ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

КВАРТИРА (повесть)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

(Глава пятая)

0_dcb21_1b444267_MШел 1969 год. Советское руководство укрепляло свои отношения с новым руководством  Чехословакии, которое встало у руля страны, после беспорядков «Пражской весны» и  всячески стимулировало налаживание оживлённых деловых, культурных, спортивных связей между нашими странами. В Ленинграде спорткомитет принимал внушительную делегацию из Чехословакии: спортивную команду ватерполистов, которую сопровождали «болельщики», чиновники высокого уровня. Среди них мэры городов Прага, Брно, Готвальдов, а с ними хвост из аппаратчиков, чиновников помельче, которые помогали своему начальству. Я не помню, чем закончились игры ватерполистов, кто победил, но пока они играли «болельщиков» развлекали по высшему разряду. Команда ватерполистов, тренеры, обслуживающий персонал  жили в гостинице «Дружба», мэра города Праги, городов Брно и Готвальдов с сопровождающими лицами поселили в «Астории». Для них была составлена культурная программа, им показали достопримечательности Ленинграда, пригородные дворцы и парки: свозили в Пушкин и Павловск, в Петергоф, где устроили специально для них праздник фонтанов. Они сплавали на катере командующего военно-морской базой в Кронштадт  и обратно. На базе их накормили макаронами по-флотски, которые они запивали из солдатских кружек доброй водкой. И когда они сошли на пирс, всех немножко штормило. Их хотели провести по Александровскому саду, мимо памятника Петру-I, но в связи с расстройством у многих вестибулярного аппарата посадили в автобус и подвезли прямо к дверям гостиницы. В общем, программа была насыщенная, и  везде, где принимали делегацию, как принято у нас,  приём не обходился без спиртного. Гости, уважая хозяев и русскую традицию, старались не отставать от них, однако не привыкшие к таким космическим нагрузкам  в этом виде соревнования они  уступали гостеприимным хозяевам и часто оказывались в нокауте. К концу визита гости устали и заторопились домой, тем более что все игры были сыграны, спортсменам тоже показали город, они погуляли по городу пешком, прокатились на катере по рекам и каналам и всем остались довольны.
Сначала делегацию хотели отправить в Чехословакию на перекладных: поездом до Москвы и только оттуда рейсовым самолётом до Праги. Но тут вдруг академия гражданской авиации выступила с инициативой доставить делегацию в Чехословакию на своём самолёте прямо из Ленинграда. У академии был свой ТУ-104. В этом внешне альтруистическом порыве, просматривалась корысть высших функционеров из академии. В академии была неплохая команда ватерполистов. В рамках города, и даже страны им уже казалось играть неинтересно, хотелось международного признания. И Борис Владимирович Власов, тренер команды, договорился в спорткомитете, что в будущем году ватерполисты академии слетают в Чехословакию и проведут несколько товарищеских встреч по ватерполу с чехословацкими спортсменами. Но поездка должна была состояться ещё только в следующем году, побывать в Чехословакии сейчас с оказией, которая вдруг появилась, было бы большой удачей, и не воспользоваться ею было бы непростительно. Академия предложила на своём  самолёте  доставить делегацию обратно, на родину, в спорткомитете сказали, что поздно, «поезд ушёл» и они в графике поездок спортсменов за рубеж ничего менять не будут. В академии вспомнили, что у них тренер команды ватерполистов Власов Борис Владимирович — почётный гражданин города Брно.

Как почётный гражданин города, он хорошо знал мэра Брно, уговорил того, а он уже остальных лететь на самолёте из Ленинграда, спецрейсом. «Самолёт академии гражданской авиации, —  объяснил им Власов, — лётчики пилоты высшего класса. Скучно не будет, — пообещал он: — «Мы сядем только один раз в Мукачево, на военном аэродроме, заправимся и дальше через границу в Брно, в Прагу, куда будет нужно». И здесь же решил и самый главный вопрос с переносом срока игр ватерполистов академии в Чехословакии. Это был наверно уникальный случай, даже по нынешним временам, получения виз в течение двух или трёх дней. Конечно, в состав спортивной делегации включили человек десять из руководящего состава академии гражданской авиации. От политотдела Северо-западного управления гражданской авиации  был помощник по комсомолу Петя Почернин.
— Сейчас он работает начальником политодела Северо-западного управления гражданской авиации, — сообщил мне Саша новость, которую я не знал.
— Ну, если увидите его, передавайте привет.
— Я не смогу выполнить вашей просьбы, так как в своём управлении бываю очень редко
— Ну, и ладно, может так оно и к  лучшему. Столько времени прошло. Наверно забыл меня.        А тогда это был молодой живой парень, который говорил с забавным хохлятским «прононсом». Он часто бывал в обкоме комсомола, где я тогда работал.
Почернина я встретил в коридоре Смольного как раз в те дни, когда академия лихорадочно формировала делегацию, которая должна была  сопровождать спортсменов. С ним был Власов, они шли в КМО (Комитет молодёжных организаций), согласовать кандидатуру члена делегации от обкома ВЛКСМ. Петю Почернина я  хорошо знал, так как часто общался с ним, мы подружились, и я не стеснялся обращаться к нему за помощью, когда  надо было кого-то из секретарей обкома комсомола срочно отправить самолётом, скажем в Москву, а билетов на самолёт не было. Помочь мог только он, так как пользовался бронью начальника Северо-западного управления гражданской авиации. Мы решали с ним, и совсем казалось неразрешимые задачи. Отправляли пассажирские самолёты туда, куда они обычно не летают: на Север, на ударные комсомольские стройки с агитбригадами артистов, или отправляли комсомольцев-добровольцев в тайгу строить новые города. Пассажирские самолёты, если была в том нужда, садились со строителями на военные аэродромы.
Мы зашли к председателю КМО (Ленинградского комитета молодежных связей). Почернин предложил ему отправить в Чехословакию вместе со спортивной делегацией кого-нибудь от обкома комсомола. Булах спросил меня: — Ты давно был за границей?
— Вообще не был.
— Ну, вот и лети, — отправил он меня в Чехословакию, не долго размышляя над кандидатурой. Так я тоже стал членом спортивной делегации.

Ту-104  академии гражданской авиации стоял отдельно от других самолётов, где-то на краю лётного поля, наверно, на самой дальней стоянке. Всё было готово к отлёту. Автобус с пассажирами спецрейса подкатил к  ожидающему нас самолёту. У трапа, который уже подогнали к нему, стоял экипаж из лётчиков академии; все лётчики были ассы своего дела и теперь преподавали в академии лётную практику и по-прежнему проводили много времени за штурвалом самолёта.
Все расселись, успокоились, расслабились, и приготовились терпеливо сносить тягостную скуку долгого перелёта: кто-то хотел сократить его и поспать, кто-то стал читать газеты и журналы, а кто-то проводил его в неспешной беседе друг с другом. Все ещё не отошли от ужина в «Астории» и отпивались газированной водой, которую не успевала носить стюардесса. Но постепенно разговоры затихали, журналы стали выпадать из рук, и скоро большинство пассажиров клевало носами. Я подумал, что вот ещё немного и самолёт превратиться в сонное царство. Один Почернин, всё не мог успокоиться. Как заводной, был неугомонен и носился по салону. Тому, кто ещё не спал, начинал что-то рассказывать, раздавался взрыв хохота, который будил задремавших пассажиров, они просыпались, тоже включались в общий разговор, в салоне самолёта становилось веселей. Вряд ли кто-нибудь до конца понимал это чудовищное «эсперанто», на котором общались обе делегации, «бойцы вспоминали минувшие дни», ужин в «Астории», он почему-то вызывал особенно бурное веселье со стороны членов чехословацкой делегации. Почернин ненадолго исчез у стюардессы и спустя какое-то время, впереди стюардесса, а сзади Почернин — выкатили на тележках подносы с рюмками, здесь же на тележках внизу стояли бутылки с коньяком и минеральная вода. Почернин сказал, что они со стюардессой могут только помочь налить по первой рюмке у кого не слушаются руки, а потом все переходят на самообслуживание. Стюардесса ушла и вернулась, теперь она прикатила на тележке подносы с бутербродами: с красной и чёрной икрой и севрюгой горячего копчения. Почти концертный номер Пети Почернина вызвал аплодисменты и взрыв ликования. Дверь в кабину пилотов была не закрыта, открыта настежь и один из пилотов вышел посмотреть чему все так рады. После этого началась не контролируемая пьянка по-русски. И скоро все восстановили утраченное вчера душевное равновесие и были опять полны сил. Всем было весело, но этого казалось мало, хотелось ещё чего-то совсем необычного. Кто-то из чехословацких товарищей пошёл к кабине пилотов и стал уговаривать лётчиков выпить со всеми вместе. Они, естественно, отказывались. Но попытки сломить волю пилотов продолжались на протяжении всего полёта и в какой-то момент они не выдержали этой пытки: всё время наполненной рюмкой  неплохого коньяка. Бояться им было особенно нечего. Они были опытные пилоты и рюмка другая коньяка, они это знали, на полёте не отразится. Люди из академии не были их прямыми начальниками, в основном, это были люди из политотдела, и они почти все были уже на кочерге. В общем, в самолёте был самый настоящий бедлам. Веселье катилось по нарастающей. Один Борис Владимирович Власов не поддавался ни на какие уговоры и был почти трезв, выпил, может быть, рюмку или две коньяка и на этом успокоился. Он думал, как притушить стихию, захлестнувшую самолёт.
Члены обеих делегаций ходили по самолёту, как по квартире. И командир уже просил, чтобы они старались равномерно распределяться по самолёту, не скапливаться в одном месте, не нарушать равновесие летящего лайнера. Почернин пил со всеми, но мухлевал, незаметно для других пропускал рюмку, другую и был лишь слегка пьян. Он подошёл к Власову за советом: — Надо что-то делать, Борис Владимирович.  Пугнуть их что ли? чтобы утихли, а то можем не долететь,  лётчики тоже пьют.
— Петя, — попенял ему Власов, — ты затеял всю эту вакханалию, тебе и решение принимать, как утихомирить всех и перевести наш полёт в плавное глиссандо, скоро будем садиться в Мукачево, все должны сидеть на местах, пристёгнуться ремнями безопасности и спокойно ждать, когда самолёт приземлится.
Почернин  пообещал Власову навести в самолёте порядок. Он пошёл кабину пилотов, там вместе с лётчиками был кто-то из членов чехословацкой делегации. У него была бутылка коньяка. У лётчиков в руках он заметил рюмки с коньяком. Он уговаривал их выпить с ним. И говорил, что хочет посмотреть, как самолёт качает крыльями. Он буквально прилип к лётчикам, выкидывать из кабины его было неудобно. Кто-то из пилотов посадил его в кресло инструктора по полётам, застегнул у него карабин ремня безопасности и командир сказал: «Сейчас покажем».
— Петя, — попросил он Почернина, — посмотри, чтобы в салоне все сидели.
— Нет, погоди, они там все на ногах, не предпринимай ничего, пока их не посадим, а то переломают себе руки и ноги.
Командир сказал Почернину: — Я боюсь, ты их будешь усаживать до самого Мукачево. Мы их сами сейчас утихомирим. Не бойся, сделаем всё как надо, соблюдая все правила  безопасного полёта, — пообещал он Пете.
Тот отнёсся к заявлению командира с недоверием и пошёл в салон,  где со стюардессой сам стал успокаивать и усаживать расшумевшихся гостей. Он не успел выполнить свою задачу,  так как самолёт вдруг слегка накренился в одну сторону, а потом в другую. Веселье в салоне не прерывалось, маневр был выполнен настолько аккуратно, что его просто не заметили. Заметил только гость с бутылкой, который сидел в кресле пилота-инструктора. Он радостно запричитал.
— Ладно, Петя, — пообещал пилот, будем подлетать  к аэродрому, всех успокою. Прокачу на качелях.
— Ну, ты осторожней — предупредил его Почернин
— Сделаю всё, как учили, всё будет в порядке, иди, усаживай людей, мы свою работу выполним. Самолёт сядет без приключений.
По трансляции командир объявил о предстоящей посадке и о том, чтобы все сели по местам и пристегнулись ремнями. Зажглось табло, сообщающее о начале снижения самолёта. Все на минуту утихли. Власов и Почернин пытались объяснить людям, что надо делать, но многие были уже в той кондиции, когда  слово опасность с трудом пробивает себе дорогу к сознанию. То ли усталость взяла своё, то ли до пьяных людей дошло, что им надо делать, но через какое-то время почти все сидели на своих местах, правда, у некоторых в руках ещё были рюмки с коньяком.
И тут командир воздушного корабля показал ещё раз класс пилотирования. Самолёт медленно качнул крыльями, накренился на левое, а потом на правое крыло. Пассажиры, чехословацкая делегация, были в восторге. Они не испугались и просили показать им ещё что-нибудь из высшего пилотажа. Самолёт задрал нос, и все почувствовали, что он стал набирать высоту, потом довольно резко стал снижаться, и так повторилось несколько раз. Этого было достаточно, чтобы успокоить любителей высшего пилотажа. Несколько человек блевали и другим было явно не по себе. Маневр самолёта напоминал езду на машине по Фонтанке через горбатый мост, был такой когда-то в Ленинграде. Потом канал у Витебского вокзала засыпали,  мост стал не нужен, и дорогу сравняли. Лихачи-автомобилисты лишились своего любимого аттракциона.
В салон вышел командир экипажа: «Ещё»? — спросил он всех.
Ему вяло захлопали. Власов сказал лётчику: «Всё. Желающих кататься на твоих качелях больше нет.  Укачало, уже блюют. Можно садиться».
Мы садились в Мукачево уже в сумерках. В окно иллюминатора было видно, что наш самолёт сопровождают два истребителя Миг-25. Они покачивали крыльями и вели наш самолёт на посадочную полосу. Мы сели. В салоне самолёта пока не открылась входная дверь стояла тишина, гости накатались. Летать и пить занятие всё-таки тяжелое».
Едва я закончил свой рассказ, никто не успел ничего ещё сказать, как  к нам зашёл, я определил по лычкам на рукаве мундира, командир экипажа самолёта, на котором мы летели, и с ним ещё один пилот.
— Здесь ещё угощают кофе? — спросил командир, обращаясь к Лизе.
— Да, да, конечно, поспешно ответила она и подала ему чашку свежесваренного кофе.
— Что рассказывают интересного наши пассажиры? Вы, Лиза, так радушно к ним отнеслись, пригласили пить с нами кофе, к тому же они пьют его ещё и с коньяком. Мы редко приглашаем  в служебное помещение гостей, только по необходимости. Сделали исключение и ради чего? — командир, хитро прищурившись, посмотрел на Лизу и засмеялся.
— Вячеслав Анатольевич! Попались интересные люди. Познакомившись с ними, не удержались, пригласили, тем более они оба такие интересные рассказчики, вот, заслушались, но не без вашего же согласия?
— Ладно, ладно это я так к слову, право же не хотел ставить вас в неловкое положение. Извините.
— Вот наш гость увлёк  нас, рассказал интересную историю, участником которой он был, только перед вашим приходом её закончил. Он, оказывается, знает руководство политотдела нашего управления, начальника политотдела, когда-то был с ним близко знаком по прежней совместной работе, — сообщила Лиза о моём знакомстве с Почерниным.
— Саша, шёл бы ты на место, здесь так тесно, — попросил его командир.
— Сейчас. Только задам пару вопросов рассказчику. Я слышал об этой истории когда-то давно. Вы ведь дальше на самолёте не полетели? И через границу,на территорию Чехословакии, вы въехали на автобусе, который оттуда прислали за вами. И вы почти через всю Чехословакию ехали на нём. Так? Вам опять пришлось поменять средство передвижения. Почему? А я знаю. Вы немножко изменили концовку своего рассказа. Конец той лётной истории был совсем другой.
— Раз, Саша, знаете, зачем спрашиваете? Хотите знать, почему я так сделал? Я хотел взять из той истории всего один кусочек, где пассажирский самолёт качает крыльями по просьбе пассажиров, так как Лиза сказала, что этого не может быть. Рассказывать то, что было на самом деле вспоминать о неприятных деталях того полёта в мои планы не входило. Я действительно немного сгладил конец, придал истории с нашим несостоявшимся полётом до Праги более естественный конец. Так как должно было быть, но не получилось.
— Да уж то, что происходило тогда в самолёте и то, что его удалось посадить, верится с трудом, — сказал командир.
— Вот заинтриговали, а я поверила рассказу товарища Валеры, что это был обычный полёт, но в виде исключения, для V.I.P. пассажиров самолёт качал крыльями и командиру, пришлось выполнить не принятые на пассажирских самолётах фигуры пилотажа, а, оказывается, было, что-то ещё и полёт проходил в экстремальных условиях, о чем умолчал рассказчик.
— Нет, в самом полёте не было ничего экстремального, и все трудности у лётчиков возникли в связи с посадкой самолёта, — придерживался я своей версии рассказа.
— Ведь интересно же, Вячеслав Анатольевич, расскажите, что было на самом деле, если это не секрет, — попросила командира Лиза.
— Какой секрет, — прошло столько времени,- сказал командир. Я не слышал, что сейчас рассказал наш гость, но эту историю знаю, потому что хорошо знал командира того экипажа, который должен был довести самолёт до Праги и там его посадить. В Мукачево, на военный аэродром, они должны были  сесть только для дозаправки.
Командир экипажа, Шарапов Николай Иванович, известный в то время на всю страну лётчик. Он налетал в воздухе миллион километров. Это был единственный в стране рекорд подобного рода. Опытный лётчик, летал ещё в войну, имел боевые награды за сбитые самолёты противника. В мирное время стал «воздушным извозчиком», как и мы. Он был асс своего дела и колоссальный, профессиональный опыт, делал его лётчиком, каких в стране у нас было немного. Он внешне чем-то напоминал Чкалова, иногда, казалось, подражает ему. Такой же упрямый, настойчивый в достижении цели, никого и ничего не боялся, у него не существовало авторитетов, он ни перед кем не преклонялся, но и сам не зазнавался, звёздной болезнью не страдал. В общем, был отличный пилот и товарищ. У него была одна маленькая слабость, осталась с войны. Выпивал. Уговорить его выпить было легко. И в том полёте его «сломали», уговорили выпить. Не знаю, сколько выпил он и сколько  остальные члены экипажа, но то, что в Мукачево они не смогли сразу посадить самолёт, говорит только об одном, что трезвых среди них не было. Ту-104 всё время заваливался на нос, и казалось садящийся под таким углом самолёт, обязательно врежется в посадочную полосу. В последний момент, понимая, что самолёт опять не посадить, Шарапов с огромным усилием  поднимал машину, готовую клюнуть землю, снова в воздух. В помощь подняли истребители, но чем они могли помочь? С какой-то попытки Шарапову посадить самолёт удалось.
-Так было? — спросил меня командир.
— Да.  К счастью, как это не дико звучит, многие пассажиры в самолёте были пьяны и не представляли той меры опасности, которой они подвергались. Наверно, продолжали думать, что лётчики их развлекают. Горящие сопла истребителей рядом с самолётом, воспринимались как глаза каких-то чудовищ, летящих рядом. В сумраке приближающегося вечера они казались сказочными валькириями, и эта ирреальной красоты картина ничем не насторожила пассажиров самолёта, они наверно подумали, что это продолжение игры, в которую их пригласил сыграть экипаж.
— И что было потом? — спросила Лиза.
-Ну, а дальше как положено. Экипажу запретили лететь в Прагу. Самолёт вернулся в Ленинград. Шарапов и члены его экипажа стали теперь пассажирами. Потом созданная для расследования летного происшествия специальная комиссия должна была разобраться со всем, сделать соответствующие выводы и передать их, в компетентные органы. Экипаж, скорее всего, судили бы, но Шарапов был депутатом Верховного Совета СССР и закрутившаяся уже было следственная и судебная машина рассыпалась. Все остались целы и невредимы.
Поездка в Чехословакию, я надеюсь, прошла успешно? – так, из вежливости, без всякого интереса, спросил командир.
— В общем, да. Но приключения продолжались, правда, теперь уже на земле. Всё-таки был 1969 год,  и в Чехословакии было неспокойно. Но это уже другая история. Спасибо за гостеприимство. Мы, наверно, пойдём на свои места.
Максимов мне показалось, как и все, слушавший мой рассказ встрепенулся, и включился в тусовочную атмосферу прощания, когда все стали расходиться по своим местам. Уходить не хотелось, однако люди работали, и пить кофе должны были выйти другие члены экипажа, а мы мешались у них под ногами, и стюардессам надо было, наверно, в салон к пассажирам. С вздохом сожаления Максимов обвёл всех глазами,  отдельно улыбнулся Лизе и пожаловался командиру:- Так не хочется от вас уходить, такая приятная компания, возьмите меня в свой экипаж, — попросил он командира, и засмеялся, над тем, что сказал.
— С удовольствием, но, увы, вакантных мест у нас нет. Чаще летайте в Ростов на Дону, будем встречаться, ещё больше подружимся, ваши рассказы станут для нас также необходимы,  как чистый воздух, как родниковая вода, как психологическая разгрузка. В штат мы вас взять не сможем, а вот сделать внештатным членом нашего экипажа это в наших силах.
Максимов потоптался на месте, взял в руки свёрток, который принёс с собой, сказал:
— Что ж это неплохое намерение, но мне хочется его как-то подкрепить, если не письменным договором и не рюмкой коньяка, тогда каким-то памятным подарком, который будет напоминать вам нашу сегодняшнюю встречу, а мне ваше обещание когда-нибудь сделать почётным членом вашего экипажа. Позвольте оставить у вас на борту небольшой подарок, живописную работу одного хорошего художника, о котором сейчас вспомнили. Это позднее признание сделало его сейчас очень модным. Так больше шансов, что вы не забудете нас, если мы с вами больше не полетим. Обратно, домой мы даже не знаем, когда и на чём вернёмся. Но если полетим, то опять только с вами. Стать почётным членам вашего экипажа — достойная цель. Правда, Лиза?  — улыбнулся он только ей: — И меня это греет сильнее коньяка, — засмеялся Максимов: — Принимайте, командир,  подарок.
Максимов развернул свёрток. Я обомлел. Это была работа художника Фёдорова. Он умер ещё до войны и мало кому кроме специалистов-искусствоведов был известен. Его картины были в запасниках Русского музея, в частных руках. Ими до недавнего времени (с коммерческой точки зрения) никто не интересовался, и его картины ничего не стоили. И вдруг сейчас вокруг его творчества, его живописи такой бум. Максимов, как всегда, по приметам, обещающим раскрутку художника,  появился спрос на его работы, вовремя сориентировался и недорого приобрел  несколько работ художника. Картинку вёз, наверно, в качестве взятки. «Совсем обалдел», — подумал я про него. У художника Фёдорова в основном преобладали религиозные мотивы. «Куда интересно лётчики пристроят его Иисуса Христа? Да поймут ли, что они получили в дар, смогут ли оценить его? Снесут в политотдел и вся недолга. Скажут, что мужик в самолёте занимался религиозной пропагандой. Им за бдительность благодарность объявят».
Слава Богу, я ошибался, командир оказался не так прост. Он слышал о Фёдорове и понял, какую вещь он получил в подарок.
Ну, Валерий Дмитриевич. Спасибо за подарок. За что такая милость?
— Я не могу объяснить вам этого. Просто я встретил хороших людей в трудную минуту своей жизни, своим неожиданным гостеприимством вы отогрели меня, и мне захотелось сделать для вас тоже что-то хорошее, необычное, чтобы оно запомнилось вам надолго. Это порыв души, а душа, как известно редко согласовывает свои желания с разумом. Вот и всё. Корысти искать здесь не нужно, — Максимов засмеялся: — Нет. Одно желание у меня есть.  Я, как ребёнок, хочу увидеть, как самолёт качает крыльями. Сегодня так много об этом было сказано. Может быть, теперь с вашей помощью моё желание когда-нибудь осуществится? По крайней мере, появилась надежда. Конечно, я шучу. Хотя в каждой шутке есть доля правды. Лиза, ведь у каждого человека есть мечта. Вы не осуждаете меня за такое невинное желание и не считаете сумасшедшим?
Лиза ничего не ответила Максимову, а лишь загадочно улыбнулась.                                 Мы разошлись по своим местам, предварительно договорившись, что сегодня вечером встретимся где-нибудь вместе и чуть, чуть расслабимся. Я спросил Максимова: «Зачем ты это сделал»?
— Я всё уже объяснил. С тобой разве такого не бывает? Мне действительно хреново. Подобный мазохизм, как сильное болеутоляющее. Коньяк уже не помогает. Хотя давай выпьем. Наливай, но только не для птичек, как это делала Лиза. Поменяй шкалу дозировки алкогольных напитков. Приведи её в соответствие с нашими потребностями.
— Это по сколько?
— Ну, ты же знаешь, наливай, не мучай ни меня, ни себя.
Мы выпили. Максимов по-прежнему сидел и молчал, что на него было непохоже. Он боялся предстоящего, и это чувство было ничем не перебить. Помочь я ему ничем не мог. Спустя какое-то время к нам подошла Лиза.
— Валера, ты не спишь? — спросила она его.
Максимов сидел с закрытыми глазами.
— Нет, а что? Ты хочешь меня пригласить потанцевать? Я боюсь, что сейчас я немного не в форме и могу нечаянно  наступить тебе на ногу. Во мне весу много больше ста килограммов. Если только сегодня вечером? Вдвоём при свечах и никого больше.         — Тебя командир зовёт, —  с загадочным видом позвала она его за собой.                            Максимов встал и пошёл за ней. Они подошли к кабине пилотов, Лиза открыла ключом дверь и пропустила вперед Максимова. Дверь за ними захлопнулась.
Я сидел в кресле и вдруг почувствовал, самолёт слегка накренился сначала на левое крыло, потом на правое, так, что пассажиры сидевшие у противоположных окон оказались ниже меня. Так продолжалось несколько секунд, самолёт выровнялся и полёт продолжился.
Максимов вернулся ко мне, только когда объявили о начале снижения самолёта. Рот у него был до ушей.
— Тебе стало легче? — спросил я его.
— Ага, — бодро ответил он.
— Налей. В бутылке что-нибудь осталось?
Я вылил остатки коньяка, и он выпил.
— Это было так здорово. Прошептал он мне почему-то на ухо. Незабываемое впечатление. Иду учиться в школу лётчиков.
— Не поздновато-ли?
— Вячеслав Анатольевич сказал, что окажет протекцию. Я же не собираюсь летать на реактивных самолётах. Маленькие спортивные самолёты. Надо только сбросить вес, а то никакая протекция не поможет.
Небольшое приятное развлечение вернуло ему форму. Мы сели в Ростове на Дону. Валера был опять совсем здоров, мечтал о Лизе, хандра прошла. Завтра было ещё далеко и  больше не волновало его. В Ростов на Дону мы прилетели под вечер. Мы ещё раз попрощались с экипажем  и окончательно договорились, сегодня непременно посидим в ресторане гостиницы «Ростов-Дон», в которой  мы надеялись поселиться тоже. И разбежались: экипаж по своим делам мы же сели в трамвай и поехали в гостиницу.
Гостиница обычная многоэтажная бетонная коробка вроде нашей «Советской» в Ленинграде, но пошире и значительно ниже. Мест в гостинице, конечно, не было, и мы присели в холле в ожидании наших спасителей, которые обещали нам помощь с размещением. Но дождаться наших новых друзей так и не смогли. К нам стал приставать швейцар и в помощь себе позвал милиционера. Мы ретировались от такого ненавязчивого сервиса и стояли в ожидании помощи возле гостиницы. Сгущались сумерки, скоро стало совсем темно, зажглись фонари, а лётчиков всё не было. Вообще, было ещё не поздно, не было и восьми вечера,  лётчики где-то задержались и явно не по своей воле. Мы решили попробовать разместиться в гостинице сами без помощи новых друзей и Максимов предпринял ещё одну атаку на «неприятеля», швейцара гостиницы, попытался пробиться сквозь его кордон. Тот стоял между стеклянными дверями, своим тучным телом он перегородил вход в гостиницу,  и чтобы войти в неё, надо было снести его. Максимов попытался подвинуть его, но тот, стоял как ждановский шкаф, и сдвинуть его с места, казалось, не могла никакая сила. Швейцар демонстративно перед носом Максимова захлопнул дверь. Максимов изменил тактику и чтобы пробиться к стойке портье, и узнать что-то о наших знакомых был вынужден вступить с неприятелем в мирные переговоры. Когда Максимов предложил швейцару рубль, чтобы войти в гостиницу, получить у администратора необходимую информацию и выйти, швейцар вскипел, как чайник, надулся, и, раздувая,  красные, в синих прожилках щёки, заорал благо его никто не слышал: «Мне советскому офицеру, полковнику, ветерану войны, посметь предложить взятку. Да ты знаешь, что я с тобою за это сделаю»?

Валера сделал испуганное лицо: «Что? Мало? Извини отец, не знал твоего звания. Исправлюсь, добавлю. Только если ты офицер, —  пристыдил он его, — что же ты, торгуешь честью, собираешь мзду, трёшки и пятёрки за вход, стоишь у дверей, как нищий. Для офицера, что покруче места не нашлось?                                                       Максимов показал ему во внутреннем кармане куртки бутылку водки. И явно издеваясь, спросил: — «Ты, наверно, из тех, кто, когда был при погонах, расстреливал, пытал, сучил. Вот дожил до старости, а ничего другого не умеешь. Кто-то из своих  пожалел, поставил кормиться на дверях хлебного места. Бери, сука, бутылку и пропусти нас или я тебе сейчас  набью морду, и милиционер не поможет, не успеет. Видел? Максимов поднёс к носу швейцара свой огромный кулак.-Только пикни мокрое место останется».
Он вырвал из рук швейцара свисток и обменял его у него на свою бутылку водки. Иногда, когда всё на пределе и, кажется, что терять больше нечего, сорваться можно на пустяке, неадекватно среагировать на обиду  и совершить криминальный поступок. Валера был близок к этому, ему повезло, сказанных им слов оказалось достаточно, чтобы швейцар отступил.  Он отошёл от входной двери в сторону, у него побелел нос, он обмяк, прислонился к косяку двери, ему, кажется, нужна была медицинская помощь.
Ликвидировав первое препятствие на своём пути, мы вновь оказались у  стойки портье, и здесь застряли, вторая полоса препятствий, оказалась для нас непроходимой. Максимов всё своё раздражение, и подпирающее его к взрыву чувство негодования по поводу мелких пакостей персонала гостиницы, зажал, спрятал в кулак, и, улыбаясь своей неотразимой улыбкой, обратился к сидевшей за стойкой женщине администратору. Он спросил её: — Вы не могли бы нам помочь? Нам нужен двухместный номер. На одни сутки.
Женщина никак не отреагировала на его слова,  что-то усердно писала. Можно было подумать, что она глухонемая. Максимов решил рассеять это подозрение и аккуратно постучал по стойке пальцем. Оказалось, что, по крайней мере, она слышит. Ничего не говоря, администратор передвинула к нам  по стойке табличку: «Свободных мест нет».
Мягким интеллигентным приятным баритоном Максимов спросил её: — А когда будут?
Не поднимая головы, она сказала: — Не мешайте мне работать, иначе я попрошу милиционера вывести вас из гостиницы.
— Послушайте, причём здесь милиционер? Мы  не сделали ничего противозаконного, не нарушаем общественный порядок. Мы просим разместить нас в гостинице, также как всех других  граждан приезжающих в ваш город, нуждающихся во временном пристанище, где они бы могли привести себя в порядок и отдохнуть.
Администратор за стойкой встала и стала искать глазами кого-то в холле гостинице, видимо, милиционера.
— Не надо с ней связываться — сказал я Максимову, — это сучка, принадлежит какому-нибудь раскормленному партийному борову, он пристроил её к синекуре и трогать её опасно.
— Я схватил Максимова за рукав и потащил из гостиницы прочь.
— Чего бы ты добился, схватившись с этой стервой? — спросил я Максимова, когда мы оказались на улице.
— Ничего.
— И что дальше?
— Не знаю.
На остановке трамвая нам сказали, что по маршруту трамвая будут ещё две гостиницы. Мы сели в первый подошедший трамвай. Окна отсвечивали, и что делается снаружи, видно было плохо. Так мы проехали с полчаса. Вдруг Максимов за окном трамвая что-то увидел. Он дёрнул меня за руку и приказал: «Выходи». Я не понял, что привлекло его внимание в этом месте, где мы вышли, и почему он решил выйти здесь. Было темно и пустынно. Свет разноцветных окон из домов стоящих за деревьями едва пробивался и уже ничего не освещал. Не было ничего похожего на гостиницу. Не было хотя бы освещенного подъезда, стоящих возле машин, не было людей, а ведь было ещё совсем  не поздно. Мы перешли дорогу, и пошли вдоль домов, заборов, деревьев, метров двести обратно в ту сторону, откуда привёз нас трамвай. Какой-то переулок пересёк нам путь. Дальше опять был забор из штакетника, за ним, видимо, детская площадка и тёмный неосвещенный дом. Мы миновали переулок, и пошли вдоль штакетника.
— Мне надоела эта беготня, куда ты идёшь? — поинтересовался я у Максимова: — И я хочу есть. Мы толком целый день ничего не ели.
— Всё, кажется, пришли. Здесь тебе будет и стол, и дом, и место ночлега. Перелезай через забор — скомандовал мне Максимов.
— А вдруг собаки?
— Не  трусь, отобьёмся. Видишь песочницу и фанерный домик возле неё. Это — цель нашего пути.
— Я не кошка и песок мне не нужен, могу пописать во что угодно.
— Дурак, я не за этим тебя веду туда. Представь себе. На эту ночь это наш дом.
— Ты обалдел? Холод-то, какой. Я не могу. И здесь наверняка есть сторож, и он вызовет милицию.
— Тогда мы проведём ночь в тёплой камере. Чем тебе не нравится наша ночлежка? У тебя есть другие предложения?
— Зачем тогда было уезжать от гостиницы. Там милиция нас ждёт с распростёртыми объятиями.
— Ага, для того, чтобы вломить нам за деда-стукача, которого я немножко прижал. Напомнил ему его боевое прошлое. Привыкай к невзгодам. Здесь свежий воздух, в домике переспим, в песок поссышь, а если захочешь погадить,  то, как воспитанный пёс, ты своё дерьмо, чтобы оно не пахло, в этот же  песочек и зароешь. Умыться я тебе на носовой платок, надеюсь, он у тебя есть, капну водочки, и ты протрёшь им свои нетрезвые заспанные глазки.
— Почему это не трезвые? У меня уже давно ни в одном глазу.
— Мы это сейчас поправим. Слава Богу, бухалово у нас осталось.
— Я есть хочу.
— А я с тобой поделюсь корочкой хлеба, так и продержимся до завтра. Не проспать бы самолёт. А то Шолохова зря побеспокоим, он приедет встречать, а мы не прилетим.
— У нас в Вёшки нет даже билетов. Надо было ехать в аэропорт и спать там.
— Трезвая мысль, но пришла она к тебе слишком поздно.
— Почему поздно? Я не намерен здесь околеть. Я иду на трамвай.
— Пойдём попозже и вместе. Разве можно оставлять товарища одного, в беде. Залезай в домик там теплей. Выпьем. Пожалей меня, — сказал мне огромный Максимов: — Я устал, у меня крепкая нервная система, но если ты не прекратишь ныть, она может дать сбой. А в гневе, ты знаешь, я страшен. Ты этого хочешь?
— А где гарантия, что в домике нет дерьма?
— Ну, ты меня достал. Нет такой гарантии. Миноискателя  у меня нет, если хочешь, то, как собачка, натасканная на наркотики, прежде чем сесть, понюхай. Что я тебе ещё могу посоветовать! Полезли. Так мы привлекаем внимание, демаскируем себя на открытой местности.
В домике чем-то воняло. На скамейках был насыпан песок.  «Куличи», «пирожные» из песка для Мальвин остались от «кондитеров», которые где-то крепко спали. Было не повернуться. Максимов мог  надеть на себя этот домик и ходить в нём. Это был одноместный номер, домик явно не был рассчитан для проживания в нём двоих. Я вспомнил, что когда-то давно читал очень популярный тогда роман, он был напечатан в журнале «Иностранная литература». Роман был так живо и достоверно написан, что вполне верилось в тот бред, о котором писал автор, в случае нужды он мог служить и методическим пособием. В романе рассказывалось о добровольной жизни  в большой картонной коробке, на улице, вполне обеспеченного молодого человека. Я сказал об этом Максимову: — Может, плюнем на Вёшки, которые станут для нас отправной точкой нашего решения, и посвятим свою жизнь  существованию полному экстрима. Многие люди, я это чувствую, подспудно стремятся к такой жизни, но боятся  признаться себе в этом желании, которое может поломать привычную, устоявшуюся  жизнь, и поэтому стараются не думать о такой возможности, и не расстраивать себя мечтой о неосуществимом. Если мы примем такое решение, все что нас окружает, то чем мы живем нам станет не нужно, мы покинем этот муравейник для другой жизни и сделаем это здесь в Ростове на Дону, повторим опыт жизни героя романа. Ты будешь носить на себе этот домик он станет для тебя всем, в нём стоя можно даже трахаться и мы не смутим ничью нравственность, не нарушим закона, потому что всё в рамках дозволенного. В конце, концов «мой дом — моя крепость». Ты согласен с моим предложением? Я тоже придумаю что-нибудь для себя, украдём собачью конуру, мне кажется, что можно устроится в ней вполне комфортно. Давай, начнём! Конформизм, мы увязли в нём, боимся высунуть из него ногу, а здесь такая возможность испытать себя в экстремальных условиях жизни.
— Испытаешь себя на лесоповале, — коротко прокомментировал моё предложение Максимов.
— Ну, опять загудел в свою дуду. Нельзя помечтать.
Кое-как мы разместились в домике. Максимов смахнул с лавок «куличи» и «пирожные» и завалился на одну из них. Длина домика не позволяла ему вытянуться во весь рост, и он сидел, подпирая головой  один угол, а ногами другой. Казалось, дом трещит и шатается от его по-медвежьи неуклюжих движений  ещё чуть, чуть и он развалится.
— Ну, ты, медведь потише, не шевелись, не то этот шалаш развалится, и мы не успеем махнуть в нём по рюмке не то, что провести здесь ночь.
— Тогда действуй ты, я доверяю тебе своё имущество. Я только хочу переодеться, бал закончен. Достань ватник и прочее.
— Нет, — позавидовал я товарищу по несчастью, — он, видишь ли, в тепло полезет, а я, как церковная мышь, буду трястись от холода.
— Разрешаю, налей себе двойную порцию, — утешил меня Максимов.
— Это сколько? Мерной посуды у нас нет.
— Поищи получше, остались рюмки единственная память  о Лизе. Лиза! Где ты? Притворно застонал он от надуманного, пьяного  горя, ему так хотелось забыть о реальной опасности, которая ждала его впереди.
— Фу, какая проза! О девушке  напоминают рюмки. Хотя бы заколка для волос или трусики это было бы романтично, нет лучше запах её духов, напоминающий запах засушенного в книжке цветка, который пахнет клопами, он ещё долго бы напоминал тебе о счастье, ведь оно было возможно и так близко. И всегда можно что-нибудь присочинить о краткой, как воробьиная любовь на ветке распустившейся черемухи, интрижке со стюардессой в самолёте и как  апофеоз встречи с ней случка в гальюне  серебристого лайнера на заоблачной высоте. Наверно променяла тебя Лиза на Германа пархатого жида ювелира, лавочника с горбатым носом, плешью и перхотью густо усыпавшей плечи. Помнишь у Пушкина картёжника, что помешался на трёх картах? Или я от усталости что-то путаю. Тот вроде был инженер-интендант.
— Неужели она променяла меня на какого-то неудачника, — опять, придуриваясь, затосковал Максимов: — Я в карты не проигрываю, ты же знаешь, в «дурака» мой коронный номер.
— Картёжник!? Сколько тебе оставить?
— Ты что, собираешься всё выпить? — Максимов с ужасом посмотрел на почти полную бутылку водки, которую я достал из его сумки.
— Не сразу. Буду согревать себя водкой вместо печки. Если останемся здесь. Ведь должен быть какой-то выход, и я его, по-моему, нашёл.
— Здесь, здесь, я никуда не пойду. Тоже устал. Дай хлебну. И отобрал у меня бутылку водки: — Ну, и где же твой выход? – спросил он.
— Завесь своими штанами окно и чем-нибудь дверь, и мы нагреем этот приют убого чухонца своим дыханием, — попросил я Максимова: — Хорошо, что мы с тобой не курим, а то взлетели бы на воздух от концентрации паров алкоголя. Организм не справляется с переработкой такого количества выпитого спиртного часть его, какая жалость, он выделяет в неизменном виде.
-Ты что? — испугался Максимов. — Собираешься здесь ссать?
— Зачем? Разве ты в школе не изучал физиологию человека? Какой, однако же, ты тёмный, а ещё искусствовед. Детишкам завтра повезёт, сэкономят на «Моменте» им хватит того, что мы сегодня надышим. Останется собрать конденсат. Дети теперь пошли грамотные, сплошь Менделеевы, и с этой задачей справятся. И почему говорят, что дрожит, как церковная мышь? А что полевые мышки? Им что не холодно в их норках?
— Я вообще-то знаю, что надо говорить, беден как церковная мышь. Имеется в виду, что украсть в церкви нечего. Люди думают, что в церкви служат одни бессеребренники, почти святые, потому что не воруют, в нашей стране, если человек не ворует, а таких практически нет,то, значит, он святой или дурак. Священники живут только на то, что приносят прихожане. У полевых мышек норки им тепло и запасов съестного у них на год.
— Хорошо бы  и  у нас что-нибудь было.
— Не продолжай развивать эту тему, она болезненна  и бесперспективна — попросил меня Максимов.
— Огромный город, до ночи ещё далеко, где-нибудь обязательно что-нибудь есть, где бы мы нашли и стол и дом. А ты спрятался в какую-то конуру. У тебя все дома? Я то, если у тебя крыша поехала, почему должен страдать? Из товарищеской солидарности?
— Нет, не поэтому, — сказал Максимов, — без меня один ты погибнешь. Ты такой беззащитный, такой доверчивый, такой неприспособленный к существованию в той среде, в которой мы оказались, — стал жалеть меня Максимов и, продолжая ломать комедию, со слезой в голосе приводил доводы, которые держат меня возле него. Самый главный аргумент он произнёс с пафосом, в полный голос, как тост  и при этом бутылку в руках  держал, как пионерский горн или трубу, прикрыв пальцем горлышко, и было не ясно, собирается  Валерик выпить её или сыграть команду «Слушайте все!». Но мне, кажется, это уже было через-чур, потому что его голос гремел далеко за пределами детского сада: — А кто поддерживает твой моральный дух, -орал он, — следит за тем, чтобы ты не скис, кто, не промахнувшись, наливает тебе рюмку водки в темноте, угадывая твоё желание, ориентируясь на твоё биополе, энергию которого я ощущаю даже на расстоянии. Ты только подумал, о том, что неплохо бы повторить, а в твою рюмку уже льётся эта живительная влага, драгоценная жидкость, сейчас она для нас вроде живой воды, поддерживающей наши слабые истощенные силы. Вот почему ты прикован ко мне и никуда от меня не денешься. Называй это как хочешь. Пускай, это будет товарищеская солидарность. Давай выпьем за неё.  Не всё ли равно за что. Важен процесс, а не форма, из которой он поддерживается.
Он проглотил всё, что было по его выражению в форме, в ней было ещё не мало, и пустой бутылкой бутылкой чокнулся с моей пустой рюмкой.
— Вот форма нашего с тобой  существования, — сказал Максимов и выбросил пустую бутылку в окно: — Я верю, — сказал он, — это испытание дано нам свыше, слишком много мы грешили и вот теперь наказаны. И поэтому маемся с тобой по стране, в вонючей конуре грехи отмываем, каемся.
— Пока я вижу каешься и отмываешь грехи только ты один. Выпил бутылку водки, а я страдаю от  жажды,  как в пустыне, и от холода, как тот ямщик, что замерзал в степи, если ты помнишь, из-за отсутствия чуткости у товарища,  который, видимо, оставил его без согревающей жидкости, и водителю кобылы ничего не оставалось делать, как только передавать приветы  жене и детишкам. Не повторяй дурных примеров, —  укорил я Максимова.
-Ты по своей ограниченности несешь отсебятину, искажаешь смысл народного песенного творчества. Товарищ ямщика — его конь, к нему обращается  он с последней просьбой, —  указал Максимов на фактологическую ошибку в моей метафоре.
— Хорошо, но мне кажется, что это не  так существенно. У ямщика могли быть и галлюцинации, он уже был совсем плох. Ты же не хочешь, чтобы и я оказался в его положении? И принял тебя за коня. Но ты же не конь?  Налей согреться, не будь эгоистом.
— Подожди, дай закончить то, что из меня прёт и всё поправим — утешил он меня.
— Надеюсь не блевотина. Ты случаем не перепил?
— Не мешай. Вот, послушай. Влагой, что мы с тобой пьём, чистой как слеза ребенка, снимем с души всю тяжесть греховную, как накипь в самоваре, и сами будем чистыми, как будто только родились. Встанем завтра пораньше, прозрачным,  ещё совсем невинным утром, посмотрим на умытое солнышко и воскликнем, обратив наши взоры вверх, как прозревшие дети, только что увидевшие мир, закричим от радости: «До чего прекрасна жизнь! Етитская сила! Как хорошо кругом! — гремел уже басом Максимов.
— Что ты орёшь на всю округу, — попытался я его урезонить: — Разбудишь всех местных алкашей, которые кинуться сюда, за твоей товарищеской солидарностью, раз ты такой добрый.
— Нет. Кто тебе сказал, что я ищу солидарности с шантрапой? Моя доброта ограничивается только ближними, сейчас это ты, поскольку сидишь от меня и имеющимися запасами спиртного на расстоянии вытянутой руки. А они кончаются. А нам надо продержаться до утра.
— Если ты будешь продолжать трендеть и не дашь мне выпить, то солнечное утро, о котором ты мечтаешь, ты увидишь уже один. Я не вынесу пытки, которую ты мне неизвестно за что устроил и помру. Наливай, —  решительно потребовал я  у Максимова.
— Обслужи себя сам,  — вяло проговорил он.
Я достал из его сумки бутылку и с жадностью отхлебнул из неё большой глоток: — И ты должен ещё утром капнуть мне на платок, разрешаю для  экономии в рот, чтобы я, как ты говоришь, протёр глазки или совершил утренний намаз. Так у чеченцев называется обряд, когда они балдой бьются о камни? Мне каждый раз кажется, что они из камней лбом что-то вышибают, и не только последние мозги, если они у них вообще когда-нибудь были. Ты подобными упражнениями не пробовал заниматься? А вдруг они знают секрет того, как стучать балдой  по камню, чтобы встряхнуть её так, чтобы поймать кайф. Представляешь, как это нам с тобой сейчас пригодилось.
— Нет, мне лоб жаль.
«Эй, дяденьки, вы чего так расшумелись»!? Вдруг где-то рядом с нами раздался детский голос.
— Только этого не хватало. Говорил я тебе, чтобы ты в своём религиозном экстазе каялся тише, — стал я шёпотом  укорять Максимова.
Мы затаились. Там за стенами домика минуты две тоже было тихо. Нам давали время придти в себя. Опять, как на пионерской линейке, раздался чистый звонкий детский голос. Он зазвучал для нас сигналом пионерского горна: «Тревога».
— Мамка сказала, что если вы сейчас из домика не уйдёте, вам будет плохо. Она у меня здесь сторож. Сказала, что приедут милиционеры, она их вызвала, только водку допьют; просили передать, что если не уйдём, так отделают, что мало не покажется.
Простым, ясным, доходчивым языком, нам объяснили, какой нешуточной угрозе мы подвергаемся, если не выполним ультиматума чьей-то мамки.
— Мальчик, — спросил парламентёра Максимов, — а, сколько тебе лет? Иди к нам не бойся, мы хорошие, поговорим. Выработаем условия капитуляции. Вот у меня и конфеты для такого случая приготовлены, — Максимов достал из ватника всю в мусоре полётную карамель.
— А говорил у тебя  закусить ничего нет, — попенял я товарищу.
— Это как видишь «НЗ», вот, пригодилось.
— А вы не дерётесь, дяденьки?
— Нет, нет, мальчик. «Мы мирные люди и наш бронепоезд стоит на запасном пути» — запел он начало известной песни. Переговорщик помог ему, и первую строчку бессмертного произведения они закончили петь вместе.
— Знаю, знаю, мы эту песню учили в школе. И я не мальчик, а девочка, а конфеты у вас, правда, есть?
— Заходи, угостим.
— Нет. Скорее уходите из домика. Я вас у мамки спрячу. Она пьяная лежит, ей не подняться, я за неё дежурю. Но сначала я хочу получить конфеты.
Мы посовали все шмотки, которыми собирались утепляться в сумки и вышли из домика. Максимов стоял на ногах твёрдо, я вроде тоже не шатался. Девочка, видимо, поверила нам, в наши мирные намерения, в темноте рассмотреть нас всё равно она не могла, её лица мы тоже не видели, повернулась, и, не дожидаясь нас, пошла к дому с тёмными окнами. Он стоял  на краю территории детского сада и вход в него был с переулка. Рядом с домом была кочегарка с трубой. Девочка пошла туда и махнула нам рукой. Мы пошли за ней. В кочегарке было темно, тихо, холодно, видно было, что она не работает. Сносного, тёплого пристанища, похоже, здесь не было.
— Где конфеты? — спросила девочка, когда мы подошли к ней, видимо, это был для  неё самый главный аргумент наших мирных намерений и девочка, прежде чем показать нас её мамке, хотела убедиться, что Максимов не троянский конь, которого она ведёт в дом.
Для видимости Максимов порылся в сумке, чертыхнулся: — Где же конфеты? — спросил он самого себя: — Наверно все выпали из сумки по дороге, и не заметил как. Достал замусоленную карамель протянул девочке: — Извини, всё что осталось. Завтра я тебе куплю много конфет, — пообещал он девочке.
— Завтра мне от тебя уже ничего будет не нужно. На пятнадцати сутках кормят плохо и конфет не дают. Ну, я пошла, вы обманули меня. Скорее уходите, если хотите остаться целыми или ждите ментов. Сейчас приедут, заберут. Участок недалеко. Лупят ужас как, сама видела. Батьку так отделали, что на одно ухо оглох.
— А где он?
— Сидит. Определили на пятнадцать суток. А тут без него котёл полетел. Видишь, кочегарка не работает, чуть на воздух не взлетела. Теперь, наверно, выпустят. Будет котёл чинить. Мать топить не умеет, ну и не справилась, всё переживает и сейчас лежит пьяная. Денег нет, есть-то что-то надо, квалификацию ей пришлась сменить, теперь по другой специальности трудится.
— Слышишь, девочка, — попросил её Максимов, — ты помоги нам, а мы тебе денег дадим.
— Правда?
— Честное пионерское.
— Девочка засмеялась.
— Тоже мне пионер, всем ребятам пример. Тебе дед помирать пора. Какой из тебя пионер?
— Пионер — это не обязательно возраст, — стал объяснять девочке Максимов значение слова. Пионер — это значит во всём первый, ну, если не во всём, то что-то он должен уметь делать лучше всех и потом это особенное состояние души, которое, как правило, бывает только в твоём возрасте. Счастливый возраст, когда всё кажется прекрасным, удивительным, когда жизнь полна чудес и каждый день ты открываешь для себя что-то новое. Если человек в моём возрасте не потерял интерес к жизни и ему тоже ещё многое интересно, значит, он молод душой, а ты говоришь, что мне пора на свалку. Неправда, я так мало знаю о жизни, так мало успел и впереди у меня не меньше открытий, чем у тебя, вот так, моя девочка.
— Какой ты смешной и, наверно, добрый. Только сейчас заливать не время. Идите в дом, так и быть пущу, но денег за ночлег возьму с вас много.
— Сколько?
—  25 рублей. Не меньше. Мать надо похмелить, на еду, конфет себе куплю и куклу Дашу. Давно хотела.
— Мы согласны, хотя на куклу Дашу можно было бы попросить  и у других.
— У пионервожатого? Да?
— Нет, почему?
— Потому что те, что к матери ходят, она их за пятёрку обслуживает, больше не дают, как раз  на бутылку и  какие-то крохи на еду остаются. А ты говоришь купить куклу. На деньги мамкиных ухажёров не очень-то разгуляешься.
— У тебя в школе по арифметике пятёрка?
— Двойка. Кончай базар. Если согласен, давай деньги и пойдём, а то сейчас в милицию загребут.
В помещении было чуть теплее, чем на улице. Стоял специфический запах. Пахло угольной пылью, каким-то машинным маслом и ещё чем-то. Кругом был рассыпан уголь. Девочка привела нас в какую-то каморку. На детской кровати укрытый рваным ватным одеялом кто-то спал. Когда мы вошли, одеяло зашевелилось, из-под него высунулась растрёпанная голова. Рука чиркнула спичкой и зажгла свечку, которая стояла на табурете у изголовья.
— Привела? — спросил хриплый женский голос.
— Да, привела.
— Денег дали?
— Дали.
— Сколько?
— Не скажу, а то все пропьёшь.
— Вот дрянь. Купи бутылку и в участок, в милицию, позвони. Дай отбой.
— Хозяйка, на что присесть? И где гостиничный номер с удобствами? — привлёк к себе внимание сторожа Максимов, начальственным тоном потребовав несуществующее. Женщина продолжала лежать и даже в связи с нашим появлением не переменила позы.
— Скажи спасибо, что есть.
— Я дал денег и рассчитывал, что здесь есть всё для достойного отдыха.
Хозяйка хрипло засмеялась, откашлявшись, предложила Максимову: — Что же если я должна, то готова достойно обслужить гостя. Ты имел в виду отдых со мной? Обещания надо выполнять. Ложись, отдохнём, побалуемся. Я хорошо обслужу, но это за отдельную плату.
— Грабёж! — делано возмутился Максимов.
— Может, пойдём? — спросил я его: — Ты что, не видишь? Здесь же ничего нет. Где мы будем спать? Вдвоём с этой блядью, которая вдобавок ещё ограбила нас, запугав мифической милицией?
— Как ты сказал? Блядь, мифическая милиция? Ограбила? — рассвирепело чучело под одеялом.
— Вот, паразит!  Ладно. Ты скоро пожалеешь о том, что сказал. Когда умоешься кровавыми слезами тогда поймёшь: что если человек пьян, оттого что попал в дерьмо, из которого не выбраться,  и у него ничего нет, а надо на что-то  кормить дочь, и чтобы выжить, перед каждым подонком, вроде тебя, раздвигаешь ноги, это ещё не повод оскорблять и говорить  обо мне, что я такая, сякая, что ограбила, что вру.  Дочка! Отдай деньги. Пускай идут куда хотят. А ну пошли отсюда! Я вас не приглашала. Хотела помочь. Я блядь. Уходите, — уже спокойным тоном сказала она. Не уйдёте, пожалеете об этом, запомните меня надолго — повторила она угрозу: Погасив свечу, опять с головой накрылась одеялом и затихла.
— Эй, так не пойдёт, мамаша, ну мало ли, что скажет глупый человек. Максимов достал из сумки бутылку водки и поставил её на табурет, зажег новую свечу, лежавшую рядом с коробком спичек.
— Девочка, как тебя зовут?
— Зовуткой. Ты слышал, что сказала мать?
— Мы сейчас всё уладим. Вот водочка, посуда надеюсь, найдётся да у нас и своя есть. Мамаша, — пошевелил он одеяло, давай выпьем, вставай, не дуйся, будем лучше дружить. Мы нуждаемся в вашей помощи и без неё не обойтись. Вот, тоже попали в беду. Должны были ночевать в гостинице, а оказались у вас. Где-то что-то не сложилось. Ты же сама знаешь, жизнь это шлагбаум. Только почему-то чёрных полос больше. Да, сегодня мы все в жопе и из-за этого бросаться друг на друга не стоит, пусть лучше кто-то не порадуется, кому очень этого хотелось, не получится, мы будем выше этого и превратим наши невзгоды в маленькую радость, пусть это будет стакан и бутылка водки, но они принесут в наши измученные сердца хорошее настроение, свет и умиротворение, так нам всем сегодня необходимые. Нам должно стать хорошо. Ну, договорились не дуться? Друг друга надо прощать. Человек устал нервы на пределе вот, и вырвалось, простим его за это. И вообще первое впечатление всегда обманчиво. Вот сейчас выпьем, и увидишь, какие мы хорошие, добрые и весёлые люди.
Голова хозяйки снова высунулась из-под одеяла. При свете свечи она пыталась рассмотреть незваного гостя.
— Быть мне блядью вечно, если бы простила, но уж больно сладко поешь и водку к носу подносишь. Хорошо, я тоже человек и поэтому всё могу понять и зла не держу. Дочка, отбой. У вас пожрать что-нибудь есть?
— Были бы очень признательны. У нас ничего, —  признался Максимов.
— Сейчас что-нибудь сообразим, — пообещала нам хозяйка, подобрев после слов Максимова: — Маша, — обратилась она к дочке, — сходи, принеси нам чего-нибудь поесть и не забудь позвонить.
— Ну, мамка, какая ты добрая. Другая бы вовек не простила. А она кормить их ещё собирается.
— Не сердись, Маша, и на мать тоже не сердись. Так жизнь устроена. На зло нельзя отвечать злом, тем более человек сам в беде. И повинился.
Ты, хрен, — накинулась она на Максимова, какая я тебе мамаша. Я моложе тебя. Здесь темно и я не форме, — рассмеялась она.
— Дурак, — тихо на ухо сказал мне Максимов: — Пей и молчи. Увидишь всё будет лучше, чем то, на что мы могли рассчитывать.
— Маша ушла. Хозяйка сказала, что её зовут Софа, вылезла из-под одеяла, встала с кровати и притащила пару ломаных стульев. После бутылки Максимова, которую мы выпили с Софой, она стала считать нас своими друзьями, посочувствовала нашему горю.
— Переспите в спальном корпусе. Там не топится, но на кроватях лежат матрацы ими же и прикроетесь. Будет тепло, как под периной.
Маша принесла хлеб, какие-то консервы, водку и мы сделали ещё один заход. Стало тепло и без матрацев. Обстановка стала напоминать роскошный ресторан для снобов, любителей особой, острой эстетики, когда ищешь что-то из ряда вон выходящее, вроде нашего ужина при свечах с прекрасной дамой. Дама ещё раз предложила свои услуги, но уже без дополнительной оплаты, но мы вежливо отказались.
Нас разбудила Маша. Она объяснила, как добраться до аэропорта. Мы кое-как привели себя в порядок. Умылись, у Маши нашлось чистое полотенце и мыло. Её мать спала, и девочка проводила нас до трамвая. Максимов дал ей денег.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *