал её, она и тогда была уже старой и такой же могучей. Наверно сохранилась она только благодаря тому, что её, как границу, охраняли от браконьеров пограничники.

Нарва была преимущественно заселена русскими, которые работали на Эстонской ГРЭС, на различных стройках, железной дороге, Креймнгольской мануфактуре, она стояла на другой стороне реки Нарова, в Ивангороде. Это была уже территория Ленинградской области. Не смотря на почти полное отсутствие в Нарве эстонцев, в Нарве все же была Эстония. Ивангород и Нарва были города – антиподы. Чистая и ухоженная центральная часть Нарвы и Ивангород, большая грязная деревня, с раскиданными как попало новостройками общежитий. Такими запомнились мне эти два города бывшего СССР. Новостройки Нарвы и Ивангорода были, как правило, заселены, приезжими русскими, их раньше называли «лимитой». В, основном, это была деревенщина и жители небольших поселков из глубины России. Они привезли сюда за собой: клопов, мат и пьянство. Даже на этом бытовом уровне эстонцам было, за что ненавидеть русских и принять освобождение от иноземного ига, как божью благодать. Поэтому я не обиделся на Ыйю. В её словах ничего оскорбительного для моего национального самосознания не было. Правда, оно у меня находится в рудиментарном состоянии. Она сказала, выстраданную её народом правду.
Я видел, Овчинников ожил, перестал хмуриться. Он опять почувствовал себя в своей тарелке. В машине от двигателя было шумно и мне не было слышно, о чем он тихо заговорил с Ыйей. Я тоже переживал свой ренессанс, свое обновление, и почувствовал какой-то приятный толчок. И суррогатное чувство душевного подъёма, сродни вдохновению, вдруг посетило меня. Моя любовь к Эйне подстегивала меня, не давала покоя. Мне хотелось сказать ей что-то особенное или прочитать стихи. Правда, своих стихов у меня не было, когда-то сочинял, потом выдохся, а что записывал, потерял или забыл.
Эйна спокойно сидела у окна и смотрела, как бежит дорога, убегает назад лес, чернеют поля, проносятся какие-то поселки, и думала о чем-то своем. Что особенного я мог ей сказать? Чтобы она услышала и почувствовала мою любовь, мою страсть, мою нежность. Не отвергала их насмешливо, а приняла бы и ответила мне, выразив свое отношение к моим чувствам словами, поступком, внушила бы мне надежду. Я стал читать: — «И странной близостью закованный, смотрю за темную вуаль. И вижу берег очарованный и очарованную даль». Она перестала смотреть в окно и насмешливо посмотрела на меня.
— Я же говорю, что ты поэт, — сказала она.
— Это не я.
— Ну, все равно, читаешь мне стихи. — Наверно, потому что в них наиболее концентрировано, выражены чувства.
— Ты много знаешь стихов? — спросила меня Эйна.
— Много, — ответил я.
— Это хорошо. Я тоже знаю стихи, но немного и никогда не читаю их вслух.
И, поэтому, отвечать тебе стихами не буду. И у меня нет твоей восторженности.
— Причина моей восторженности ты.
— Мне, кажется, не только. Ну, всё равно, ты же видишь мы вместе. Ты требуешь от меня признания. Ты хочешь услышать, люблю ли я тебя? Она засмеялась. Да, я люблю тебя, но странною любовью. Я люблю тебя, когда мы остаемся одни и занимаемся сексом. И если мне хорошо я знаю, что это ты. Разве тебе недостаточно этого?
— Нет, — сказал я. Эйна погладила мои волосы, провела рукой по щеке.
— То, чего ты хочешь, не возникает на пустом месте. Мы познакомились с тобой только вчера. Я тебя совсем не знаю. Мы почти не были вместе. Нужно время, чтобы появилось чувство похожее на любовь. Это привязанность друг к другу. Когда один не может жить без другого. Ты не герой из «Плейбоя», встречи с человеком, похожим на фотомодель оттуда, не часты, когда любовь налетает как ураганный ветер, и ты не сопротивляешься ей, и она сводит тебя с ума. Любовь, как дерево, вырастает постепенно. Она требует терпения и времени. Любовь, как озарение, один раз увидел и полюбил — это нонсенс. Вот так, мой милый. Это всё, что я могу тебе сказать. Ты слишком самонадеян и нетерпелив. Повода для твоих иллюзий я не давала. Ночь с тобой не в счет. Мне было хорошо с тобой и это всё. Для дальнейшего это не имеет никакого значения. Твоя любовь, это ваш «допинг» с Сережей, на котором вы всё время сидите и самовнушение. Если хочешь, сочинение, в пьяном угаре, на заданную тему, о котором ты забудешь, как только я сяду в самолет. И горечь разлуки и слезы. Всё исчезнет как дым. Эйна подумала, что, может быть, переборщила, не надо было говорить всего этого. Раздавила человека. С другой стороны если уж говорить, то всё до конца. Чтобы всё стало на свое место. Он, конечно, не обидел её ничем и восхищение ею у него искреннее. Но эта уверенность во взаимности чувств, надежда на продолжение отношений в будущем. Нет, всё правильно. Эйна высказалась, и ей стало легче.
Я сидел подавленный словами Эйны. Мне было обидно и горько, хмель улетучился куда-то. Теперь я потерял точку опоры и какое-то время находился в беспомощном состоянии, не знал, что мне делать дальше и как вести себя с Эйной. Мы подъезжали к Приозерску. Еще полчаса и мы будем в гостинице. Первая мысль, которая пришла ко мне после полученного удара в солнечное сплетение от Эйны, надо выпить и всё станет, как было. Ведь ничего не произошло. Эйна жестокая девчонка. Но обижаться не на что. «За что боролся, на то и напоролся», всего лишь. Я своим приставанием к ней, требованием взаимности чувств, вынудил быть её откровенной.
Эйна повернулась ко мне и сказала: — Я сожалею, что так получилось, наверно, обидела тебя, но, по крайней мере, была с тобой честна. Не хмурься. Ничего страшного не произошло. Теперь, когда ты лишился иллюзий, они больше не мешают нам, мы можем оставшееся время до моего отъезда домой, в Пярну, если ты не против такого предложения, провести вместе. Я обещаю тебе быть верной подружкой. А то ты совсем расстроился. Она поцеловала меня. Этой ночью я буду с тобой. И ты забудешь про свое горе.
Пересиливая себя, и проглотив горечь обиды, я кисло улыбнулся.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *