ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Часть первая.Эйна|Глава вторая

Эйна была красивая девушка, светлые волосы свободно падали на плечи, темные брови, сероглазая, ямочка на щеке, хорошая улыбка. Ярко накрашенные губы подчеркивали белизну зубов. Среднего роста, стройная, она была в джинсовом комбинезоне и клетчатой, в крупную синюю клетку, рубашке, на голове красная кепка с большим козырьком, которая ей очень шла.

Ыйя была менее эффектна, одета скромней, светлый плащ, хорошее шерстяное платье, с открытой головой, тоже светловолосая, тоже белозубая, но какая-то бледная. Ей не хватало каких-то ярких красок, чтобы её внешность заиграла и стала более броской и запоминающейся. Волосы были гладко причесаны и сзади стянуты красивой резинкой. Она не красилась, не подводила глаза, была какая-то домашняя. Наверно она любила всё натуральное и не хотела меняться от косметики,  как хамелеон.

— Ты думаешь, у  нас  что-нибудь выйдет? Я с Эйной и парой слов не обмолвился, ты всё время старался переговорить меня. Наверно, боялся остаться в тени, остаться незамеченным, — пытаясь определить свои шансы на успех, слегка  поддел я Овчинникова.

Он не обиделся. Сказал: — Ты что не понимаешь? Всё зависит от тебя. Если будешь ныть и строить из себя  галантного кавалера и ждать у моря погоды, то сегодня опять будешь дрочить в углу номера, в лучшем случае на её фотографию, которую  у неё выпросишь. Нужен кавалерийский наскок и уверенность, что именно сегодня и только тебе она хочет показать  свою тайну, свое чудо между ног.

— Сережа, мне почему-то не нравятся твои наскоки времен гражданской войны. Я привык, что всё делается само собой, без спешки, без кавалерийской атаки. Моя сексуальная практика, если хочешь, опыт общения с прекрасным полом настраивает меня не только скептически к твоему методу покорения неприступной цитадели, но и требует  проявлять определенную осторожность со спешкой сорвать покрывало или  если хочешь трусики с места, которое не зря окутано тайной и недоступно просто так, оно стоит того, оно для этого так устроено и поэтому находится между ног. Как-то надежнее перспектива, когда  знакомство не заканчивается  кавалерийским наскоком. Как известно, из учебника кавалерийской стратегии под редакцией маршала Буденного, можно получить и отлуп за атаку, всё зависит на кого попадёшь, а он, говорят, насчёт тайны между ног, и не только лошади, был чрезвычайно хорошо осведомлен, тот был ещё кобель. Но я не о том. Естественное развитие отношений полов без спешки, с поцелуями, охами, вздохами, гуляньем при луне, предполагает, что проникновение в тайну между ног происходит целомудренно, без нажима, без натиска, но не менее страстно и с таким же азартом, как ты предлагаешь. При кавалерийском наскоке ты в спешке можешь  не рассмотреть чудо между ног,  тем более насладиться им досыта. Хорошо если кончишь до того,  как  тебя сбросят в сторону. И вся Love Store. И ещё одно очень важное обстоятельство заставляет  меня учитывать мой сексуальный опыт, перед нашим походом в Эдем. Это последствия кавалерийской атаки. Я не буду портить тебе праздничное настроение, но ты должен помнить плакаты на стенах всех вендиспансеров: «Оберегайтесь случайных половых связей». Ужасно, когда воспоминания о прекрасной даме ассоциируются у тебя с болью в мочеиспускательном канале или какой-нибудь ползающей у тебя в штанах тварью, которая сводит тебя с ума, особенно, когда ты начинаешь потеть. Ты буквально выпрыгиваешь из штанов.

— Это хорошо, что ты такой осторожный, — заметил Овчинников, — однако мой сексуальный опыт говорит о том, что это не тот случай. Твоё половое воспитание отличается от моего тем, что ты приобрел его  в общежитиях лимиты, в парикмахерских, где дешевые шлюхи обслуживали тебя по полной программе: сначала стригли, а потом делали минет, в грязных кабаках, у грязных официанток или с вьетнамскими проститутками, которых одно время ты очень любил и даже защитил в университете дипломную работу по использованию
иностранной рабочей силы на ткацких предприятиях города.

У тебя было трудное сексуальное детство. Плохие воспитатели.  Поэтому  ты перестраховщик. Знаешь пословицу: «С кем поведёшься от того и наберешься». У тебя не было приличных женщин, может быть это твоя беда, а может быть, ты извращенец и я не знал об этом? — Я посмотрел на Овчинникова с неудовольствием: — Нет, я не о том, о чём ты подумал. В том плане, что есть такая порода мужиков для них, чем женщина хуже, тем вкусней. Но тогда, тебе делать со мной нечего, оставайся в номере.

Я не стал развивать эту тему с Овчинниковым и тем более спорить, что-то опровергать:- Ты много знаешь обо мне, как и положено «менту», — сказал я, — но говорить это своему товарищу совсем не обязательно, меня твои домыслы не трогают. Но в том, что ты сказал, есть сермяжная правда и поэтому я на тебя не обижаюсь. Более того, я не только не обижаюсь, я благодарен тебе за возможность, которой без тебя у меня бы не было. Твои способности к кавалерийскому натиску в общении с прекрасным полом позволяют мне забыть о моём тёмном сексуальном прошлом, оказаться среди красивых женщин, и надеяться, что сегодня вечером мы не зря проведём время. Я твой раб, учи меня и дальше: сей доброе, разумное, светлое, — стал валять я дурака, — я готов, как пионер, брать с тебя пример. Твой призыв к кавалерийской атаке я принимаю, как руководство к действию. Со своими страхами я, конечно, старомоден. И потом средство от лобковой вши продаётся на каждом углу. Мы в безопасности. Я хочу увидеть тайну между ног. Будь моим поводырём и дальше. Я верю в тебя.

— Слушай, — сказал мне Овчинников, — кончай свои упражнения в ослоумии. Пойдём. Ты увидишь, всё устроится само собой, ты только сам ничего не испорти. Не налегай так на бутылку, мне за тебя неудобно. Что наши подружки подумают о тебе?

— Но, я же не напился. Я, как пионер, всем ребятам пример. Всегда готов выполнить поставленную задачу.

— Молодец, вот это ты сегодня и должен будешь доказать иначе я тебя перестану уважать, не подведи меня, — сказал Овчинников, — я провел большую подготовительную работу. Я девочкам рассказал о тебе, напустил тумана, они, наверно, подумали, что ты какой-нибудь крутой, — рассмеялся он, — теперь тебе ничего не остается, как быть им, и не разочаровывать их. Ты уж постарайся.  Я не такой жмот, как ты.

Помнишь одну историю на даче, — вспомнил он, — когда ты не дал мне трахнуть свою Ольгу и  Катаняну  тоже, никому, и сам  не трахнул её, она тебе не дала.

— Не мог же я допустить, чтобы при мне её изнасиловали, а Катанян, просто напугал её своим прибором, по даче ходил совсем голый, «нудист» сраный. Они с подружкой приехали на дачу отдохнуть, а не затем чтобы здесь их оттрахала вся команда. И потом Ольга не блядь и не какая-нибудь тебе проститутка. Она никогда не трахалась за деньги. Таких женщин, как она много. Они просто любят породистых мужиков. Это идет у них на уровне подсознания. Им не надо смотреть мужику в штаны. Определитель сексуальности не там, он в породе, такие, как Ольга, определяют её также хорошо, как знатоки породистую лошадь.

— Помнишь Федорова, доцента из университета? – спросил меня Овчинников.

— Да, помню —  ответил я.

— Когда ты уснул, она пошла к нему, и они трахались, она так орала, что мешала всем спать. Это к твоей теории сексуальности.

— Ну и что. Я был пьян и она не хотела трахаться с пьяным, даже не бойфрендом, а просто приятелем и бывшим начальником. А Фёдоров? Что ж, здесь никакого противоречия сказанному нет. «Свято место пусто не бывает», наверно он ей понравился и был рядом, в отличие  от вас, тоже пьяных, молодой, здоровый, трезвый мужик. Она почувствовала в нем породу, её потянуло к нему,  и она оказалась у него в постели. Ладно, — сказал я, — давай закончим эту тему. Когда это было. Я уже все забыл. Ольга в Голландии,  любящая жена и заботливая мать. Порядочная женщина. Пишет письма, вспоминает тебя, не может забыть Катаняна, а его фаллос произвел на неё неизгладимое впечатление, говорит в Голландии таких  не видела. Он мог бы стать символом «мужского достоинства» России, представлять страну на конкурсах стриптизеров, вместо шлюх, которых привозят сюда на конкурсы красоты, это единственное чем теперь  может гордиться страна. Товарный экспорт: черная икра и шлюхи. Ольга знает его историю с Бакинскими кондиционерами, которые он взялся продавать в Африке и попал в Буркина-Фасо, в маленькой африканской стране, за решетку и теперь неизвестно, сколько лет проведет в тюрьме. Там нет даже российского консульства, связи с ним нет. Она говорит, что Катанян со своим «инструментом любви», мог поехать на Запад, там есть мужской стриптиз, и заработать кучу денег. «Какая ужасная несправедливость», — жалеет его Ольга.

А по поводу моего полового воспитания, о котором ты имеешь такое негативное представление, безусловно, признавая твои заслуги в деле кавалерийских наскоков, где ты большой мастер, и мог бы, наверно, даже написать трактат, например, по тактике и стратегии действий в отдельных, сопредельных с гинекологией областях. В, частности, такой малоизученной области, как кавалерийская сексология,  кандидатскую,  или докторскую диссертацию. Написать её на такую животрепещущую тему как: «Как введение в женские гениталии конского фаллоса, с помощью метода убалтывания. И последствия такого воздействия на женщин страдающих истерией: исчезновения у них фригидности и возникновения чувства постоянной сексуальной озабоченности, вплоть до бешенства матки. Привлечь к обсуждению этой фундаментальной проблемы широкую, быть может, даже и зарубежную общественность. Я должен тебе сказать, и ты сам напомнил об этом, той дачной историей, что твоё утверждение, по поводу того, что только ты обладаешь  отменным вкусом, в отношении женщин,  бездоказательно. Приписывать себе, этот талант разбираться в женщинах и спать только с необыкновенными, удивительными, достойными восхищения экземплярами этой породы, породы  homo-erotikus, по меньшей мере нескромно. Чем ты лучше таких, по твоим словам, падших, как я? Я лично не вижу разницы между нами в этом вопросе. Когда тебя припрёт или перед твоим носом у тебя спящего кто-то поводит женскими трусиками ты цепенеешь, глаза наливаются кровью и не только они, твой гульфик трещит по швам, оттопыривает штаны так, что находиться с тобой рядом просто неприлично, сексуальный маньяк,  да и только. Где твоё половое воспитание, которым ты так кичишься? В этот момент  ты готов оттрахать кого угодно. И если ты обвиняешь меня в неразборчивости и приклеиваешь мне  ярлык извращенца, то позволь мне напомнить тебе один эпизод  из твоей сексуальной биографии,  одну невинную забаву с друзьями, у которой были последствия. Случай показательный   для ниспровержения тебя с пьедестала плейбоя.

С одной из вьетнамских проституток, да, я действительно дружил, я спал с ней и не хотел делиться ни с кем. Однажды, мы все пьяные, наша тогда постоянная компания:  я, ты, твой друг морской волк Виталик, ещё кто-то и эта вьетнамская девушка приехали ко мне домой из Репино, где пьянствовали в «шайбе», и уже у меня продолжали пить. Скоро все напились, но домой никто не поехал, остались у меня. Я лёг со своей вьетнамской подружкой на то ложе, сплю на котором по сей день: прежде чем отдаться Морфею, оттрахал её и заснул. Утром вы разбудили меня, и стали смеяться надо мной, говорить, что у меня крепкий сон, и я проспал свою подружку. Теперь она всем нам сестра, а мы все молочные братья. Тхо тихо плакала и боялась, что я накажу её и выгоню.

Через несколько дней, ты вдруг стал бросаться на меня, грозился прибить и говорил, что я нехороший не предупредил тебя, что моя девушка больна и наградила всех триппером.  Оказалось, был болен твой друг Виталик. А мы с Тхо были ни при чём. Мы даже не заразились. Так бывает. Не зря люди говорят: «Бог шельму метит». Зачем я тебе сейчас в преддверии блаженства, в столь торжественный, одухотворенный предстоящей случкой с красивыми девушками момент рассказываю эту далеко неизящную историю? А только потому, что ты разозлил меня, рассказываю я  для того, чтобы больше не задирал нос со своим арийским половым воспитанием. Веди себя, мой друг, Серёжа, скромнее, — отчитал я приятеля.

— Хорошо,- выслушав меня — как мне показалось, даже не обидевшись, подвёл жирную черту под нашим половым прошлым Овчинников. Наверно потому, что впереди нас ждало светлое будущее с девушками из Эстонии, шампанским и утехами, на которые он уже рассчитывал, как на билет в самолёт, заказанный заранее. Настроенный благодушно, Овчинников  решил облагодетельствовать меня. Он сказал: — Я так и быть не буду претендовать на девушку, которая тебе нравится. Если Эйна пойдет с тобой, я не буду препятствовать твоему выбору. Пошли. И не забудь шампанское.

Номер наших эстонок был рядом. Мы постучали. Нам ответили и мы вошли. Девушки сидели за столом у окна и играли в карты.

— Во что играем? – спросил я.

— В подкидного дурака, — ответила Эйна.

— А нам можно? – спросил я разрешения присоединиться к играющим.

— Пожалуйста, я не против, присаживайтесь, — пригласила она нас.

Мы присели к столу. Помолчали, ждали, когда закончится партия. Девочки смешали карты, не закончив игру.

Надо было с чего-то начать разговор. Я не придумал ничего лучше, сказал:

— А у нас шампанское, будете пить? — спросил я девушек: — Быть может с ним нам будет  веселее?

— Если только немножко, — согласилась Ыйя, — целый день гуляем. Устали. И у нас  только  два стакана.

Я сходил к себе в номер за стаканами и, прихватив еще одну бутылку шампанского, вернулся к девочкам. Овчинников, увидел у меня в руках вторую бутылку шампанского, пробурчал: — «Не пей Иванушка много, а то козленочком станешь». Девочки засмеялись, Эйна оторвалась от карт и посмотрела на меня внимательно,  будто увидела только сейчас.  Внутри что-то дрогнуло, я почувствовал, какой-то озноб, лёгкое волнение, словно кто-то легко прикоснулся ко мне,  и  это прикосновение было чрезвычайно приятно. Со мною что-то происходило, и это было связано с Эйной, её присутствие действовало на меня так, как будто кто-то испытывал на мне старинный приворот, я был очарован ею, сражен, повержен, и   принадлежал  уже только ей. Сила, приковавшая меня к ней, не тяготила. Мне это пленение нравилось. Я разлил шампанское по стаканам, и мы выпили, чокнувшись, без слов. Эйна раздала карты, и мы  стали играть. Мы играли парами. Я с Эйной и Овчинников с Ыйей. Мы выигрывали. Овчинников посмотрел на меня, на мой стакан, который я опять наполнял шампанским, девочки пить больше не стали, и сказал: — «Везет дуракам и пьяницам». Он разговаривал на озере с Ыйей, расспрашивал о Пярну, о работе, о семье, и многое уже знал о наших новых знакомых. Я же узнавал многое о жизни девушек только сейчас. Самое главное, из того, что я узнал, они подтвердили слова Овчинникова, действительно, обе были замужем. Ыйе было 27 лет, а Эйне — 25. Детей у них не было. Поэтому они были свободны насколько это можно, имея мужей, и дома старались не сидеть. Занимались спортом: Эйна увлекалась спортивными танцами, Ыйя любила горнолыжный спорт.  Дома, у себя в Пярну, они любили посидеть в каком-нибудь ресторанчике, послушать музыку, потанцевать. У них было много друзей, и  поэтому всегда был повод собраться у кого- нибудь: отмечали праздники, дни рождения свои и друзей, какие-то события, связанные с изменениями в личной  жизни, приезжали в гости друзья из других городов – в общем,  особенно скучать не приходилось. Иногда, как сейчас, они уезжали из дома, ездили куда-нибудь отдохнуть, развлечься. Раньше Ыйя ездила в горы, любила Домбай, там она каталась на лыжах с гор.

— «А как вы оказались здесь, на базе»? — спросил я девушек. Ыйя сказала, что попали они сюда случайно. Приехали в Ленинград и как всегда должны были жить в гостинице и провести эти дни в городе. Была намечена какая-то культурная программа. Магазинами они не интересовались и в праздники они не работали. Хотели сходить в ресторан. Им очень нравилась «шайба», гостиницы  «Ленинград». Потом они собрались на экскурсию, в Приозерск, там их ждала знакомая, администратор гостиницы «Корелла». На праздник в город приехало много гостей: ветераны войны, участники обороны города. В нарушение  установленной квоты, часть гостей, Управление гостиниц обязало администрацию гостиницы «Ленинград» принять  на остающиеся у гостиницы места, которые были уже распределены. Все делалось, как всегда, в авральном порядке и отменить визит эстонских друзей не успели. Хозяева, принимавшие гостей из Пярну, как вариант, не очень надеясь на то, что те согласятся, предложили им базу отдыха гостиницы. Пообещали все удобства, хорошее питание, поход в ландшафтный парк Карельского перешейка, где все будут наслаждаться удивительной природой заповедного места, дадут автобус, чтобы они могли ездить куда захотят, например, в тот же Приозерск.  Служебный транспорт, доставит их туда и обратно.  В общем, их уговорили, и они согласились.

— Приозерск, — я посмотрел на Овчинникова и засмеялся, — мы хорошо знаем этот город, у нас когда-то было много связано  с ним.

— Да, подтвердил Овчинников, мы там раньше часто бывали. В гостинице «Корелла» нас всегда хорошо принимали. Мы всегда жили в «люксе», на третьем этаже. С администрацией гостиницы  поддерживали дружеские отношения, — сказал он и хитрая, загадочная улыбка,  при воспоминании об одном эпизоде из прошлого,  тенью пробежала по  его  лицу.

Приозерск и дача обкома комсомола, это был небольшой эпизод из нашей жизни с Овчинниковым, счастливого времени, когда мы работали с ним в обкоме комсомола. На даче, как правило, мы жили  только летом. Зимой останавливались в гостинице в Приозерске на даче было холодно и мы прежде должны были протопить её приготовить  к приезду каких-нибудь гостей, или когда сами управлением делами проводили какое-нибудь увеселительное мероприятие. Как-то справляли   на даче Новый год,  однажды мой день рождения. Всё было с размахом. Приезжали на несколько дней.

Когда я с Овчинниковым вспоминаю те времена, у него сразу начинается зуд он несколько дней ходит и строит планы нашей поездки в Портовое, забывает, что давно уже другие времена и на даче живут другие люди. Когда случился переворот в 1991 году, комсомола не стало, дачу за бесценок продали. Теперь там вокруг дачи шумно. Недалеко от бывшей комсомольской дачи построила свой коттедж  В.И.Матвиенко. Стоят там дачи и других бывших комсомольских вожаков, полюбившие эти места,  теперь они их обживают уже в качестве полноправных хозяев.

Играть в карты больше никто не хотел, и мы отложили их в сторону. Делать было нечего. Эйна попросила нас: — Расскажите какую-нибудь  интересную историю, связанную с Приозерском, вы, я так понимаю, когда-то часто бывали в нем, с удовольствием вспоминаете город и гостиницу, в которой жили. Мне кажется, что в  этом городе у вас было какое-нибудь романтическое приключение, и возможно, я думаю, не одно. Мы поедем в этот город, и нам будет интересно. И на места вашего «прекрасного далёко», мы будем смотреть совсем по-другому, как вы, вашими глазами, и, быть может, тоже немножко грустить, по ушедшему прошлому. Овчинников отчего-то стушевался, стал говорить, что бывал в Приозерске, в основном, по работе и ничего интересного не помнит. Я не стал ломаться и рассказал девочкам одну историю нашего пребывания  Приозерске, и приключения связанного с гостиницей,  и почему нас  там долго помнили.

Была  зима, и было жутко холодно, а из Ленинграда мы выехали вечером, и было уже темно, валил густой, хлопьями снег. Поехали мы в Приозерск на УАЗе, машине с брезентовым верхом, правда, утепленным «байкой» и с печкой. Но всё равно было холодно. Где-то за Парголовом, на шоссе, в лесу, машина остановилась и заглохла. И не заводилась. Пока водитель, молодой парень, его, как и Овчинникова, звали Сергей, и самое главное, без чего не было бы этой истории, у них совпадало и отчество, возился с машиной Овчинников достал бутылку «Посольской водки» и мы отхлебнули из неё по  приличному глотку. Сергей, покопавшись в машине, вылез из-под капота и сказал, что не знает в чем дело, и машину не завести. Машина была без хозяина, новая, предназначалась для поездок по области секретарей обкома  комсомола. Но они любили комфорт, трястись на  УАЗе им не хотелось, и  поэтому в область ездили тоже на своих «Волгах». Сергей возил  первого секретаря горкома комсомола на новенькой «Волге», и впервые, только потому, что его попросил Овчинников, отказать он ему не мог, сел за руль УАЗа. Перед поездкой было всё некогда, и он выехал на  новой машине, даже не осмотрев её.

Спешка, молодость, безответственность, надежда на то, что машина новая и подвести не должна, сыграли  с ним злую шутку, машина  не заводилась, и мы по его вине оказались на шоссе одни, среди леса, в мороз. Надо было принимать какое-то решение. На шоссе не было ни одной машины. Снег густыми хлопьями заваливал все кругом. Он падал на капот машины и уже не таял. Машина стремительно остывала. Мороз был наверно  градусов двадцать. В командировке я был старшим. Неуверенно, не зная, что делать, я сказал шофёру: — «Ну что, Сергей, закрывай машину, сливай воду, пойдем в город по шоссе пешком, может быть, кто-нибудь подберет, поможет. В Парголове зайдем в воинскую часть попросим помощи».

Я видел, как Овчинников закипал, словно медный чайник, да и водителю, который был легко одет, такая перспектива не нравилась. Овчинников закрутил руками, как это делал всегда, когда психовал, подошел ко мне, насупившись, стекла очков заиндевели, он ничего не видел и зло сказал: — Ты что, с ума сошел, оставлять здесь машину. Её, пока мы ищем помощь, угонят, или разграбят, все что можно снимут с неё.

— Что ты предлагаешь? — спросил я. Он молчал. Я предложил ему: Давай тогда  впрягайся, потащим  машину бечевой, как бурлаки на Волге, заодно и согреемся.

— Ладно, — сказал Овчинников, — кончай, не до шуток, надо как-то завести машину. Сергей, — с угрозой в голосе обратился он  шофёру: — делай что хочешь, но чтобы машина через десять минут завелась, иначе твоей трудовой биографии на автобазе обкома КПСС конец. Если мы здесь сейчас не замерзнем, будешь помнить меня всю жизнь. Уж я расстараюсь, чтобы тебе выдали соответствующий документ, с которым на работу тебя нигде не возьмут,  и  если говночистом устроишься, то только по великому блату.

Водитель дрожал от холода, как церковная мышь; он и сам понимал что машину бросать нельзя и до Парголово мы не дойдем, замерзнем. Но всё равно огрызнулся: — «Да пошел ты», — но куда, сказать Овчинникову не решился. И полез под капот. Овчинников знал, что Серега напропалую халтурит, копит деньги на свадьбу и за место держится. Машина первого секретаря горкома комсомола была со специальными номерами, и её никто не проверял и не останавливал. Вдруг под капотом раздался треск электрического разряда, оттуда вырвался сноп искр, машина дернулась, и Серега свалился с неё в снег. Он  заматерился и опять полез под капот, но был там не долго; снова вылез, и, не закрывая капота, сел за руль. Попробовал завести машину. Машина не сразу, но завелась.

— Ну, вот можешь, когда припрет, — сказал ему Овчинников.

Серега закрыл капот, мы сели в машину и, до самого Приозерска, доехали без приключений. Серега сидел за рулем злой как черт  и молчал. На одной руке пальцы у него были черными, как будто сажей измазаны. Я спросил его: — Что с рукой?

— Ничего, — неприязненно ответил он, — в руку коротнуло.

В гостиницу мы приехали за полночь. Входную дверь уже закрыли. Мы постучали.Нам открыл милиционер, который здесь отогревался. Он позвал дежурного администратора. Нас ждали. Мы оформили на троих «люкс» и пошли спать. Часа в три ночи  нас разбудил стук, пришел первый секретарь горкома комсомола г. Приозерска. Он поздоровался с нами и спросил: — Вы что так поздно? Я уже звонил в Ленинград,  дежурный по обкому сказал, что давно уехали. Поздно вечером позвонил в гостиницу, мне сказали, что никто не приехал. А сейчас шел из гостей, зашел, говорят тут твои, ну, думаю, слава богу, а у меня и грибочки солененькие, несу из гостей, бутылку сейчас сообразим.

— Не надо, — остановил его Овчинников, — у нас всё есть. Грибочки  это хорошо, не отравишь? – в шутку спросил секретаря  Овчинников.

— Ну, ты же не Моцарт, а я не Сальери и делить нам нечего. Хотя, спохватился он, — а кто будет платить за «люкс»? «Дружба, дружбой, а служба, службой», — нашел он убедительный аргумент, — так что денюшки врозь. У меня весь бюджет горкома на сутки проживания в «люксе».

— Вот его и пропьем, — засмеялся Овчинников: — Ты не прибедняйся, оплатишь из внебюджетных.

— Откуда они у меня? За субботники, за лотерею, за какие-то марки — все перечисляю вам. Хозрасчетной деятельностью не занимаюсь, кружков: по «дзю-до», или бальных танцев нет. Городской клуб пустует, танцы, да кино.

— Слушай, Саша, не ной, не мне тебя учить, где найти денег. Попроси на мебельном комбинате, скажи, ревизия приехала.

Овчинников достал еще одну бутылку «Посольской водки» и открыл банку красной икры: — Давай, — сказал он секретарю, и разлил по стаканам водку, — мы уж думали не доберемся. Мороз, машина застряла, не заводится, кругом ни души, уже начали замерзать, еле завелись. Чудом спаслись. Кому-то испытать нас хотелось. Наверно надо было всю дорогу молиться о спасении, а мы водку пили, литровую бутылку одолели, пока ехали и ни в одном глазу, вот как  перенервничали. Ладно, давай выпьем за то, что пронесло и мы здесь, и мы живы. Я фаталист. Чему быть того не миновать, мы живем в России и кругом, я наблюдаю, играют в одну игру, в «русскую рулетку», все подвиги и герои у нас от потери чувства, не страха и не опасности, а самосохранения.  Вся страна живет, надеясь на авось. Когда-нибудь пуля в барабане и ствол совпадут, и всем придет  пиздец, так выпьем же за то, чтобы это случилось не так скоро.

Мы выпили, не чокаясь, помолчали, потом Саша сказал:

— По-моему ты, Сережа, очень усложняешь и даже драматизируешь ситуацию вообще и в частности, ту переделку, в которой вы оказались. Настоящему партийцу и комсомольцу  чужды эти нотки обывательского малодушия. Бороться до конца и побеждать — вот наш девиз. Ну и что? Застряли в пути. Снег, мороз, ерунда, тут нет безысходности. Взяли, утеплили машину, в машине есть печка. У тебя есть «кубик Рубика»?

Овчинников посмотрел на секретаря горкома как на сумасшедшего.

— Сиди и верти его, решай головоломки, и спокойно жди помощи, ты должен быть уверен, тебя уже ищут. Как только я позвонил в обком и сказал, что вы пропали, дежурный по обкому стал звонить в ГАИ. И, потом, с таким солидным багажом «скорой помощи», — он посмотрел на стол: — «Посольская водка», икра — вы и сами не пропали бы.

Саша говорил это Овчинникову, словно хотел ему доказать, что тот не прав и проявил малодушие:

— Забыл  героев комсомольцев, Павку Корчагина и других .      Говорил убедительно, серьезно, казалось, он даже отчитывает Овчинникова. Тот дождался, когда секретарь закончил свою пламенную речь и спросил его:

— Это всё?

Саша с невозмутимым видом спросил Овчинникова:- Тебе что, того, что я сказал мало?

— Нет, вполне достаточно, чтобы после твоего словоблудия почувствовать  желание  послать тебя подальше и пожалеть, что тебя не было с нами. Ты что? Боишься моих откровений? Говоришь как с трибуны. Ночь на дворе, а ты из роли  комсомольского «гуру» никак не выйдешь. Я бы посмотрел, как ты крутишь «кубик Рубика», с отмороженными яйцами,«голубыми, как у дрозда».

Саша засмеялся и обнял Овчинникова: — Здорово я тебя сделал? А ты поверил, я видел, как ты смотрел на меня, готов был трахнуть по голове бутылкой. Растерялся от неожиданного и незаслуженного нравоучения. И сразу не сообразить, что сказать, она казалась последним аргументом.

— Нет, почему же, я всё сказал. Если бы я не знал тебя и твои розыгрыши, конечно бы обиделся.

— Ладно, прости, больше не буду, ты с дороги, устал. Давай  выпьем  за то, что всё хорошо кончилось, вы в Приозерске, где живут самые лучшие в мире комсомолки, завтра мы организуем с ними вечер встречи,  само собой порезвимся, отдохнешь, забудешь о происшествии, потом можно будет и о работе подумать. Я так думаю.

Последние слова он произнес с кавказским акцентом. Мы выпили. Хлеба не было, водку мы заедали красной икрой и грибами. Сергей-водитель проснулся и присоединился к нам. Он уже отогрелся, теперь выпил, стал сразу «веселый и хмельной» и его потянуло на подвиги, он стал одеваться, достал громадный, в чехле, охотничий нож и собрался уходить.

— Ты куда? – спросил его Саша.

— Пойду, прогуляюсь.

— Все закрыто. В городе ночь. Ты не местный, с ножом, наживешь неприятности.

— Нож в чехле, на всякий случай, от шальных людей. Или вдруг кабан попадется, в город  забежит чем-нибудь поживиться.

— Не дури. Какие здесь кабаны? Людей напугаешь, и в милицию заберут. Но Сереги и след простыл. Мы допили бутылку, и секретарь засобирался домой. Было уже пять утра.

— Ну,  вы отдыхайте. Саша стал с нами прощаться:- Я скажу, чтобы в номер подключили телефон. Созвонимся и решим когда завтра встретимся, определимся с программой.

Мы с Овчинниковым приехали в Приозерск,  провести ревизию финансово-хозяйственной деятельности горкома комсомола. Рассчитывали не спеша, за неделю управиться. Саша оделся и ушел, мы завалились спать. Овчинников заснул сразу, а я все вертелся  и не спал, когда пришел шофёр. Он разделся, но ложиться не спешил, сидел за столом, склонившись над ним, и  скреб чем-то по столу, звук был противный, словно в номере завелась мышь, я, подумал, съест наши запасы и с этой нелепой, полусонной  мыслью, наконец, заснул.

Гостиница была провинциальная, ничего особенного, роскоши никакой. То, что называлось номером «люкс» была большая комната с «окном-фонарем», во всю стену, выходящим в торец здания. В «люксе»  была пальма, ковер, полированный стол, трюмо, двухспальная кровать, на которой мы спали с Овчинниковым, диван и пара мягких кресел. В номере были туалет и ванная комната. Овчинников курил «Беломор», курил постоянно, казалось, без папиросы он не бывает. С окурками не церемонился, распихивал, приклеивал их куда попало. Через день кадка с пальмою была завалена окурками. Они валялись на ковре, были приклеены к обратной стороне крышки стола. Из «люкса» мы практически не выходили и уборщице не позволяли убирать у себя в номере. Всю необходимую документацию доставили из горкома сюда в номер.

На следующий день Саша был занят. У него была учеба в горкоме партии, нам пришлось скорректировать программу, имея документы, мы стали работать. Решили сначала заняться ревизией, закончить проверку, а уж потом расслабиться и отдохнуть.

Финансовые документы оказались в порядке. Все было в пределах разрешенного, никаких сомнительных финансовых  операций, объем работы небольшой и мы её скоро закончили. Наконец, мы покинули номер, и пошли в горком партии, который был рядом, доложить о результатах проверки. Туда приехал и Саша. Услышав, что мы ревизию закончили, нарушений финансовой дисциплины  не обнаружили, и акт проверки будет без замечаний, обрадовался. Мы поехали на его машине в горком комсомола, который был рядом с гостиницей, в деревянном двухэтажном доме.

Мы закончили проверку досрочно, и Саша был не готов отметить радостное событие. Он быстро провел мобилизацию аппарата горкома и в авральном порядке превратил свой кабинет в банкетный зал. Девочки из сектора учета быстро сбегали в магазин и накрыли  стол заседаний под портретом генералиссимуса Брежнева  в кабинете Саши. Скоро мы сняли напряжение рабочих будней, расслабились. Саша, как и обещал, пригласил отметить с нами его успех,  лучших комсомолок  города Приозерска. Мы отлично провели с ними время. Он был прав, самые лучшие комсомолки в мире  живут в Приозерске. Это были очаровательные, милые, ласковые, отзывчивые девушки, они хотели того же чего хотели и мы, единодушие было полное. С ними было легко и весело, мы пили на «брудершафт», целовались, и уже хотели большего, но жалко было комкать вечер, он еще только начинался, и не здесь же под портретом генералиссимуса, который осуждающе смотрел на нас, потому что Овчинников уже забрался к одной из комсомолок рукой в трусики. Она весело смеялась и на его почин ответила встречным движением, держала его член в своих руках и иногда исчезала под импровизированной скатертью, переходящим знаменем ЦК ВЛКСМ: «Победителю конкурса «Умелые руки»». Нам было хорошо! Но мы знали, будет еще лучше. Мы уже решили продолжить вечер, не расставаться и пойти к нам в гостиницу, в гости.

Однако, как это иногда бывает,  в бочку с медом попала ложка дегтя. За Сашей пришла жена, и это нарушило наши планы. Мы с Овчинниковым  как-то были у Саши  дома, его жена милая приветливая молодая женщина, была вся в хлопотах, пришли друзья Саши, он предупредил её об этом заранее, и ей хотелось, чтобы было всё хорошо и понравилось нам. И все же чувствовалось в её стараниях, прежде всего, желание услышать похвалу Саши, угодить ему, и  таким нехитрым способом привлечь его внимание к ней как женщине и жене. Саша был очень занятый человек, она часто оставалась одна и конечно скучала и поэтому ревновала его ко всем, кто отнимал его у неё, особенно женщинам. Саше часто звонили, он подходил к телефону, и она каждый раз спрашивала: — «Саша, кто звонил»? Её очень беспокоили его комсомолки, его активистки, с которыми он проводил очень много времени. Их активность не шла ему на пользу, он приходил после встреч с ними  пьяный, от него пахло духами. Она интересовалась у него: — «Почему»? Её интеллигентную женщину коробили его ответы: — «А ты хотела, чтобы от меня пахло коровьим говном? Увы, — пьяно ухмылялся он, — виноват, собрание проходило не в коровнике, а среди девушек и женщин нашего гастронома, где мужчины только грузчики».

Вот и сейчас женское чутье не подвело её. Саша гулял с комсомолками. И опять с активистками из гастронома. Разрумянившиеся от вина, смеющиеся от любого пустяка, зима, а они легко одеты, открытые платья, возбуждающие наготой мест, которые в подобных учреждениях принято держать закрытыми, вызывающе нескромные, и кажется, такие доступные, и соблазн так велик, она вовремя оказалась здесь, неизвестно чем бы все это закончилось. Ей это не нравилось.

Вся жизнь в Приозерске кипит в центре города. Это одна центральная улица, здесь и находится всё: органы власти, (горком партии и горисполком), которые разместились в одном здании, не подрались, живут мирно и всем хватает места, не то, что в других городах области; здесь же на центральной улице и торговля и учреждения быта, милиция, гостиница, почта, хлебозавод  и немножко в стороне, дом культуры. А за гостиницей горком комсомола и пивной ларек. Зачем поставили? Пива в нем всё равно никогда нет. Наверно, по генеральному плану положено было. Немного поспешили. Дом Саши был в метрах пятистах от горкома комсомола, гостиница от него находилась в двухстах метрах.

Саша в коридоре тихо сказал Овчинникову: — Я скоро вернусь.

— Ты усыпишь жену? – шутливо спросил его Овчинников.

— Нет, у неё курсы домохозяек и она скоро уйдет.

Саша с женой ушли, а мы с девочками оделись и пошли в гостиницу. Саша закрыл горком на амбарный замок.

Жена Саши, оберегая их семейное счастье, самостоятельно овладела агентурной работой. Она знала все места, где Саша мог задержаться со своими комсомолками. Гостиница была таким местом. И если Саша был здесь, администратор обязательно сообщал ей об этом.

В гостинице мы продолжили вечер. Девочки не отставали от нас, и пили наравне с нами. Опьянение нарастало, ощущение вдохновения, легкости, исчезло, я все больше погружался в вату дурмана, а мне этого не хотелось, требовалось изменить ситуацию,  обострить обстановку, возбуждение из другого источника должно было оживить мозг, наверно, это ощущали все. Напиться для того, чтобы забыться?  Нет, это был другой случай. Овчинников первый сделал шаг в правильном направлении. Нашептывая что-то на ухо, очень симпатичной комсомолке они пошли в ванную комнату и уединились там, видимо, надолго, чтобы не мешать мне за это время определиться с выбором, и перейти с одной из оставшихся комсомолок, тоже приятной девочкой, из-за стола  на что-то мягкое и более удобное для других занятий, перестать заниматься словоблудием, что  по причине выпитого, делать становилось всё тяжелее, и трахаться, к чему я сейчас был более расположен, тем более именно это мероприятие было центральным пунктом  программы сегодняшнего вечера, а возможно и ночи.

Я только собрался сменить стол на двуспальную кровать как пришел Саша. Он не нашел Овчинникова и расстроился, но не из-за того что не нашел приятеля, а  потому, что он увел в ванную комнату его любимую комсомолку. Он выпил почти стакан водки, посидел с нами молча, надеясь, что  просто его подружке стало плохо и Овчинников, как настоящий джентльмен, пошел помочь ей, скажем, наклониться, чтобы было удобней,  и  делает всё,  для того чтобы ей стало лучше, и сейчас они выйдут. Я не стал разубеждать его в этом, так как из ванной стали доноситься еле сдерживаемые вопли, наверно, действительно, все было хорошо, оздоровительные процедуры, видимо, уже заканчивались, и Сережа с любимой подружкой секретаря горкома комсомола скоро появится здесь. И все же Овчинникова он не дождался, опять пришла жена и увела его домой, теперь уже совсем. Нам ничего не оставалось делать, как продолжить вечер без него.

Отсутствие «визави» не смутило оставшуюся без партнера комсомолку, и мы славно провели  время. Все вместе в номере мы оставались до утра. Серега-шофер, который появился откуда-то позже, молодой, курчавый, на цыгана похожий, понравился комсомолкам и тоже не остался обделенным  любовью и лаской.

Утром, с похмелья хмурые и как будто чем-то расстроенные, наверно, от  сознания того, что «не повторяется такое никогда», мы разбежались, пообещав, друг другу, встретиться снова, когда приедем в следующий раз. Сами пошли позавтракать в столовую, которая находилась в соседнем доме, а когда вернулись, и проходили мимо администратора, мне показалось, она как-то по-особому посмотрела на нас. Мы вошли к себе в «люкс» и буквально опешили, он был пуст, из него исчезла часть обстановки, отличающая номер от  других, и превращающая его, по мнению администрации гостиницы, в «люкс»: не было ковра, пальмы, унесли трюмо. Полированный стол, который всегда был накрыт скатертью и стоял у стены, поставили в центре номера, скатерть исчезла, и он сверкал полированной крышкою. Я подошел к столу и увидел, что на крышке стола по полировке аршинными буквами были вырезаны инициалы: «С. А.» . Когда Овчинников увидел изувеченный стол, он  на какое-то время онемел. Потом он спросил нас присутствующих в номере:

— Кто это  сделал? Кто? Кто это? Зачем? – повторял он вопрос, надеясь услышать ответ от кого-нибудь из нас ответ. Я и шофер молчали.

Овчинников, растерянный, не зная, что делать, наклонился над столом, как бы любуясь работой «доброжелателя» оказавшего ему такую недобрую услугу, оставив  память о его пребывании в номере «люкс», и тотчас отпрянул, так как в дверь постучали. Он бросился к кровати, хотел взять покрывало и накинуть его на стол, но его не было. Вошла администратор. Она имела гордый и неприступный вид, была возмущена тем, что обнаружила уборщица. Администратор заявила, что ей поручено сказать нам следующее: —  Мы, принимая вас, и предоставив вам лучший в нашей гостинице номер, никак не думали, что он попадет в руки вандалов, которые к тому же устраивают ночные оргии и мешают отдыхать соседям. Мы вынуждены были сообщить о вашем поведении в горком партии. Мы согласовали меры, которые примем в отношении вас. Сообщим о вашем поведении по месту работы и, кроме того, взыщем с вас за испорченный стол его полную стоимость.

Мы стояли и молча переживали случившееся. Отпираться было бессмысленно. Как доказать что это не мы? Ситуация преглупейшая. Администратор, не дожидаясь наших объяснений, повернулась и пошла к выходу: — И, кстати, — выходя из номера, сказала она, — ваше проживание в «люксе» не оплачено до сих пор.

Пришел Саша. Мы сидели и молчали, всё это могло обернуться для нас с Овчинниковым очень плохо. Когда шофёр куда-то вышел  Саша сказал: — Я, думаю, знаю, кто оказал вам такую медвежью услугу. Вспомните ту ночь, когда вы приехали, шофер ходил гулять и у него был охотничий нож. По-моему он болен, псих, но никто не обращает на это внимание, а ему нельзя пить. Милиционер, который дежурил у гостиницы, видел его. Он ходил по городу, как в лесу, держал нож так, словно кабана хотел завалить. Милиционер не задержал его только потому, что видел с вами. Стол он испортил этим ножом. Инициалы на столе его. Ведь он тоже Сергей Александрович? – спросил он Овчинникова.

Я вспомнил той ночью, когда мы приехали, скребущий  звук,  вспомнил сидящего за столом, склонившегося над ним, шофера и сказал об этом Овчинникову.

— Саша, кажется, прав, это он.

— Я ему голову отверну, — сказал Овчинников, — пусть идет извиняется, отмазывает нас, не знаю что хочет делает, но чтобы с нас обвинение сняли.

— Слушай, Сережа, тут не только стол, а и уделанный номер, превращенный в помойку, вчерашняя пьянка, оргия до утра. Испорченный стол это только предлог. Покаяние водителя ничего не даст. Уезжайте, я все улажу. Пусть шофёр съездит на мебельный комбинат и привезет другой стол. Я позвоню, чтобы стол ему отпустили в долг. Потом заплачу.

— И скажи, чтобы заплатили за «люкс», — попросил Сашу Овчинников.

— Хорошо. Только вы уезжайте. Чтобы здесь никого не дразнить. Посидите на даче, отдохните несколько дней, я всё улажу и позвоню егерю, он вам мой привет передаст, тогда спокойно можете возвращаться в Ленинград.

Из «Кореллы» мы уехали в тот же день. Снова в Приозерске мы оказались только летом. Секретарём горкома был уже другой наш товарищ из орготдела обкома ВЛКСМ. В «Корелле» мы опять жили в «люксе». Саша выполнил своё обещание, здесь всё забыли и зла на нас не держали. Я иногда напоминаю Овчинникову тот эпизод в Приозерске, пугаю его, говорю, что тёзка в ту ночь мог кого-нибудь из нас принять за кабана и по ошибке завалить. Ему не смешно. Когда я закончил рассказывать свою историю, то почувствовал, что это  совсем не то чего ожидали и хотели услышать от меня наши эстонки.

Еще в начале  своего рассказа  я  понял, что совершил ошибку. От меня ждали если не рождественской сказки то веселой, забавной истории, небольшой рекламы Приозерска, где присутствовали бы природа, достопримечательности города и интрижка, кого-то из нас, с местной красавицей. Они надеялись, когда приедут в город смогут побродить по тем местам, о которых шла бы речь в моем рассказе, почувствовать бег времени, загрустить или развеселиться, на минуту почувствовав себя свидетелями невыдуманной истории, а я им рассказал довольно неприятный эпизод одной нашей поездки в Приозерск. История, которую я им рассказал, как бывают документы внутреннего пользования, которые не предназначены  для посторонних, не для развлекательного рассказа, ничего интересного для них в ней, конечно, не было. Глупо было пытаться развлечь ею кого-то, особенно молодых девушек. Здесь я рассказал историю нашей рабочей поездки с Овчинниковым без купюр, ничего не приукрашивая, и, естественно, в таком виде  рассказать её девушкам я не мог. Мне пришлось на ходу импровизировать, присочинять, непристойное убирать, и в результате остался, как выражается Солженицин, скучный «субстракт», в нем  фигурировали: псих-шофер, совпадение инициалов, испорченный стол, бегство из гостиницы и Приозерска. Об Овчинникове я постарался рассказать в теплых мажорных тонах. Сделать его привлекательным. Идеальный мужчина. Настоящий  товарищ. Я дезавуировал его вредные привычки, но у него «чесались» руки, без курева он не мог,  попросил у девушек разрешения закурить, задымил как паровоз и уже норовил незаметно приклеить хабарик к ножке или крышке стола, так как пепельницы не было. Когда он пытался куда-нибудь засунуть окурок, я толкал его и делал строгое лицо. Он сразу понимал в чём дело и сопливую размочаленную мерзость зажимал в кулаке, не зная, что с ней делать.

Чем больше я пил, тем больше мне нравилась Эйна. Я не отводил от неё глаз. Когда мы встречались глазами, она смущённо отводила взгляд. Шампанское я практически выпил один, и наверно это было заметно, потому что  Овчинников посмотрел на меня и сказал: — «Козленочком станешь»! Он встал и освободил стул рядом с Эйной. Я пересел на него. Мы больше не играли. Сидели и ничего не делали, о чём-то всё время говорил Овчинников. А я как завороженный смотрел на Эйну. Какая красивая девочка бесконечно, как на испорченной пластинке, повторял я назойливо крутившиеся у меня в голове слова. Её красота привела меня в транс, я не мог ни о чем другом думать, все мысли, как пузырьки от выпитого шампанского, улетучились, осталась одна, самая глупая. Предложить ей погулять? А вдруг не откажет, пойдет, мне так хотелось этого. Жгучее желание быть рядом с ней, остаться, стать ей необходимым, иметь возможность смотреть на неё, охватило меня. Конечно, я был пьян, но здесь не было оптического обмана, вино не увеличивало, оно обостряло мое чувство. Я хотел как-то проявить себя, сказать ей что-нибудь приятное, чтобы она почувствовала, как она мне нравится, но ничего не придумал, сказал, то единственное что у меня было на уме, сказал ей глупый комплимент:

— Эйна, ты мне очень нравишься и ты не представляешь себе какая ты красивая.

Она засмеялась и посмотрела на меня. Но на этот раз своего взгляда не отвела. Я взял её за руку и заглянул в бездонную глубину её глаз.

-Что ты предлагаешь? – спросила она.

-Погулять.

Она посмотрела в окно, а не на часы, сказала: — Уже поздно. Фонари не горят и холодно, — и зябко передернула плечами.

— Тогда я не знаю, что предложить тебе. Танцев здесь нет, музыки тоже, гости развлекаются, кто как может. Пойдем к нам  у нас есть шампанское. Где-то есть конфеты.

— Нет, — отказалась она, — шампанского не хочу, да и тебе, наверно, достаточно, ты и так, по моему, им слишком увлекся. А конфеты? Прибереги к чаю, вместе завтра его пить будем, —  она загадочно улыбнулась и опять посмотрела мне в глаза.

Я вздрогнул, сердце часто, часто застучало в груди: — И Сережа  с Ыйей тоже наверно будут, — добавила она и засмеялась.

Наверно так могло продолжаться долго: вздохи восхищения, молчание, выжатые из себя ничего не значащие слова, хождение вокруг да около самого главного, я хотел её, но не знал, как об этом сказать. «Прагматик» Овчинников взял на себя роль ведущего, мне оставалось следовать в фарватере его действий. Ыйя ушла от стола и сидела на покрытой покрывалом кровати, откинулась к стене, под спину положила подушку. Овчинников сел к ней на кровать, посидел рядом и обнял её.

— Я  знаю, чего ты хочешь, — сказал он. — Тебе хочется остаться с Эйной наедине и смотреть на неё как на живое воплощение неземной красоты, молиться в какой-нибудь угол и благодарить судьбу за подарок и говорить ей любовные глупости.

Он засмеялся: — Что смотришь? Бери  за руку скучающую, от твоих угрюмых взглядов  и нечленораздельного бормотания девушку и веди её к себе в номер пить чай с конфетами. Эйна, сделай ему крепкого чая, чтобы он пришел в норму, а то он от шампанского совсем потерял голову, у него состояние прострации, он не замечет вокруг ничего, смотрит на тебя, как на икону, и сейчас будет объясняться тебе в любви. Спаси нас с Ыйей от этой сцены. Завтра будут другие конфеты, у нас, их много. Он хороший, он сказочник, если ты любишь сказки, то послушай его, рассказывает он интересно, тебе понравится.

Ыйя встала с кровати взяла Эйну за руку и отвела к окну. Овчинников подмигнул мне. Пошептавшись о чем-то, и, видимо, всё, решив для себя, Ыйя вернулась к Овчинникову и сказала ему: — Эйна  решила,  что  мы  с тобой  пойдем  к вам в номер, а они с твоим другом сказочником чай будут пить здесь.

Овчинников все также сидел на кровати. Ыйя, наклонилась к нему, оценивающе   посмотрела на него, погладила по щеке: — «У, небритый, — сказала и добавила, — ну что пойдем»?

Мы остались одни. Боже! Как ждал я этого мгновения. Я стоял рядом с Эйной у окна и держал её за руку. Потом положил ей свои ладони на плечи, хотел обнять, но в эту минуту без стука в номер вошел Овчинников. Он принес конфеты и бутылку шампанского. Всё это поставил на стол, погрозил мне желтым от табака пальцем, и предупредил: — «Много не пей». Повернулся, вышел из номера, и захлопнул за собой дверь.

«Всё», — подумал я. Мы, с Эйной, по-прежнему стояли у окна.

«Погаси свет», — попросила она. В комнате, стало темно, и несколько мгновений я видел, только окно  и её силуэт. Я подошел к ней, обнял её и стал целовать. Какое-то время мы стояли так, наслаждаясь предтечей ожидающего нас блаженства.  «Подожди», — освободилась она  от объятий, отошла к стулу и стала раздеваться. Я расстелил постель и стал раздеваться сам. Эйна уже лежала, я лег рядом, потом  наклонился над ней, передо мной было дивное создание, я поцеловал её в губы, стал целовать её всю, руки, которыми она меня обнимала, шею, грудь, живот, опустился ниже. Мы ничем не укрылись. Как чиста и прекрасна была она. Я чувствовал  огромное желание и нежность, Эйна поцеловала меня в губы, прижала к себе и прошептала: — «Я хочу тебя». Не знаю, сколько времени длилось это счастье. Она была гибкая, как змея и все время находилась в движении. Я устал, когда устала она, лег рядом и молчал. Она тоже успокоилась и тихо лежала ничем не прикрытая.

-Тебе не холодно? — спросил я её.

— Нет, — ответила она.

В окно светила полная луна. Она освещала комнату и нас. Я почему-то вспомнил одно стихотворение Ивана Бунина: — «Я к ней вошел в полночный час. Она спала — луна сияла в её окно, — и одеяла светился спущенный атлас. Она лежала на спине, нагие  раздвоивши груди, — и тихо, как вода  в сосуде, стояла жизнь её во сне».

Я хотел прочитать эти строчки вслух, но передумал.

— О чем ты думаешь? – спросила меня Эйна.

Она повернулась ко мне и обняла  меня.

— О том, как мне было хорошо с тобой и о том, какими должны быть слова, чтобы передать то, что я испытал. Я знаю одно, мне хочется, чтобы эта ночь  никогда не кончилась. И чтобы ты навсегда осталась со мной. Это было так прекрасно! Но я знаю другое, что это невозможно. То, что было между нами всего лишь божественный каприз, волшебный случай и такое никогда не повторяется. Но как любой эгоист, или собственник я не хочу в это верить, я думаю: «Почему это божественное создание, эта богиня не может принадлежать  только мне? Что для этого нужно? Мне хочется крикнуть: «Эйна! Я хочу наслаждаться тобою один. И пусть как сейчас нам светит луна. Луна превращает наше занятие в какое-то волшебное действие, освещает тебя нагую и такую прекрасную. Если бы не было лунного света, в темноте, исчезла бы красота всего происходящего с нами  и вокруг нас. Наши чувства стали бы беднее. Мы бы не видели друг друга. Возбуждение, желание не стало бы меньше, просто луна, как свет рампы придает действию совсем другое настроение и краски. Магия лунного света привносит дополнительную красоту, таинственность, покой и тишину. Лунный свет  превращает тебя в богиню из мрамора.

— Не хочу быть богиней из мрамора, хочу быть живой и настоящей. Мне тоже было хорошо с тобой. Правда. Она поцеловала меня:

— Давай поспим немножко? Ладно? Отдохнем. А утром повторим всё сначала, — предложила она и через минуту уже спала.

Я лежал на спине, слушал, как тихо дышит Эйна во сне, и не заметил, как  уснул сам. Утром я проснулся  раньше её. Я спал на боку у стены, Эйна, безмятежно раскинувшись на спине, досматривала  последние сны. Мы были укрыты одеялом. Она так сладко спала, я не удержался и тихонько поцеловал её в губы. Она проснулась и открыла глаза. Потянувшись, улыбнулась, сказала: — Здравствуй, милый. Что уже утро? Сколько сейчас  времени? Наверно совсем еще рано.

Я встал, часы лежали на столе, посмотрел время. Был седьмой час утра:

— Да, — сказал я Эйне, — еще, пожалуй, рано, ты права, прости, что разбудил, можно ещё долго и сладко спать.

И лег к ней опять. Оперся на локоть и смотрел на неё. Было уже светло. Утро не сделало Эйну хуже, она была без косметики, но выглядела свежей и такой же красивой. Разве что чуть-чуть незнакомой. И я любил её, только еще больше. Это было неумно, по крайней мере. Я отлично всё понимал, и вроде был уже трезв, своего добился, однако рассчитывать на дальнейшее развитие наших отношений не приходилось, слишком далеко, во всех отношениях, была она от меня. Но вопреки всему Эйна как заноза уже сидела в моем сердце. Это было плохо, это было ужасно плохо, я это знал. Я хорошо изучил себя. Я моментально привязываюсь к людям, которые нравятся мне, особенно к женщинам и, конечно, к тем с кем у меня что-то было. Мы провели с Эйной только одну ночь, а я уже хотел от неё чего-то особенного, невозможного, невыполнимого, хотел, чтобы она стала моей, полюбила меня, скучала бы без меня и ждала, если меня долго нет. Мне хотелось приручить её. Это была чистейшей воды фантазия, явно расстроенного ума, но мне так хотелось.

Я думал, что Эйна спит, и тихо сказал вслух: — Эйна, я люблю тебя.

— Не надо, — не  открывая глаз, попросила она.

— Прости меня, я думал ты спишь.

— Нет, я не сплю, — она открыла глаза, — я чувствую себя выспавшейся, — положила мне руку на грудь  и стала гладить её, — и у нас еще столько времени, только не надо мне объясняться в любви, это пустое, если хочешь, поговорим об этом потом.

Откинула одеяло, приникла ко мне, и, глядя мне в глаза, улыбаясь, сказала: — Любовь требует доказательств.

Это была слишком длинная фраза, я больше не мог вынести напряжения неудовлетворенной страсти, и мы как голодные любовники, соскучившиеся от долгого воздержания, бросились друг к другу в объятия. Теперь не луна, а уже восходящее солнце освещало наши извивающиеся, задыхающиеся от любви и объятий тела.

— Я люблю тебя, Эйна, — задыхаясь, повторял я все время.

— И я тебя, — со стоном сладостного изнеможения отвечала она.

Освещенная розовым солнцем, она была прекрасна в экстазе приближающегося оргазма. Разметавшиеся волосы, искаженное сладкой мукой лицо, стоны, напрягшееся, прогнувшееся, навстречу моим движениям, как у кошки тело. В какой-то момент она застыла, прижавшись ко мне так сильно, как будто хотела, чтобы мы слились в единое  целое, превратились в сиамских близнецов, потом вся как-то ослабла, отпустила меня и с вырвавшимся последним, сладостным стоном затихла. Иногда вздрагивая, она постепенно успокоилась. Отдыхала и лежала молча. Потом  повернулась ко мне и спросила:

— Ты доволен? Мне было хорошо с тобой.

Она поцеловала меня и добавила:

— Если б ничто не мешало нам, не существовало непреодолимых препятствий, я была бы свободна, то, наверно, могла полюбить тебя. И мы были бы вместе.

— Нет, — поправил я её — ты сказала, что любишь меня.

— Конечно, когда мы занимались любовью.

— Жаль. Я думал, что ты влюбилась в меня с первого взгляда. Теперь бросишь мужа, уедешь из Пярну, я построю тебе где-нибудь на берегу залива  дом, и мы будем  жить в нем долго и счастливо.

— Размечтался, — вернула меня Эйна к прозе жизни.

— Значит, мне просто повезло, наверно, в первый и последний раз, услышать твое признание в любви.

— Почему? Возможно у нас с тобой всё еще впереди, — засмеялась она.

Я вспомнил, что Эйна сегодня, уже после завтрака, уезжает  в Приозерск, мне стало грустно и как-то не по себе. Это осталось от детства, постоянная боль разлуки, превратившаяся позже во что-то из клиники Фрейда, в один из его «комплексов неполноценности».

Совсем еще пацаном я учился в школе военно-музыкантских воспитанников, такая бурса закрытого типа, из которой редко отпускали домой, в школе говорили: «в увольнение». Мне хотелось как всем детям домашнего тепла и ласки, но дома я бывал редко, только по воскресеньям. Поэтому к  вечеру, когда мне надо было возвращаться в школу, у меня развивалась точно такая же симптоматика, что и сейчас, когда я был с Эйной. Я начинал считать часы до окончания срока увольнения.  Мне страшно хотелось задержать время или даже остановить его. Мне нужна была собственность, альтернатива домашнему счастью, которое я теряю, что-то, что я любил бы так же, как маму и свой дом, какой-то эрзац, вроде «томогучи». Я вспомнил про шампанское.

— Эйна, можно мне выпить шампанского? Ты не прогонишь меня?

— Пей, — сказала она спокойно, — и мне можешь налить.

— Послушай, ты говоришь, что любишь меня. А пьешь шампанское. Его ты любишь больше? Что с тобой?

— Не знаю, Эйна. «Мне грустно потому, что я тебя люблю», — прочитал я ей строчку из стихотворения поэта, испытавшего состояние, в котором я сейчас находился.

— Ладно, разбирайся со своей хандрой, пей своё шампанское и мне принеси тоже. У нас ещё столько времени для любви. Давай любить друг друга. Я хочу тебя. Пройдет твоя грусть.

— Эйна, можно я поеду с тобой  в Приозерск, возьми меня с собой, продли моё счастье, мою любовь, мою радость! Эйна! Пожалуйста!

— Я, думаю, что это возможно. Давай всё решим за завтраком, я поговорю с нашими.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *