ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Часть первая.Эйна|Глава седьмая

Надя была старше Эйны, наверно ей было где-то около тридцати лет. Знать паспортные данные в этом возрасте не обязательно. Она была молодая симпатичная, обаятельная, «сексопильная» женщина. На ней был  служебный темно-синий костюм и кофточка с белым отложным воротничком. Волосы крашеной блондинки, сзади были перехвачены симпатичной цветной резинкой, юбка чуть выше колен и хорошие туфли на каблуках подчеркивали стройность красивых ног. В этом наряде Надя казалась  какой-то официальной, строгой, деловой женщиной, пока не улыбнулась. Улыбка у неё была приятная, на щечках ямочки и румянец молоденькой девушки, как будто она всё время чего-то стыдилась. Её надо было срочно переодеть во что-то другое. Я сказал Наде, что форма делает её похожей на девушку с рекламного плаката Аэрофлота. Она улыбнулась своей мягкой приятной улыбкой и сказала:

— У вас тепло. Я посижу без пиджака, раз тебя так раздражает форма.

Мы с ней сразу перешли на ты. Она сняла пиджак и повесила его  на спинку стула. Присела на него. Я стоял рядом и смотрел на  неё сверху. Кофточка расстегнулась, пуговочки убежали в сторону, и приоткрылась прелестная округлость её грудей.

— Ты посидишь с нами? – спросила её Эйна.

— Конечно, — ответила  Надя, — только недолго. Начинается вечер, народу в гостинице немного, но время самое беспокойное. Надо находиться всё время на месте. Мало ли что.

— Ну, давайте тогда пить чай, не будем спешить, а то все удовольствие от чаепития смажем, — сказала Эйна.

На столе был чай в пакетиках, ресторанный сахар, коробка конфет, «Птичье молоко», по-моему, из наших запасов с Овчинниковым, и какое-то сухое печение.

— А в кондитерском цеху вашего ресторана пирожные не делают? — спросил я Надю.

— У нас нет кондитерского производства. Кондитерская, напротив, там пирожные делают, они, наверно, не понравятся вам. Здесь они идут нарасхват, сегодня к тому же праздник. Я могу позвонить, но вряд  ли у них  уже что-нибудь осталось.

-Ты любишь пирожные? – спросила меня Эйна.

— И даже очень. Особенно фирменные.

— И разбираешься в них?

— Конечно. Я не так давно работал в одной интуристовской гостинице. Какой там, в ресторане, кондитерский цех. Я сам пользовался его продукцией и выполнял просьбы друзей и знакомых. Поэтому кое-что знаю о сладком производстве.

— Что травить душу о том чего нет, давайте пить чай с тем, что стоит на столе, — сказала Надя: — Значит мы коллеги? — спросила она меня.

— Были. Я не люблю вспоминать это время. Всё давно в прошлом. Всё хорошее и плохое там и осталось. Некогда вспоминать, сейчас я занят совсем другими делами.

— Чем если не секрет? — поинтересовалась Надя.

— Секрет. Так, небольшой бизнес у него неплохая перспектива, поскольку со временем мы можем иметь свои представительства в других городах, наша продукция пользуется спросом. Конкуренция пока минимальная.

В первую очередь, я, уже в ближайшее время, собираюсь открыть представительство своей фирмы в Эстонии, но не в столице, а в городе Пярну. Там живут две очаровательные эстонки. Я с ними познакомился только вчера. Теперь мы большие друзья. Приезжая в Пярну по делам, я всегда смогу увидеть милых подруг и, быть может, провести с ними и вечер.

— Это ты сейчас придумал? — не поверила мне Эйна: — Смотри, бизнесмен, не промахнись. Прогоришь у нас со своим бизнесом, останешься без денег, кому ты будешь нужен, кто тебя будет любить?  — насмешливо сказала она; с лукавой улыбкой посмотрела на меня и улыбнулась Наде. Обе засмеялись.

— Да ну, его, сидит, сочиняет, а мы уши развесили, сидим и молчим, как будто язык проглотили и самим рассказать нечего, — в шутку рассердилась Эйна.

— Уже молчу, уже исправился, слушаю только вас, — успокоил я её.

Чайник был небольшой, его с собой принесла Надя, и весь кипяток мы скоро выпили. Поставить ещё? – спросил я. Надя и Эйна отказались. Может быть шампанского? – предложил я, — с конфетами. Фруктами мы, правда, не запаслись.

— Ты пьешь его хорошо и так, пей, я не буду, —  отказалась от моего предложения Эйна.

— Я так хочу шампанского, — сказала Надя, — но я на работе и мне нельзя.

— А ты приходи, когда все улягутся и в гостинице будет тихо, — предложил я Наде.

— А вы что, не собираетесь сегодня спать? Если пригласите, приду, — с какой-то особенной, многозначительной интонацией в голосе произнесла она последние  слова и посмотрела на Эйну.

Эйна сказала: — Мы, наверно, уже скоро пойдем в ресторан. Поужинаем, послушаем музыку, потанцуем. Сейчас подойдут и Ыйя с Сережей. Завтра рано утром мы уезжаем и поэтому, наверно, спать не придется. Мы хотим провести оставшееся время с нашими новыми друзьями. — Она взяла меня за руку и посмотрела мне в глаза, взглядом, в котором я впервые почувствовал чувственное влечение ко мне, и нежность. Так смотрят, когда не только хотят близости, но и любят, или может быть, мне это показалось. — Отоспимся в автобусе, а потом в самолете. Надя! – обратилась к ней Эйна, — Мы вернемся из ресторана и приходи, обязательно приходи. Слышишь?

Эйна подошла к ней и они обнялись.

— А я не помешаю вашему прощанию? – спросила её Надя.

— Нет, — засмеялась Эйна, — мы будем прощаться сразу все вместе. Ты помнишь, как у нас уже однажды так было?

— Конечно, — ответила Надя и улыбнулась, посмотрев на меня.

— Тогда освежим удивительные ощущения прошлого. Ты согласна? —  спросила её Эйна.

— О, кей, согласилась Надя, мне нравится твоё предложение.

— И мне, — сказал я и внимательно посмотрел на Эйну.

И увидел, что стоит  хищная, красивая пантера и загадочно улыбаясь, смотрит на меня.

Мы посидели ещё за чайным столиком, шампанское я открывать не стал. Мы шли в ресторан, и мне надо было сделать передышку, отдохнуть, чтобы начать всё сначала. Правда, я настраивал себя на умеренность. Напиваться сегодня было никак нельзя. Последняя ночь с Эйной. Пришел Овчинников с Ыйей, она привела его на чай, но, увидев, что опоздали, они не расстроились. Овчинников был в настроении, хмурый   вид  исчез, я  понял  они  опять  трахались  с  Ыйей.

— Когда пойдем в ресторан? – спросил он меня.

— Хоть сейчас. Мы ждали только вас, а Наде надо идти на рабочее место. Овчинников отозвал меня в сторону.

— Хорошая девушка, — сказал он о Наде. Ты, выполнил мою просьбу? Говорил с ней? —  спросил меня Овчинников шепотом, наклонив свою голову к моему уху, скривив при этом рот и прикрыв его ладонью.

— Она на работе, ей нельзя, если только завтра.

— Послушай, я же тебя просил, чтобы она дала мне сегодня. Что ты меня кормишь завтраками. Ты с ней говорил? –  повторил он свой вопрос.

— Да, — соврал я.

— И что?

— Я же сказал. Завтра, пожалуйста. Утром она пойдет с дежурства домой, и ты можешь её проводить до дому. Наши эстонки уже уедут, она будет грустить, и ты утешишь её.

— Упустили, — сказал он мне также тихо. Опытный «мент» раскусил мой обман.

— Ты читал Достоевского? – вдруг спросил он меня.
— Посмотри на себя сейчас в зеркало. Ты вылитый идиот из романа Достоевского, я себе его таким представлял. Сегодня смотрел на тебя и думал, кого ты мне так напоминаешь, и вот сейчас понял. Ты, как и он такой же блаженный, любовь тебя сделала дураком. Может тебе на паперти встать, не прозевай момент.  Люди будут думать, что ты чокнутый, подавать будут. Заработок  будет больше нашего.

— Ладно, — оборвал я Овчинникова, — потом разберемся, кто из нас больше чокнутый. Я на тебя не обижаюсь, только потому, что ты пьяный и счастливый, наверно еще одну бутылку шампанского из горла всю выпил, а из интеллигентной семьи, бабушка у тебя сколько языков знает? Сестра тоже эсперантистка. Бабку каждое утро до сих пор мучаешь с похмелья носки не надеть она тебе, уроду, их натягивает. Я ментам, твоим подчиненным, расскажу какой у них командир.

-Только попробуй, посажу на 30 суток по закону о борьбе с пьянством, его никто не отменял.

— Зато страну отменили. Законы СССР не действуют. Ты лучше скажи, где вы были с Ыйей?

— В библиотеке, читали эротику, — он засмеялся: — Ыйя сделала мне такой сладкий минет!

Ыйя, наверно, что-то услышала, по крайней мере, своё имя, спросила: — Сережа, о чем вы там шепчетесь?

— Я ему говорю, что барабанщика зря обидел. Извиняться  придется, деньги платить за испорченную технику.

— Это правда, Сережа? — забеспокоилась Ыйя, вы же ничего не поломали.

Надя тоже захотела вступиться за нас: — Я поговорю с руководителем оркестра, и всё уладим, — сказала она.

— Ладно, я пошутил, — сказал Овчинников, — просто пора идти в ресторан. Все готовы? — спросил он. Все молчали.

— Ну, тогда пошли. Наверно уже пора.

Мы вышли из номера и спустились вниз. Надя пошла к себе, работать.

— Мы договорились? — спросила её Эйна.

— Да, конечно. Ты только  жди меня, я как освобожусь обязательно приду, — ответила ей с улыбкой  Надя.

Мы опять через холл гостиницы прошли в ресторан. Было ещё рано и народа было немного. Мы сели за свободный столик, подальше от оркестра и танцевальной площадки, недалеко от входа в ресторан.

— Как ты хотел, — сказал мне Овчинников, — и у колонны. Я думаю, здесь будет тихо, и мешать нам никто не будет, только бы мы  кому-нибудь не помешали.

Он был  подозрительно заботлив и не то в шутку не то всерьез сказал:

— Если тебя опять будет доставать барабанщик, можешь спрятаться за колонной. А ты сам сегодня не полезешь на сцену? — явно подтрунивая надо мной, спросил он меня.

— Зачем? — ничего не понимая, спросила  его Эйна.

— Ты просто не знаешь, Эйна, иногда, когда у него есть настроение, твой друг поет. Когда-то он пел в детском хоре, солиста из него не получилось, но любовь к песне, музыке, осталась. И как старый полковой конь  несостоявшийся музыкант  теперь вздрагивает при звуках трубы. Когда напьется,  лезет на сцену, у него болезненное  непреодолимое желание, ему хочется петь или играть на трубе. Это его тайная страсть и слабость, проявляется только таким образом. Если ему дают спеть, он счастлив безмерно, какое-то помешательство тогда находит на него, Карузо, не меньше, думает он о себе и долго не может выйти из образа, улыбается всем, ходит гоголем, доволен, и когда пьёт и с ним чокаются, он принимает этот жест, за признание его таланта. В ресторанах города, у него есть знакомые музыканты, и он, иногда, таким образом, отводит душу, вспоминая недопетое в прошлом.

— Я, думаю, сегодня не тот случай, тем более этот сумасшедший барабанщик. Обойдемся без песен, — заступилась за меня Эйна.

— Эйна, — я стал зачем-то оправдываться, — Сережа жалкий  лгунишка, не верь ему. Придумал какую-то чушь обо мне и доволен. Ему нравиться разыгрывать людей. Он радуется как ребёнок, если кто-то поверит в его обман.

—  К чему это? Сережа? — спросила  Эйна.

— Он без этого не может. Это его хобби, подставить кого-нибудь и потом смеяться, — пояснил я ей мотив его поступка.

— Но ты же действительно занимался музыкой, — сказала Эйна, — и любовь к ней, конечно, не испарилась, осталась, она просто не должна проявляться в каких-то неуклюжих действиях, вот, прорываться пьяными выходками. Сережа, наверно, имел в виду, такие поступки. Просто надо стараться  сдерживаться себя в таких ситуациях, — сказала Эйна, — не всё, что было в прошлом,  можно повторить  или вернуть, тем более сделать это хорошо, как получалось когда-то.

— Эйна, конечно, это не забывается, это как первая любовь, она проходит, но след от неё обязательно остается. Я не обижаюсь на Овчинникова, сочиняя небылицы, он иногда, приводит факты, которые действительно имели место в моей жизни. Ложь, замешанная на правде, всегда выглядит убедительно, мой друг это учитывает. И он не придумывает, когда говорит, что меня тянет на сцену. Слыша звуки музыки, мне иногда, бывает, так хочется взять в руки тромбон, у него такой мягкий, чарующий звук, подняться на сцену и сыграть что-то очень хорошее, из прошлого.

— Например? — спросила меня Эйна.

-«Опавшие листья», Шарля Азнавура. Ты знаешь эту мелодию? — спросил я Эйну: — Её прекрасно исполнял  Ив Монтан.
— Нет. Старый и наверно очень грустный шлягер.  Я не люблю такие депрессивные, печальные вещи,  — ответила мне она.
— Эйна, ты меньше слушай Сережу, то, что он плетёт обо мне. Не бойся, со мной всё будет хорошо. Никаких неверных пьяных жестов. Нам нужен приятный, спокойный вечер. Мы пришли отдохнуть. Разве перед тобой сумасшедший? Не беспокойся, на сцену я не полезу. Но если закажу эту мелодию, ты станцуешь её со мной?
— А почему бы и нет? — ответила Эйна. А петь не надо у тебя многое получается лучше.

— Тогда я буду пить, это у меня, слава богу, получается.

— Ты пей, но не забывай, у нас сегодня последний вечер и цель его  совсем другая. Я хочу, чтобы  мы здесь отдохнули, у нас тобой впереди бесконечно длинная ночь, — последние слова Эйна произнесла тихо, наклонившись ко мне.

Она нашла под столом мою руку и слегка сжала её и посмотрела на меня, как будто оценивала добычу, перед тем как её съесть, как тогда, когда показалась мне изящной, красивой пантерой.

В меню не было фирменных блюд, и мы взяли поесть, то, что посоветовал официант. Что будем пить, мы особенно не задумывались. Себе заказали водки, Эйна и Ыйя взяли бутылку какого-то импортного вина. Народ прибывал, и зал постепенно заполнялся, и скоро свободных столиков не осталось. Заиграл оркестр, и стало веселей. К своей радости я увидел, что играет совсем другой состав музыкантов. Обычный состав танцевального оркестра любого кабака. Барабанщика, которого я так  люто возненавидел, не было.

В заполненном зале оркестр стал звучать тише, как-то уютнее, ударник не выделялся, и громил свои барабаны, и бил по тарелкам только когда это было необходимо. Появились танцевальные пары. Оркестр не играл  чего-то сверхмодного, отчего приходят в свинячий восторг тинэйджеры и начинают так дергаться, что, кажется, сейчас оторвутся и руки и ноги и куда-то отлетит голова. Как будто проверяя занятое ими танцевальное пространство на наличие в нем чужих они постоянно протыкают его своими дергающимися руками; и со стороны, кажется, что эти гопники, того и гляди, заденут танцующих рядом, заедут им в глаз или затопчут ногами, которыми бьют об пол в такт с большим барабаном, с силой парового молота.

Эйна, услышав звуки оркестра и увидев танцующие пары, встрепенулась и, зная о нашей несостоятельности по части танцев, стала оглядываться вокруг в поисках партнера и ждать приглашения на танец. Я не стал ждать  появления варягов и решил пригласить её сам. Оркестр играл не очень быструю музыку, под которую можно было делать вид, что танцуешь, передвигать ногами и покачиваться  ей в такт.

— Эйна, —  пригласил я её, — пойдем, потанцуем?

Я встал и поклонился ей, приглашая на танец. Она удивленно посмотрела на меня. Я отодвинул у неё стул, взял её под руку и мы пошли на танцевальную площадку. Я положил ей свою руку на талию и осторожно привлек к себе. Другой рукой я взял её руку и положил себе на грудь. Медленно передвигаясь мелкими шажками, и покачиваясь, в такт мелодии, мы стали с ней танцевать. Танцплощадка освещалась прожекторами с цветными фильтрами. Царил цветной полумрак. Ее лицо было рядом с моим, и я видел её сияющие глаза, мне хотелось коснуться её прелестных губ поцелуем, но сделать этого я не решился.

-Ты так любишь танцевать? – спросил я её.

— Да, очень, — ответила она, — музыка, цвет, ритм, движение, то о чем ты с таким пренебрежением говоришь, моя стихия.

— Ну, Эйна, извини меня. Я же объяснился. Это эпатаж, настроение, зависть. Танцевальное искусство — предмет, о котором я ничего не знаю. Белое пятно в моем воспитании. Я не очень раздражаю тебя своим шарканьем рядом?

— У тебя есть музыкальный слух и чувство ритма, и ты вполне сносно ходишь рядом.

— И даже не наступаю тебе на ноги, ты обратила на это внимание?

— И на это тоже, — сказала Эйна.

— А на что еще? — спросил я её.

— Я, пока, не видела  никого, кто бы умел танцевать. Все танцуют на твоем уровне.

— Видишь как хорошо, что иногда  отсутствие хорошего воспитания, хороших манер у тех, кто пришел сегодня в ресторан отдохнуть, становится критерием общего уровня культуры и, наверно, не только пришедших сюда, но и вообще; нечаянно из гадкого утенка, я боялся, что меня заклюют, я превратился если не в лебедя, то в гуся. Эйна, ты рада моему повышению статуса ресторанного кавалера?  Ты согласна иметь дело с гусем?

— Нет, не согласна. Может быть, из тебя получится хороший гусь, если и дальше  будешь жить, так как  живешь сейчас. Но сегодня тебе превращаться в него еще рано. Тебе в жизни повезло. Случайно или нет, кто-то дал тебе крылья, маленькие,  почти как у гадкого утенка, но они стали расти, крепнуть, кажется, осталось совсем немного, и ты должен был полететь. Так лети, в чем дело, не поздно и сейчас, кто тебе мешает? Овчинников, водка? Попробуй, у тебя все для этого есть. Или тебя уже не тянет в небо и крылья тебе не нужны? Или что-то случилось раньше и я  об этом не знаю? И теперь ты не можешь оторваться от земли, от своих друзей, беспросветной пьяной жизни? «Вдохновенье приходит во время труда», только такое вдохновение плодотворно. А то, что вы ищете на дне стакана, к вдохновению не имеет никакого отношения это не более чем эмоциональная паранойя, с этого не взлетишь. Руки талантливого пианиста, пробежавшие по клавишам рояля и рука с тряпкой, протирающая те же клавиши заставят звучать инструмент по-разному. В первом случае — это вдохновение, во втором — это ты со своим допингом. Мне просто жалко тебя. Ты не веришь в бога, и все же послушай: — «Бог всякому из нас дает вместе с жизнью тот или иной талант и возлагает на нас священный долг не зарывать его в землю. Зачем, почему? Мы этого не знаем. Но мы должны знать, что все в этом непостижимом для нас мире непременно должно иметь какой-то смысл, какое-то высокое божье намерение, направленное к тому, чтобы все в этом мире было хорошо и что усердное исполнение божьего намерения есть всегда наша заслуга перед ним, а посему и радость и гордость». Так  говорит Бунин в своём рассказе «Бернар» о призвании человека.

Ты не должен оставаться втуне. Даже сейчас, когда ты многое растерял, растратил, пропил, в тебе еще осталось что-то, что выделяет тебя из массы серых неинтересных людей. Я рада нашему знакомству, ты мне нравишься, мне хорошо с тобой. Не зарывай в землю хотя бы то, что осталось. Пользуйся  тем, что тебе дано. Может быть, еще взмоешь птицей в поднебесье, и я буду гордиться знакомством с тобой. В одной из песен Эдит Пиаф есть такие слова: «Настанет день и звёзды среди дня заблещут в синем небе для меня. Тогда прощайте серые дожди. И здравствуй жизнь, и счастье впереди!»

Эйна огляделась вокруг и сказала: — Танец кончился, а мы всё стоим. Пойдем на свои места, а то заговорились и забыли где мы.

Мы вернулись на свои места. Недовольный Овчинников спросил: — Что с вами?

— Ничего, просто немного отвлеклись от заданной темы. Перестали слышать музыку.

— На вас смотрел весь ресторан.

— Сейчас начнется паломничество, а мы даже не поели. Пока не поедим мы ни с кем не пойдем, и потом оказывается, и вы можете стать неплохими партнерами. Будем танцевать только с вами, — сказала Эйна.

Она вдруг показалась мне чересчур, оживленной. «С чего бы это»? — подумал я, привыкший во всем видеть какой-то подвох. Естественность проявления  чувств мне казалась подозрительной. Что значит, мы с Овчинниковым не один пуд соли съели вместе. Оказалось, что и он думает также. Он спросил меня:

— О чем вы так долго болтали с Эйной? Отчего она так оживлена. Кажется, ты скоро будешь оленем. Рога тебе точно обеспечены.

— Поживем, увидим, — сказал я ему.

Овчинников, как всегда оказался прав. Конечно, пока мы с ней танцевали, Эйну заметили. Вновь зазвучала музыка и из разных углов ресторана к нашему столику, наперегонки, рванулись несколько кавалеров. Я попытался отбить атаку упреждающим  маневром: — Извините, господа, но мы еще не ели, — предупредил я разбежавшихся кавалеров.

«Господа» постояли, нахмурившись, и ушли. Мы, действительно, не ели. Я предложил: — Эйна, давай сначала поедим: закусим, выпьем, принесут горячее. Ты ведь, наверно, проголодалась, а уж потом пускай бегут кавалеры, и ты будешь танцевать. Вечер еще только начинается, успеешь, еще натанцуешься.

— Я и правда проголодалась, хочу есть и потом я обещала, что буду танцевать только с вами. В зале нет более достойных танцоров. Если кто-то появится, думаю, ты будешь не против того, чтобы я с ним танцевала?

— Спасибо, Эйна за высокую оценку моих способностей и потом я же не какой-нибудь держиморда. Разве можно удержать в неловких руках трепетную лань, которая должна чувствовать себя свободной и быть вольной при выборе партнера.

— Не расстраивайся, мой милый, твоя лань ручная, ты её приручил. Я не собираюсь от тебя убегать. Это правда. Я надеюсь, ты мне веришь?

Мы посмотрели друг на друга, она улыбнулась мне и положила свою руку на мою. Когда «господа» ушли Овчинников пристально, в упор, посмотрел на меня и покачал головой, как бы говоря, я же тебя предупреждал, что так будет. Он налил Эйне и Ыйе в их бокалы вина, мне и себе водки. Мы выпили. И стали есть. И опять пришли кавалеры уже обеих девушек пригласить на танец. Мы опять отказали. Какое-то неясное чувство тревоги зашевелилось во мне. Мне стало как-то не по себе. Я выпил еще, Эйна внимательно посмотрела на меня. Со всех сторон на наш столик пялились нетрезвые кавалеры. Дальше отказывать было бессмысленно. Пока девушки ели, наглеющей публике, с кобелиным азартом в глазах, мы еще какое-то время  могли противостоять. Дальше мог начаться неуправляемый процесс, который ничего хорошего нам не сулил.

Эйна спросила меня: — Тебя что, беспокоит повышенное внимание к нашему столику со стороны окружающей нас публики? Не нравится паломничество застоявшихся кавалеров? Вы не ожидали такого наплыва желающих потанцевать с нами?

— Признаться  нет. И лучше бы было, чтобы этого не было. Как-то спокойнее. Пришли отдыхать, а тут такое.

— Чтобы никто не мешал, надо было заказать ужин в номер и цыган. Они здесь есть? — спросила Ыйя.

— Да. Только не те, которых ты имеешь в виду.  Настоящие, давно вывелись. На станции бегают грязные попрошайки, другие свиней разводят, живут оседло. Табор, песни цыган, это что-то из прошлого.

— Да я просто так, выпила вина и опьянела, несу чушь. Ресторан для того и существует, чтобы можно было куда-то пойти развлечься, послушать музыку, потанцевать, завести новое, приятное, с многообещающей перспективой, знакомство — Ыйя  засмеялась: — Наконец, просто вкусно поесть.

— Нет, мы так и хотели. А что, правильно, и себя показать, и лицом в грязь не ударить, — добавил я к тому, что сказала Ыйя.

Овчинников засмеялся: — Ну, вот теперь, чтобы в неё не попасть придется, наверно, приложить определенные усилия.

— Послушайте, — сказала Эйна, — успокойтесь. Потанцуем и спокойно  уйдем. Никто нам мешать не будет. А будут приставать, встанем и уйдем в гостиницу. Я  Надю попрошу, она дежурного милиционера даст нам в помощь, если это потребуется.

Мы с Овчинниковым  выпили еще, но на душе не стало спокойнее. Эйна сказала мне:

— Пойдем, потанцуем? Играла тихая спокойная музыка. Я встал и пошел с ней. Мы стали танцевать.

— Ты очень напряжен, — сказала она мне, — расслабься, слушай музыку и танцуй и смотри только на меня, а я буду смотреть на тебя, думай о приятном. Я хочу тебя. Очень! Ты мой, и всю ночь сегодня мы будем  вместе. Разве тебе этого мало?

— Эйна! Моя мечта, моя любовь, моя радость! Наверно, для одной ночи  с тобой достаточно. Но моя жизнь несколько длиннее одной ночи, а что дальше, моя хорошая, моя любимая Эйна? Ты можешь ответить мне на этот вопрос?

— Сейчас нет. Еще слишком рано. Если я повторюсь и скажу, что все у нас впереди ты не поверишь, поймешь, что я просто ухожу от ответа. Солнце всходит не сразу и трава зеленеет постепенно, не надо спешить, если чему-то суждено быть, поверь, это обязательно сбудется. Научись верить. Я не просто обмолвилась, сказав, что ты почти приручил меня. Это так. Мне будет тяжело расстаться с тобой. И я боюсь этого. Пойми, ты вторгся в мою устоявшуюся жизнь, расшатываешь её, и я спрашиваю себя, пока не поздно, а мне это надо? И уверенности не чувствую. Вот так, мой милый, давай не будем пока заглядывать далеко. Я с тобой и сейчас мне никто другой не нужен. Давай танцевать. Ты совсем неплохо танцуешь, хорошо понимаешь меня и у тебя уже меньше скованности в движениях,  ты уже пытаешься  импровизировать. Прямо на глазах делаешь успехи.  И это замечательно. Я думаю, — сказала она,  — что это у нас с тобой сегодня не последний танец и твои успехи  к концу вечера будут впечатляющи.

— Я тоже надеюсь на это, — ответил я Эйне, и крепко прижал её к себе за талию, когда мы делали с ней поворот.

— Ты боишься,  что меня могут отобрать у тебя?

— Да, — честно признался я.

— Ну, во-первых, я не игрушка чтобы меня отбирали. Меня надо тоже спросить хочу ли я этого. А, во-вторых, вы с Сережей редко ходите на танцы со своими девушками. И вам кажется, что все хотят отобрать их у вас. И, потом, поверь мне, если я пришла на танцы с тобой, то с кем бы ни танцевала, каких бы заманчивых предложений не получала, я тебя не покину.  Я уже сделала свой выбор.

Танец закончился. Музыка  задержалась на последних нотах коды,  чтобы танцоры успели закончить свои «па». В последний раз печально и нежно вздохнули скрипки, и всё затихло. Я легким поцелуем тронул губы Эйны, взял её под руку и мы пошли к нашему столику.

На наших местах сидели два «качка» в кожаных куртках, оба коротко стриженые, с золотыми бирюльками: у одного на груди большой золотой крест на толстой цепи, грудь нараспашку, у другого на толстой бычьей шее золотая цепь толщиной с  мизинец.  У них шел мирный разговор с Овчинниковым. Когда мы с Эйной  подошли к столику, они встали.

— «Ты всё понял»? — спросили они у Овчинникова.

Тот взял бутылку водки спокойно налил себе рюмку, выпил, взял канапе с красной рыбкой, закусил и продолжал сидеть молча, глядя по обыкновению куда-то в сторону. «Качки», не дождавшись ответа, повернулись и ушли. Пришла оживленная, с кавалером Ыйя, он раскланялся с ней и она села на своё место.   -Что-то случилось? — спросила Эйна, — кто это?
— Мои новые знакомые, — ответил ей Овчинников.
По своему характеру Овчинников не был спокойным, флегматичным человеком. Он был подвижный, общительный, взрывной человек, многое у него зависело от настроения и это не украшало его, а создавало дополнительные трудности при общении с ним. Работа в милиции, ситуации в которые он попадал, научили его быть сдержанным и прятать  свои эмоции подальше. На лице у него появилось выражение безразличия ко всему, а в поведении неторопливость и уравновешенность флегматичного человека. Он взрывался только когда напряженность ситуации переваливала допустимый предел и требовалась эмоциональная разрядка, но, справившись с ситуацией, он брал себя в руки и  на лице появлялось знакомое выражение. Маска, которая, казалось, к нему приросла. Вот и сейчас он продолжал делать вид, что всё в порядке и что разговор с бандитами никаких последствий иметь не будет. Но я видел, поскольку его хорошо знал, что произошло что-то очень серьезное. Его напряжение выдавало хотя бы то, что, закурив папиросу и сделав одну затяжку, уже тянулся за другой. Возле него уже лежало несколько таких папирос. Он начал отвечать невпопад, и вообще отсутствовал. Я чувствовал, что он лихорадочно ищет выход из положения, в которое его, видимо, поставили приходившие бандиты и пока его не находит.
Он спросил меня: — А где Виктор?
— Наверно, в номере у себя, отдыхает.
Опять пришли кавалеры. Они увели Ыйю и Эйну танцевать. Эйна что-то все же почувствовала, уходя, обернулась и с тревогой  посмотрела на нас.

Мы остались за столиком одни. Овчинников спокойно сказал: — У нас времени практически нет. Бандиты, те, что сейчас подходили, были шестерки. Они предложили нам с тобой убираться и не поднимать шума. Тогда дадут возможность уехать и не тронут. Девушек сказали, чтобы мы оставили в ресторане на своих местах. Пускай танцуют. Свою отлучку им чем-нибудь объяснить, сказать, что придете через несколько минут. Чуть помедлив, спросил: — У тебя есть предложения?

В отличие от Овчинникова  я в подобных ситуациях не умею мгновенно мобилизоваться, сразу забыть обо всем другом и думать, как отразить «нападение», как отвести беду, как нейтрализовать ситуацию. Я теряюсь, и какое-то время мне надо, чтобы прийти в себя, перестроиться. Именно в таком положении я находился сейчас, и своим вопросом Овчинников застал меня врасплох. Я стал беспомощно суетиться, руки у меня тряслись, сердце билось как у испуганного кролика, во рту стало сухо, я трясущейся рукой налил себе воды, выпил её, запил рюмкой водки, которая стояла тут же почему-то наполненной. Овчинников мрачно, почти с ненавистью, смотрел на мои телодвижения. Я пытался хоть как-то сосредоточиться  взять себя в руки, и думать о деле, искать выход.

— Сережа, мне ей богу, ничего не приходит в голову, то, что я скажу не выход из положения, но, может быть, как-то поможет оттянуть время.

Овчинников прервал меня:  — Что ты суетишься, как баба, видела бы тебя сейчас Эйна, еще ничего не произошло, а ты уже обосрался, противно смотреть. Если есть что сказать говори, но короче.

— Только не перебивай меня, даже если я по твоему скажу глупость, потерпи, дай мне сосредоточиться и сказать все, что как мне кажется, может нам помочь. Может быть, еще не поздно уйти в гостиницу, попросить помощи у дежурного милиционера. Наконец, наши девушки иностранки, надо попросить позвонить или связаться милиционера с кем-то из ответственных лиц в городской администрации, просить защитить иностранных граждан, предупредить руководителя группы о возможной бандитской акции. Если удастся запереться  с девушками в номере, попросить Надю позвонить в Ленинград, в ГУВД, связаться с дежурным по области, и последнее, может быть, в консульстве Эстонии тоже кто-то есть, пускай помогают.

Овчинников еле дождался конца того, что я ему сейчас сказал. Он сжал кулаки. Схватил  папиросу, хотел закурить, но смял её и отбросил.
— Слушай, — сказал он мне, — я всегда знал, что ты дурак. Зачем, сейчас, ты мне доказываешь это еще раз?
В другой ситуации он разошелся бы и сказал все, что обо мне думает. На этот раз обошлось без вспышки ярости.
— Какой милиционер, какая от него помощь, неужели ты сам не понимаешь, какую херню ты несешь? Они все повязаны общей кровью, все заодно, снюхались с бандитами, служат им, кормятся от них. На 10 литрах бензина в день далеко не уедешь и зарплата на уровне пенсий стариков и старух. Понять их можно, прощать нельзя. Карать надо оборотней, беспощадно карать, как и их покровителей тоже в милицейской форме, различных начальников: отделений, управлений, отделов в системе ГУВД и выше, с самыми большими звездами на погонах, все преступники, все коррупционеры. Взяточничество в системе тотальное. Органы развращенны безнаказанностью, безразличием и беспомощностью верховной власти.
Помнишь, похожий на правду анекдот про Брежнева? Его как-то попросили прибавить зарплату работникам торговли и общепита, уж больно маленькая, докладывают ему. Он аж взвился от негодования. Наивность ходоков его просто сразила: — «Так они ж все воруют! — решил он открыть им глаза: — Минфин при определении фонда заработной платы Министерства торговли не может этого не учитывать, — разъяснил он политику государства по этому вопросу.
В барской Руси крепостных крестьян барин отпускал кормиться на сторону. Вот и сейчас проще закрыть глаза на сращивание правоохранительных органов с криминальными структурами, чем навести порядок в экономике и в целом в стране, чтобы было с чего платить зарплату работникам правоохранительных органов.
Мытарей наплодили, они всех такими налогами обложили, вздохнуть не дают, задушили, а где всё что собрали? В бюджете говорят, аккумулировали. Хер там Жириновского обрезанный, говорят, валяется, а больше ничего нет. Все по карманам, депутаты вонючие, «народные избранники», распихали, на банковские счета за рубежом положили, прирастать процентами, как на политэкономии капитализма  в СССР их учили, мать их так, да не так, а раком. Страну превратили в «олигахическое», буржуазно-криминальное государство.

Нет. В милицию нам ходить не резон. В лучшем случае нас задержат до завтра. Они выполнят любой заказ хозяев, чтобы убрать нас с дороги, или хотя бы нейтрализовать. А девчонки достанутся этим подонкам. Здесь на выезде из города есть часть МВД, спецназ, я знаю командира, встречаемся с ним в Главке. Телефон у меня в записной книжке, в номере. Молодой мужик, не скурвился как другие. Чтит свято: честь,  долг и Родину.  Если на месте, поможет. Попробуй принести книжку, позвоню от Нади, может быть получится. Надо сделать так, чтобы  то о чём  буду говорить, не услышал пригревшийся  в холле милиционер. Если услышит нам крышка.
— Сережа, это не реально. Даже если я успею принести книжку,  не удастся позвонить незаметно.
Овчинников, в бешенстве, еле сдерживая себя, чтобы  не закричать на меня, с угрозой в голосе сказал: — Делай, что я тебе говорю. Принеси записную книжку, она в моей черной сумке.
Я встал и вышел в холл гостиницы. Швейцар и милиционер сидели у входа и о чем-то неспешно беседовали. Надя рассчитывала отъезжающих. Я поднялся по лестнице в номер. Черная сумка была на месте. В ней, как и во всех вещах Овчинникова, царил беспорядок. Воспитание эдакого советского барчука, любимого внука бабушки, свое дело сделали. Без посторонней помощи он обходиться не мог, и  был страшно несобранный человек. «Бабушкин внучок» — иногда  обзывал я его. Старая 80-летняя бабка до сих пор ходила за ним по дому, собирала разбросанные им вещи, наводила порядок в его комнате. «Бабуля, где мои носки»? — кричал он ей, и старая женщина ползала по квартире, искала его носки, которые он куда-то забросил.
Книжки я не нашел. Я поискал её в куртке, в карманах брюк, больше искать было негде, я схватил черную сумку и выбежал в коридор и стал стучать в соседний номер к Виктору. Я нажал на ручку замка, и  дверь открылась, так как была не заперта. Виктор услышал, как я вошел и открыл глаза. Он не спал. У меня не было времени объяснить ему в чем дело, но по моему лицу он догадался, что произошло что-то непредвиденное.
— Виктор, возьми ключи от машины и быстро пошли со мной. У нас неприятности — сказал я ему.
— Я вижу, — Виктор был смышленый мужик, — влетели с вашими эстонками, теперь спасаетесь бегством?
— Не совсем так. Я не знаю, что из этого выйдет, вот тебе сумка Овчинникова в ней должна быть его записная книжка. Попытайся её найти. Возможно, от этого зависит наша жизнь. Стой около администратора. К тебе, если удастся, выйдет Овчинников. Пока все. К машине не выходи, чтобы её раньше времени не обнаружили. Где она?
— Напротив, во дворе отделения милиции. Я с ними договорился. Сигнализации у нас нет, всё надежнее, если она будет там.
Я не знал плакать мне или смеяться. Еще одно препятствие. Что произошло дальше мне в подробностях не известно до сегодняшнего дня.

Я знаю, что Овчинникову удалось самому дозвониться до командира части. И тот помог ему, практически, спас нас. Его бойцы примчались на БТР(е) к ресторану уже через двадцать минут. Помог Овчинникову и постовой милиционер, который сидел в холле гостиницы. Сначала он отказался помочь нам, не смотря на то, что Овчинников представился ему.

— Вы уедете, а я останусь со своим начальством, и буду разбираться с ним. В результате, в лучшем случае, останусь без работы, хорошо, если дело только этим и закончится, — сказал он Овчинникову: — У меня семья, дети. Без приказа я в ваших разборках участвовать не буду.
— Тогда я тебя посажу, — вразумил его Овчинников, — в твоем положении тебе грозит не безработица, а нары. Я думаю объяснять почему, тебе не надо, а бандиты в благодарность за нейтралитет, как нежелательного свидетеля, тебя без лишнего шума шлепнут. Как ни крути, по-твоему, не выходит.

Их разговор прервали бандиты, которые пришли в холл гостиницы блокировать дверь в ресторан, для того, чтобы, когда мы будем выходить с Овчинниковым из ресторана, перехватить нас здесь. У Овчинникова  в сумке были наручники. Записную книжку Виктор отдал ему вместе с сумкой. Овчинников не стал дожидаться, что предпримут бандиты, а заученным движением, как только один из бандитов подошел к нему, уложил его носом в пол и застегнул на запястьях браслеты. Милиционер оказался не робкого десятка, браслеты были и у него, и он умело  повторил  действия  Овчинникова и уложил второго бандита рядом. Его распирала злость, попал как кур в ощип, ему пришлось подчиниться, и  милиционер оторвался на бандите с крестом, приложил того головой пару раз об пол. Кровавая дорожка побежала от носа бандита.

— Суки, — поднимаясь с колена, неизвестно кого, обласкал милиционер.
— Ты покойник, —  пообещал бандит.

Я сидел за столиком один. Эйна и Ыйя ни о чем, не подозревая, продолжали танцевать. Минуты неизвестности были самыми мучительными. Не верилось, что всё закончится хорошо. Ко мне за столик сел Виктор. Он сказал, что Овчинников остался в холле и звонит по телефону. К нам опять подошел всё тот же бандит  «качок» и, обращаясь ко мне,  процедил сквозь зубы:

— Ты, почему ещё здесь? Сваливай. Через пару минут тебя и твоего охранника вынесем за ноги. Но уже тогда церемониться не будем. А где твой друг? — спросил он меня: — Пошёл пописать, — ответил я ему.

Виктор был здоровый мужик и тоже в кожаной куртке, и его принимали здесь и вообще за моего охранника. Я боялся, что «качок» пойдет в холл гостиницы искать Овчинникова в туалете. Но, постояв возле меня, и видимо, все-таки опасаясь, Виктора, который был тоже здесь, сидел рядом со мной, и принимая его всерьез, приставать ко мне больше не стал, повернулся и пошел к выходу из ресторана на улицу. Эйна и Ыйя вернулись за столик. Они удивились, увидев Виктора на месте Овчинникова. Я сказал, что Сережа сейчас придет, а Виктор проспал всё на свете, теперь хочет есть, а свободных мест в ресторане нет, и я  посадил его за наш столик. Официант обещал организовать еще одно место, и если возражений нет, то пока Виктор посидит с нами. Возражений не было.

Минут через двадцать к нам подошел Овчинников, взял стул и подсел к Ыйе. Я вопросительно посмотрел на него, но он молчал и ничего не говорил. Он так хорошо владел собой, что казался совершенно спокойным. Обнял Ыйю и сидел, отключившись, всё ещё находясь там, откуда только что пришел. Пепел от папиросы падал ему на брюки, а он не замечал этого. Напряжение, которое его держало всё последнее время, еще не отпускало его. Меня волновало, чем закончилась история с ультиматумом бандитов и что будет дальше, но сейчас я не решался задать этот вопрос Овчинникову. Эйна опять пошла с кем-то танцевать, уходя, она наклонилась к моему уху и спросила: — «Отчего Сережа такой задумчивый»? Я пожал плечами. Взял бутылку водки и спросил Овчинникова: — «Ты будешь»? Он кивнул головой.
Я стал наливать ему водку в его рюмку. Он остановил мою руку, вылил водку из рюмки в фужер и сказал: — «Сделай полный». Потом взял у меня бутылку и тоже налил мне полный фужер. Чокнулся со мной и сказал:
— Тебя с днем рождения, ты везучий, родился в рубашке. Пей до дна.
Я послушно выпил фужер водки. Теперь появилась уверенность, что беда опять прошла стороной, что всё закончилось хорошо. Я видел, как после выпитой водки напряжение покидает Овчинникова. Он повеселел, встал и когда кавалер вернул ему Ыйю, обнял её, и они пошли танцевать. Когда танец кончился, и все вернулись за стол, Овчинников пришел довольный улыбался, шутил, и было видно, что для него все происшедшее теперь позади. Эйна вернулась за столик и сказала мне, что ей надоели кавалеры, которые пристают к ней и хотят одного, уже почти все пьяные, того и гляди, начнут раздевать прямо на танцплощадке. Она будет танцевать только со мной, и я должен оградить её от этих разгулявшихся жеребцов.
— Он тебя оградит, — насмешливо, сказал ей опьяневший и благодушно настроенный Овчинников: — А со мной ты пойдешь танцевать? Я тихий и приставать к тебе не буду.

— Ты же знаешь с удовольствием. Приглашай, пойду. Разве ты из тех, кто может меня обидеть? — спросила его Эйна.

— Нет, конечно, — заверил он её пьяным голосом.

И предложил: — Давайте закажем всё заново, мне надоело, есть всё холодное.

Эйна сказала: — Ты где-то долго ходил, и всё остыло.

— Грязь разгребал, — сказал он довольный.

— Успешно? – спросила его Эйна.

— А ты спроси у своего друга. Возможно, мы с ним сегодня родились во второй раз.

— Ты что-то скрываешь. Что-то произошло? Мы же ничего не знаем, расскажи нам?

— Ничего особенного. Просто мы выиграли в рулетку.

— Здесь нет рулетки.

— Это я так для образности. Чтобы было более понятно. Шанс выиграть был минимальный. И всё же  удача оказалась в наших руках, судьба улыбнулась нам. Мы выиграли. Наверно это ваша заслуга. В конечном счете, это ваш выигрыш, — обратился Овчинников к девушкам: — Ты видела бандитов, которые подходили ко мне? — спросил он Эйну: — Они предложили нам с ним, — Овчинников показал на меня, — быстро по-тихому исчезнуть и таким образом остаться в живых. А вас оставить здесь, как их добычу. И вот если бы нам чуть-чуть не повезло, конец у этой истории, о которой, вы, Слава Богу, узнаёте от нас, мог быть каким угодно, но, скорее всего, плохим.  Если бы мы проиграли, то вы стали бы призом бандитов: —  Ыйя и ты, Эйна.  Вот почему меня так долго не было.

— А что они хотели от нас? – спросила Ыйя.

— Не знаю, хотели куда-то увезти, машины уже стояли и ожидали вас у выхода из ресторана.

— Но тут же были вы, Виктор, наша группа, милиционер у входа.

— Я, думаю, что операция похищения девушек из ресторана здесь давно и хорошо отработана. Участники её: работники ресторана, бандиты и милиция. В случае удачи все имели свой куш. В нашей ситуации бандитов привлекало то, что девушки эстонки  у них здесь нет родственников, и пока раскрутится маховик розыска, искать их начнут не скоро, все следы похищения можно будет убрать.

Дела более страшные с кровью, насилием, экономические преступления на миллионы долларов остаются нераскрытыми. Их просто некому раскрывать. Органы сыска, следствие прокуратура, целенаправленно уничтожены, массовым бегством от нищеты, опытных специалистов. Ни технических средств, ни зарплаты. Всё это есть у криминалитета. В созданных ими бандах есть всё: подразделения разведки, контразведки, экономического шпионажа и другие, где трудятся бывшие высококласные специалисты из различных силовых ведомств. Бояться им практически некого. То, что сейчас удалось предотвратить преступление большая удача. Органы МВД на боку, завалились, беспомощны и не скоро превратятся в силу способную противостоять преступности. Остались боеспособные подразделения и честные люди, готовые в трудный час поддержать друг друга, но их немного. Если бы  у меня сегодня не было бы такой поддержки, то вряд ли мы сейчас смогли продолжать беззаботно сидеть за столиком и веселиться.

— Официант! — позвал он человека, который нас обслуживал.

Тот, конечно, уже все знал и ужом, не зная чем нам угодить, крутился перед Овчинниковым.

— Шампанского, водки и поесть, а то все остыло, — как приказ, отдал он распоряжение официанту.

Мгновенно нам перестелили свежие скатерти, поменяли приборы и в считанные минуты принесли всё то, что мы заказали. Наш столик обслуживали сразу  несколько человек, они смотрели Овчинникову в рот, ждали его распоряжений и готовы были нестись во весь опор, чтобы выполнить любое его желание. Эйна и Ыйя были в восторге. Сережа стал для всех нас героем дня.

Опять подошел официант, который обслуживал наш столик и застенчиво из-за спины достал коробку с французским коньяком. Он поставил его на стол и сказал: — Руководство нашего ресторана приветствует дорогих гостей и просит принять скромный подарок в память о посещении нашего заведения.

— К чему такая честь и почему в разгар веселья, а не тогда  когда мы входили в ресторан? – спросил Овчинников официанта.

— Не знаю, — сказал официант, — начальству виднее. Тогда вы были просто гости, а теперь уважаемые гости. Видимо что-то произошло за это время, и не без вашего участия. Руководство ресторана высоко ценит ваше присутствие и бутылка коньяка просто знак внимания к дорогим гостям.

— Хорошо, оставь коньяк, — сказал, не поблагодарив его, Овчинников.

Официант открыл шампанское и разлил его в фужеры. Бутылку поставил в ведро со льдом: — Больше ничего не надо? – спросил он и ушел.

Мы выпили за героя дня, подполковника милиции, Овчинникова Сергея Александровича, его храбрость и выдержку проявленные при задержании бандитов, предотвратившего преступление, жертвами которого могли стать наши подруги. Ни Эйна ни Ыйя даже не почувствовали той степени опасности, которой они подвергались. Для  них это было всего лишь приключение, которое благополучно закончилось. Если бы не рассказ Овчинникова  они бы, скорей всего, так ничего и не узнали. Овчинников  был недоволен, что я сказал, где он работает, и назвал его звание.

Он  «раскрывался» только по делу.Только если человек его не слушал, не подчинялся, и дело было дрянь, не избежать столкновения, только тогда аргументом убеждения становилась служба в органах. Он не любил носить форму. Быть инкогнито было практичней. Но чего сейчас было скрывать, то, что стало в ресторане секретом  полишинеля? Я сказал об этом Овчинникову, он промолчал. Виктор поел и ушел. Мы остались за столиком, как и в начале вечера, вчетвером. Эйна сдержала слово и танцевала только с нами. Правда, Овчинников танцевал с ней только один раз. Когда они вернулись, я спросил её: — Как партнер?

-Танцует и очень прилично, — сказала она.

Овчинников, довольный хмыкнул. Мы выпили еще и это для меня, наверно, было уже лишнее. Перед глазами поплыл мягкий цветной туман. Шум голосов и оркестра сливались и убаюкивали, и мне показалось, что я сижу на берегу моря с прекрасной девушкой. Она склонилась ко мне и что-то говорит. Я очнулся. Эйна была рядом, спокойным голосом она говорила мне: — Ты что загрустил? Пойдем, потанцуем, тебе надо шевелиться, а то ты совсем раскис. И больше не пей. Как мы с тобой договаривались, ты помнишь? Я уйду от тебя, если ты не возьмешь себя в руки.

— Эйна, а как же твоя клятва. Прийти и уйти со мной?

Мне никак было не прийти в себя, и усилием воли я пытался, отогнать обволакивающий, пеленающий меня туман. Овчинников сидел напротив, тоже пьяный, но я не видел этого, смотрел на меня в упор, молчал, и я подумал, что он просто не хочет мне помочь. Я хотел, чтобы он что-то сказал Эйне, успокоил её.

-Ты меня слышишь? — спросила она.
— Конечно.
— Так вот послушай. Я клялась тебе, потому что ты мне нравишься, и я хочу быть с тобой, а не пьяному человеку, которому всё равно где и с кем он. Я понимаю твои трудности, но наш договор остается в силе.

Я не знаю, что было, если бы я не пришел в себя, скорее всего, Эйна  от меня бы ушла. Но она хотела достучаться до меня, пробить мою глухоту, потому что просто так уйти от меня, как обещала, она уже не могла. Между нами, действительно, что-то возникло, привязало её ко мне, чувство еще не оформившееся, без названия, не позволяющее бросить меня даже в таком состоянии. Она хотела одного, чтобы я к ней вернулся, кроме того,  просто боялась остаться одна, после всего что случилось. Ей хотелось быть со мной. Эта ночь, она так рассчитывала, что я буду с ней. Она верила, что её слова, её угроза подействуют. Её слова, действительно, дошли до меня, и я расстроился. Я не стал трезвей, вернулось сознание, пришло понимание того, что Эйна уходит, и мне стало больно. Этого я не мог допустить. Эйна увидела, что её слова подействовали на меня.

— Ну вот, видишь, ты оказывается, всё понимаешь, стоило мне тебя немного растормошить, напугать и ты расстроился. Милый, мой! Давай танцевать, хмель, я надеюсь, немного пройдет, тебе станет легче. Пойдем, потанцуем, увидишь, у тебя все получится.

Мы вошли с ней в круг танцующих. Музыка подействовала на меня, разбудила мой спящий мозг, заставила шевелиться. Моё сознание, освобожденное от комплексов зомби своей цивилизации, от запрещающего псевдоморального «Я», отряхнулось и с почти первобытной свежестью, слушало музыку, ритм и отвечало естественно, органично, сливаясь с ними. Это был почти первобытный танец, украшенный, фантазиями моего раскрепощённого сознания. Я танцевал и неплохо, выполнял фигуры, повороты, какие-то «па», чего я никогда не учил, но видел, как танцевали другие. У меня почти всё получалось!

Я кружил Эйну вокруг себя, отпускал её, и она танцевала одна, я шел рядом и, доверяя своей фантазии, плел ногами узоры, импровизировал, был снова с ней, я нежно прижимал её рукой к себе. Танец кончился, и  удивленная, и пораженная, Эйна, с восхищением смотрела на меня. Она ничего не понимала. Я тоже.
— Тебе что, надо было напиться, чтобы я увидела, что ты умеешь танцевать?
— Эйна тебе понравилось?
— Еще бы! Ты танцевал лучше всех.                                                                                                     — Я счастлив.
— Я тем более, — сказала Эйна.
Она положила руки мне на плечи, пригнула мою голову и поцеловала.
— Ты пришел в себя, ты опять в форме? Вот очевидная польза танца. Вот почему я люблю танцевать. Приходишь, иногда, на тренировку, усталая, расстроенная, кажется, ноги не оторвать от пола. А домой уже летишь на крыльях.
Она взяла меня за руку, положила её на талию, и я слегка прижал её к себе. Глядя мне в глаза, она сказала: — Я хочу тебя. Мы долго еще будем сидеть в ресторане?
— Как скажешь. Если хочешь, мы можем уйти.                                                                                      Мы подошли к столику. Овчинников сидел и курил, в другой руке у него была рюмка водки. Ыйя ела мороженое и запивала шампанским. Мы сели на свои места. Овчинников сказал мне: — Ну что, выпьем?
— Нет, — сказал я, — сегодня больше не могу. Мой лимит исчерпан.
— Как хочешь, — спокойно сказал Овчинников и проглотил рюмку водки.
— Сережа, мне что-то надоел кабак, мы с Эйной пойдем, если ты не против нашего исчезновения? А вы оставайтесь, посидите ещё.
Он огляделся вокруг. Или потому что был праздник или здесь так было всегда, однако ресторан продолжал работать. В зале за столиками сидели люди, играл оркестр, а швейцар продолжал впускать с улицы подъезжающих на машинах гостей.
— Нет, — сказал он, — вместе пришли и вместе уйдем. Я чертовски устал. Не смотря на то, что неплохо отдохнули. Сказываются перегрузки. Сколько нервов стоила эта история с задержанием бандитов.
— Ты расскажешь мне, чем всё закончилось? — попросил я его.
— Потом, завтра, — устало сказал Овчинников.                                                                                     Пришел официант. Я попросил его рассчитать нас и пошел с ним к его столику, чтобы закончить расчеты там.
— Включите в счет и коньяк тоже, — напомнил я.
— Не могу, — ответил он.- Это символический знак признательности нашей администрации. Ваш товарищ сегодня спас нас от большой беды.
— И не только вас, — сказал я официанту.
— Да всё цело, гости спокойны, мы продолжаем работать. Если бы спецназ провел операцию по захвату преступников в ресторане мы бы, наверно, долго еще не смогли бы работать. Старший метрдотель хотел лично поблагодарить вашего товарища, но не знает, как он к этому отнесется.
— Почему? — спросил я.
— Не знаю. У него свои соображения по этому поводу.
Моё дело передать коньяк, что я и сделал.                                                                                        — А где директор? Только что появился. Хотите, чтобы я его пригласил?
— Нет, я ничего не хочу. Только рассчитаться.
Я получил счет, посмотрел итог и отдал деньги официанту.
— Спасибо за всё, — поблагодарил он, — поверьте, мы вам очень признательны.
— Оставайтесь, посидите ещё – предложил он.
И  добавил: — Сегодняшнее происшествие могло поставить крест на моей работе.
Он поклонился и ушел.
— Чего ты так долго? – спросил меня Овчинников.
— Застрял из-за коньяка, официант не хотел включать его в счет, — объяснил я ему свою задержку с расчетом.
— Черт с ним, это не взятка, я его заработал. Возьми коньяк с собой.

Мы встали и пошли к выходу. У шторы прикрывающей вход в служебные помещения, стоял молодой мужчина, в дорогом костюме. Он подошёл к Овчинникову в холле гостиницы, и придержал его за локоть. Ыйя отошла в сторону, а мы с Эйной пошли дальше. На лестнице Овчинников  с Ыйей догнал нас. Он  объяснил мне задержку: — Это был директор ресторана, подходил, извинялся за доставленные хлопоты, благодарил за то что спецназ ювелирно выполнил свою работу никто в ресторане не пострадал и самое главное всё цело, всё на своих местах. Приглашал приезжать ещё. Я ему сказал, что вряд ли мы, после сегодняшнего инцидента, с ним встретимся, скорей всего он будет находиться другом месте. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но не смог, наверно, язык проглотил, так и остался, с открытой пастью, стоять на месте.
Овчинников засмеялся.
— «Давай коньяк, — забрал он у меня бутылку, — я его заслужил. А вам с Эйной дальше. Не заблудитесь»? — дурашливо забеспокоился он.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *