ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

КВАРТИРА (повесть)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

(глава третья)

0_dcb21_1b444267_MЯ вышел из больницы. Была весна, пригревало солнышко и, несмотря на то, что мне пока ничего не светило, на душе было радостно, хорошо, как всегда в солнечный день весной. Я поехал в Смольный, хотел зайти к Череватенко, его на месте не было, зашёл в соседнюю комнату, где сидели его сотрудники, молодые ребята. Я поздоровался с ними. Овчинников, которого я уже знал, приветствовал меня: — А, начальник, уже выздоровел? Так я узнал, что Володя Череватенко взял меня к себе, в управление делами, уговорил, (это был один из его многочисленных талантов) Колякина, первого секретаря обкома комсомола, согласиться с моей кандидатурой. Сказал, что без меня ему никак не обойтись, ещё не все вопросы по Дворцу молодёжи улажены, впереди ревизия ЦК ВЛКСМ, будут проверять и строительство Дворца молодёжи, правильность расходования средств на его строительство, в общем, я нужен, и решением секретариата Череватенко утвердил меня в должности заведующего сектором управления делами обкома ВЛКСМ. Я перешёл дорогу Овчинникову, он стал моим подчинённым. Это не слишком обрадовало его. Он думал, что это уже его место, но расстраиваться по этому поводу не стал. Сорок рублей разницы в окладах заведующего сектором и его погоды не делали. Иерархии подчиненности в обкоме комсомола он не придерживался. Вёл себя независимо, если ему что-нибудь не нравилось, не смотря на должность того, кто пришёл к нему с какой-нибудь просьбой, мог отшить любого. Сережа прятал своё едва прикрытое хамство, свою «независимость», и становился паинькой только если к нему обращались секретари обкома комсомола, с которыми нельзя было не считаться. И потом, скажем, Валя Маскаленко, новый секретарь обкома комсомола, председатель детской областной и городской пионерской организации, молодая, симпатичная, обаятельная, умная женщина, настоящий вожак Ленинградской пионерии; он выполнял её просьбы с особым удовольствием и не просто как подчиненный, но и как хорошо воспитанный галантный мужчина, он был большой любитель молодых симпатичных женщин. Появление Маскаленко отметил и Григорий Васильевич Романов. По сравнению со своими предшественницами, засушенными старыми девами, в ней чувствовалась истая женщина. Она любила хорошо одеваться, косметику, ей нравилось внимание мужчин. От их лести расцветала, её щёки румянились, как у барышни на выданье. Череватенко, у него было чрезвычайно развито чутьё на конъюнктуру, что-то почувствовал и сразу стал виться вокруг неё. Ну и конечно, как и всем остальным, наверно, она не могла не нравиться и ему тоже.
— Хочешь? — достав из стола бутылку водки, предложил мне Овчинников.
— А, что уже пора? — спросил я его?
— Это у кого какой режим дня, — видимо, оправдывая своё предложение выпить, пояснил он мне ситуацию: — По соседству пьют с утра. Рядом был кабинет заместителя Череватенко. Каданцев только что перешёл на работу в обком партии, в управление делами, стал заведующим сектором обслуживания зарубежных делегаций. Его кабинет был пока свободен. Мы с Овчинниковым и ещё двумя моими новыми подчиненными переместились туда. В кабинете на широком, низком, по колено, подоконнике сидели двое. Между ними стояла литровая бутылка водки. Входящим в кабинет её не было видно. Окно загораживала приставка стола для заседаний. Разговор между сидящими был уже на уровне: «Ты меня уважаешь»? Один из сидящих на подоконнике, Слава Жуков, увидев в руках Овчинникова бутылку водки, спросил его: — «Зачем? У нас ещё есть. Присоединяйтесь». Стаканы, как всегда, в Смольном были из тонкого стекла. Стоял графин с водой и полоскательница. В общем, кабинет для работы был готов, укомплектован всем необходимым.
— Чем закусываете? — поинтересовался Овчинников.
— Рукавом. Был плавленый сырок, но уже съели. Скоро на обед пойдём, — ответил ему Жуков.
— В таком виде?
— А что тебе не нравится? Гульфик застёгнут. Галстуки подтянем. И мы в форме. Сегодня понедельник и обед пропустить никак нельзя. На первое суп с псковскими снетками. Такая роскошь. Вы с нами пойдёте?
— Нет, — сказал Овчинников: — У нас новый начальник. Не разрешает, — засмеялся он: — Если только попозже. Сейчас вот с ним на брудершафт выпьем, на счёт привальной договоримся, уточним дату, когда проставит, и тоже пойдём.
Слава посмотрел на меня.
— Так я его где-то видел. Ты где работал? — спросил он меня.
— В Дворце молодёжи.

— Ну, вот, видишь, теперь сразу вспомнил. Мы Новый год справляли там вместе.
Я не помнил его. Поскольку вырубился ещё до Нового года. Но на всякий случай поддакнул ему.
— Да, да. Было такое дело.
— Ну, ты тогда и нажрался, — обрадовал меня хорошей памятью Слава: — Лез на сцену и хотел играть с Голощёкиным. Мои ребята еле тебя оттащили от музыкантов. Потом всё танцевал с какой-то девицей. Ничего. Твоя подруга?
— Да. Вместе работали.
Мы успели выпить только по рюмке, как в кабинет заглянул Череватенко: — Ты что, с ума сошёл? — грозно глядя на меня, спросил он. Я думал он сейчас будет ругаться, решив, что пьянку организовал я. «Вот подставил, — подумал я про Овчинникова, — наверно специально».
-Ты же только из больницы и уже хлещешь водку с этими алкашами. Они с утра пьют. У них горе. Володька Спирин проиграл чемпионат по самбо – объяснил мне Череватенко причину ранней попойки в кабинете его заместителя.
Спирин сидел на окне и был вторым участником пьянки.
— Ты чего мешаешь горевать людям? Иди работать – Череватенко стал выгонять Овчинникова из кабинета.
— Мы просто присоединились, у нас радость большая, новый начальник, тоже надо отметить, — ухмыльнулся Овчинников.
— Вот видишь, обращаясь ко мне, сказал Череватенко: — У него всегда повод выпить найдётся. Теперь ты его будешь погонять. Спесь и наглость сбивать. Не всё мне. Надоело. Где билет Колякину? Он сегодня уезжает в Москву, — стал распекать он своего подчиненного.
— Ты мне про билет ничего не говорил.
— Почему? Вот говорю. И чтобы, как всегда, было одноместное купе, без девятнадцатого места не появляйся. Понял?
Череватенко посмотрел на меня: — Пойдём со мной, я тебе объясню, как с ними надо работать.
Мы вышли в коридор и пошли к нему в кабинет.
— Ты кончай эти упражнения. Будешь с ними водку пить, они тебе на голову сядут и поедут. Будешь за них всё делать сам. Тем более Овчинников знает, что ты работал в управлении делами. Я хотел тебя сегодня к Колякину сводить, чтобы он тебя хотя бы узнавал при встрече.
— Я думал, что сегодня ещё не работаю. И вообще узнал, что ты взял меня к себе только сейчас.
— Теперь знаешь. Завтра выходи на работу. Я проведу тебя по кабинетам, познакомлю со всеми, потом зайдём к Колякину. Ты мне в своё время помог. Мне жаль, что у тебя всё так сложилось. Так рвался сбежать из комсомола. У тебя было столько надежд связанных с новой работой. Была такая отвальная. Я помню, провожали, как будто ты не меньше чем премьер-министром уходил работать. Солидный институт. Гордеев же брал тебя на какую-то самостоятельную, денежную работу. Но каков Гордеев? Так, подставить. Сделать тебя своим холуём. Так обмануть! И не уйти от него. Не образования, не профессии, кому ты нужен? В общем, попал в расставленный им капкан. Приманкой была большая зарплата, которую он обещал.
— Гордеев здесь не причём. Надо было самому думать, хотя бы о перспективе карьерного роста, если буду работать у него, а не о сиюминутной выгоде, которая измерялась в рублях. Вот и вляпался в дерьмо. И потом я не мог не уйти, надо было освободить тебе место, — я засмеялся.
-Ты не член КПСС?
— Нет.
— Ну, вот видишь. Совсем плохо. Будем думать, как тебе помочь. У тебя же ничего нет. Ты все эти годы прожил впустую. Самое главное для тебя сейчас жильё. Только это может оправдывать твоё возвращение. Буду стараться, надо тебя выручать. Яйца седые, а у тебя ни кола, ни двора, — в свою очередь рассмеялся Череватенко.
Володя захлопнул французский замок на двери. Достал из холодильника початую бутылку армянского коньяка, лимон.
— Давай, выпьем за тебя, за твоё возвращение, за твои успехи.
Мы выпили, и он заторопился: — Ладно, я побежал к Колякину. Ты сейчас домой? — спросил он меня.
— А куда же?
— Правильно. Не пей больше с этими оболтусами. А завтра, как штык, в 9.30 жду тебя на рабочем месте.

За десять лет моего отсутствия в управлении делами сменилось несколько управляющих делами, главный бухгалтер и тот сменился. Алла Стрембелева ушла вместе с Володей Набережных. Он в ГУВД стал командовать ХОЗУ. Они за время работы в комсомоле привыкли друг другу, и там она стала у него главным бухгалтером. Так что привычный тандем и в новых условиях продолжал плодотворно трудиться. А что касается остальных работников управления делами, то за это время управление делами выдержало не одну ротацию кадров. Молодые, но уже с хваткой хозяйственника инициативные ребята, поработав немного в управлении делами, приобретя стартовое ускорение, которое давала работа в аппарате обкома комсомола, приглядев себе, приличное место в какой-нибудь солидной организации города, как правило, с рекомендацией профильного отдела обкома партии уходили туда трудиться.
В отличие от меня, «лоха» они не уходили из комсомола, не лизнув от номенклатурного пирога, сливками с которого разрешалось, (всё-таки надёжный резерв партии), запачкать нос и аппарату обкома комсомола. Чтобы уйти и не получить новое жилье или не улучшить старое таких дураков (кроме меня) в комсомоле не было.

Я привычно включился в работу. Всё было знакомо, кроме людей, сотрудников, молодых ребят, с которыми я должен был теперь работать в одной упряжке. Усилий, чтобы между нами установился контакт, не потребовалось. Мы быстро спелись и спились и стали одной командой. Череватенко регулярно устраивал нам разносы, но это было так, для профилактики, он считал, что они необходимы в воспитательных целях, и серьёзных последствий, как правило, не имели. Володя был человеком оригинальным. Имел ярко выраженную индивидуальность. Его стиль поведения позволил ему нажить и врагов и друзей. И тех и других у него было много. К своим подчиненным относился, как барин, тем не менее, по пустякам не обижал. Человек не жадный, он после успешно проведенного большого городского мероприятия, ревизии ЦК ВЛКСМ, после приёмов иностранных делегаций, отдавал своим подчиненным всё, что оставалось не съеденным, недопитым. А оставалось, как правило, много: алкоголь, сигареты, конфеты, шоколад. По тем временам сплошной дефицит. В общем, под ключ от нас, его не прятал. Скоро я втянулся в такую жизнь, и мне иногда казалось, что и не было десятилетнего перерыва в моей работе. Я чувствовал себя так, как будто никуда не уходил. Подобная амнезия благотворно действовала на меня. Если бы можно было, я бы выбросил отрезок впустую прожитой жизни, забыл его навсегда. Там так мало было хорошего.

Я проработал в обкоме комсомола уже почти год, съездил в Германию, вернулся, продолжал работать, как, вдруг, прошлое, как гром среди ясного неба, само напомнило о себе. Мне позвонил Валера Максимов, с которым теперь я почти не встречался. Вот только перед поездкой в ГДР взял у него взаймы денег. Я подумал что-нибудь насчёт долга. Но Валера по телефону со мной разговаривать не стал, а попросил приехать в Художественный фонд завтра часам к двум дня.
Я приехал в назначенное время к нему в отдел, огромную комнату, всю заставленную стеллажами с работами художников, принятыми к реализации художественным советом Ленинградского союза художников. Это была головная боль Валеры, его хлеб, его работа. Художники, свалив груз ответственности за реализацию своих «шедевров» на Максимова теперь только иногда забегали в Худфонд, в бухгалтерию, посмотреть список проданных работ, за которые уже можно было получить деньги в кассе.
Валера был талантливым человеком. Одна из граней его таланта на сегодняшнем языке делового человека звучно называется менеджер по продажам. Только благодаря своему самобытному «менеджменту» он превратил, охраняемое горбатенькой кладовщицей, говно, которым забрасывали его художники, из собрания неликвидов, не в покрытый пылью забвения склеп работ мастеров изобразительного искусства, а в оживленное место, где всё время крутились люди, текла непонятная подводная жизнь, гремел зычный голос Валеры и за столом с барматухой, за беседами с посетителями, незаметно делались дела. Пустели стеллажи, куда-то исчезали бесчисленные «бесценные шедевры», и художники шли получать свои деньги в кассу Худфонда. Валера, слюнявя пальцы в углу у своего сейфа, тоже крыжил какие-то «бабки».
И сейчас за столом у него сидел незнакомый мне гость, и Валера, пил с ним барматуху. Им помогала горбатенькая Ира. Она очень любила это занятие. Правда, пила, как птичка. Валера не делал трагедии из того, что его подчиненная пьёт на рабочем месте с начальником, и даже был не против этого. В общем, всё было как всегда.
— Познакомься, — когда я поздоровался со всеми, представил меня гостю Максимов.
— Майор Петров, следователь ОБХСС, из Ростова на Дону, — представился гость. «Мало ли с кем пьёт Максимов, — подумал я: — Наверно Ростовское управление внутренних дел заказало портрет Ленина, и майор приехал взять заказ».
«Каждое изображение Ленина, выполненное на холсте красками, уникально, раритет, авторская работа, произведение искусства высочайшей пробы и мастерства», — обычно просвещал Максимов неискушенных в искусстве людей, приехавших получить заказанный ими портрет дорогого Ильича в кепке или без неё, в зависимости от того, каким они хотели видеть вождя. И сбывал им очередную халтуру. Размер картины и имя художника определяли её цену. Доверяли рисовать Ленина только членам Союза художников СССР. Столько именитых и не очень, художников-дармоедов, кормилось этим и набило руку на изображении лика вождя пролетариата. Они могли нарисовать его с закрытыми глазами, ночью, в полной темноте, в комнате без окон. Говорят у скульптора Томского, когда ему доверили ваять памятник Кирову, сначала ничего не получалось. Не мог перестроиться, рука рисующая голову Кирова, упрямо придавала ему сходство с Лениным. Еле вытравил вредную привычку, едва не пришлось учиться заново, как Репину, рисовать левой рукой.
Так что, вождь и после смерти заботился о процветании одного из «важнейших для нас искусств», неважно, что эти слова Ленин сказал о кино. Массовость производства кинопродукции о Ленине могла сравниться с Ленинианой в изобразительном искусстве.
Рисовал Ленина в Ленинграде целый комбинат, КЖОИ, (Комбинат живописно-оформительского искусства). Эту льготу («монопольку» или как теперь принято говорить — «эксклюзивное право») для художников КЖОИ в Союзе художников СССР и в Министерстве культуры СССР отстоял чуть ли не сам Романов, первый секретарь Обкома КПСС. Продукция мастерской Ласточкина производила на него большое впечатление. Мастерская формально входила в состав КЖОИ. Лики вождей, которые она периодически малевала, для площадей и улиц Ленинграда и других городов страны Романову очень нравились. «Выглядят лучше, чем в жизни», — говорил, он кому-то, смеясь.

Оказалось, что майор Петров приехал в Ленинград в Художественный фонд совсем по-другому делу. Он оторвался от застолья, когда я появился у Максимова и сказал ему: — «Сделаем перерыв мне надо переговорить с Крутковым». Меня неприятно поразило то, что он назвал меня по фамилии и вообще знает её. Я сел за стол, собираясь выпить, думал Максимов нальёт мне барматушки, но он показал бутылкой вина на гостя. «Послушай его», и плеснул винца только себе.
— Я хотел переговорить с вами — обратился ко мне майор.
Максимов опрокинул стаканчик барматухи, махнул рукой своей кладовщице, заторопился из комнаты вон.
— Мы уходим, вы можете говорить, мешать вам не будем, — сказал он, обращаясь к майору.
Тот не поддержал его инициативы и попросил остаться.
— Вы можете понадобиться мне. Дело у вас с Крутковым общее, а Ира пока мы говорим, пусть куда-нибудь сходит.
Я струхнул. Подумал: «Какое ещё дело?» Максимов вернулся за стол и сел напротив меня.
— Валерия Дмитриевича я уже допросил, — сказал майор и что хотел, выяснил. Очень многое зависит от ваших показаний, — нагнул он голову в мою сторону:
— Я приехал по делу Снегирёва, директора дома культуры станицы Вешки, о спекуляции художественными материалами, которые он приобрёл в Ленинграде, в Художественном фонде, по письму, за наличный расчёт. Это было год назад. Снегирёв дал признательные показания, признал свою вину и рассказал где и как он приобрёл дефицитные художественные материалы. Снегирёв показал, что с помощью Максимова познакомился с начальником отдела снабжения Художественного фонда, который за взятку помог ему с визой на письме, разрешающей отпуск дефицитных художественных материалов со склада. Снегирёв получил их и распорядился ими по-своему усмотрению. Поэтому я здесь и должен буду официально допросить вас, поскольку в деле, пока, подчеркнул майор, вы и Максимов проходите главными свидетелями.
— Почему я? — возмутился Максимов.
Майор поднял руку и остановил его. Тот был готов с пеной у рта, возбужденный выпитой барматухой, отстаивать свою непричастность к делу, которое шьёт ему следователь. — Я вам уже всё объяснил. Пока всё строится на признательных показаниях обвиняемого. Чтобы выяснить вашу роль в этом деле я должен во всём разобраться. Поэтому помолчите, пожалуйста. Я должен допросить Круткова и если у меня при допросе возникнут к вам вопросы, вы поможете мне, и будете говорить.
Майор достал бланк допроса, записал мои данные и стал меня допрашивать по делу, о котором я ничего не знал. Его интересовал визит в Художественный фонд Снегирёва, о котором я почти ничего не помнил.
— Печально, — подытожил он результаты допроса: — Год назад начальником отдела снабжения были вы, правда, Снегирёв называет не вас, а другого человека с очень похожей фамилией. Может быть, запамятовал? А? Потому что показывает, что взятку получил от него начальник отдела снабжения.
— Снегирёв может с таким же успехом сказать, что дал взятку Папе Римскому.
— Возможно. Вот только художественные материалы обвиняемый получал не в Ватикане, а у вас на складе.
— Ну и что? Докажите,что взятку получил именно я.
— Н-да. Если бы это было так просто, я бы не приехал к вам. Видимо, без очной ставки со Снегирёвым не обойтись. Я этот вопрос утрясу в прокуратуре в Вёшках и о том, какое принято решение сообщу вам.
— Странно как-то получается, товарищ майор, «без меня, меня женили», я смотрю, получается что-то вроде этого. Снегирёв дал взятку другому человеку, вы предъявляете обвинение в получении взятки мне, — возмутился я логике майора.
— Пока не обвиняю, спрашиваю. Начальником отдела тогда были вы и вам отвечать. Признаться в получении взятки или дать вразумительное объяснение того, что тогда произошло. Вы должны доказать мне свою невиновность.
Это уже что-то по Вышинскому, из сталинских времен.У меня априори презумпция невиновности. А ваша работа и состоит в том, чтобы доказать, что это не так.
Мне хотелось, как и Максимову бить себя кулаком в грудь и кричать, что я не виновен, но вместо этого я только расстроено заметил: — Чушь какая-то.
— Напрасно вы так думаете. В деле много белых пятен. И без вашей помощи эту шараду нам не решить. Вот, оказывается, Максимов продал Снегирёву для дома культуры в Вёшках по вдвое завышенной цене, за наличный расчёт, картины. Опять же, этот факт фигурирует в деле со слов Снегирёва. За полученные под отчёт деньги отчитаться он не может. Картины есть, а документов на них нет. Говорит, потерял. Максимов обещал прислать копии накладных и приходный ордер и не сделал этого. Вы ничего не можете сказать по этому факту?
— Не по адресу, майор обращаетесь. Ищите накладные в бухгалтерии. Чего проще.
— Не беспокойтесь, обязательно найду. Просто время дорого. Завтра уже улетаю. Помогли бы следствию, — сделал он мне предложение и при этом гнусно усмехнулся, — вам это зачтётся. И засмеялся: — Расстроились? Се ля вив. Извините, плохо шучу. У меня к Максимову ещё есть вопросы, а с вами пока всё. Вы свободны.
Я не мог оторвать задницу от стула и остался сидеть за столом. Мне не хотелось уходить и уносить с собой это поселившееся во мне чувство ожидания новых неприятностей. Какая-то растерянность оттого, что я не знал, что мне делать охватила меня. Майор откинулся на стул и увлеченно рассуждал: — Вообще дело симпатичное. Я собираюсь на пенсию, эффектный финал моей карьеры «следопыта» мне бы не помешал. Если бы в этом деле я смог поставить жирную точку, припереть вас фактами к стенке, — размечтался он, — но пока их нет, — загрустил он.
Увидев, что я побледнел, засмеялся.
— Опять шучу, — заметил майор, — шутки у меня такие вот дурацкие. Простите, — извинился он за свою прямоту, милиционера дознавателя. Однако, не смотря на бестактность своих слов, стал развивать свои садистские фантазии и дальше в том же духе.
— На лицо преступный сговор, взятка, спекуляция, целый букет статей Уголовного кодекса. Так как? Поможете? — улыбаясь, обратился он к нам с Максимовым.
Валера Максимов, не теряющий самообладания и способности шутить в любой ситуации, решил разыграть «следопыта»:
— Конечно, товарищ майор, поможем. Обязательно поможем. Ира! — позвал Максимов свою помощницу.
Ира стояла под дверями своей кладовой и одновременно кабинета Максимова и в щёлочку приоткрытой двери внимательно слушала, о чем говорил следователь. Услышав, SOS своего повелителя и собутыльника, вошла в комнату.
— Открывай сейф — грозно нахмурив брови, велел ей Максимов, сейчас предъявим улики преступления майору. Горбатенькая, маленькая, раскрасневшаяся то ли от выпитого, то ли оттого, что услышала, Ира подняла голову, и непонимающе посмотрела, на великана начальника. Он нетерпеливо приказал ей:
— Доставай из сейфа всё, что там у тебя припрятано: — Ты что там хранишь?
Ира захромала к сейфу и открыла его. Максимов тоже подошёл к нему и широким артистическим жестом достал оттуда: бутылку Массандровского портвейна, по бутылке «Салхино» и «Кагора» и всё это показал майору.
— Вот, товарищ майор, полюбуётесь, вместо выручки от реализации билетов художественной лотереи и денег за проданные картины наших лучших художников, мои сотрудники используют сейф не по назначению для своих нужд и хранят там запрещенные к употреблению на рабочем месте горячительные алкоголизирующие напитки. Я редко проверяю содержимое сейфа. И вот результат моей халатности. Полностью признаю свою вину. Обнаружив в сейфе своей сотрудницы, материально-ответственного лица, не числящиеся за ней материальные ценности, тем более не имеющие отношения к хранимым в сейфе особенно ценным предметам художественного творчества, я как непосредственный начальник кладовщика, должен их конфисковать в присутствии свидетелей. Вы согласны со мной, товарищ майор?
Майор потупился и молчал, не зная, что сказать. Максимов своей выходкой поставил его в неловкое положение. Ему было жалко хроменькую, да ещё и горбатую Иру. Какую радость она могла себе ещё позволить? Он не хотел её обидеть. Максимов понял, что переиграл, майор его шутку не понял и сейчас откажется пить вино из сейфа, пожалеет Иру. Чтобы не вспугнуть его Максимов срочно ретировался со своим желанием произвести конфискацию содержимого сейфа и сменил гнев на милость:
— Ира, так и быть в виде исключения, сегодня я не буду этого делать. Видишь у нас гости. Ты сейчас отдашь нам это вино в долг.
Разрумянившаяся Ира уже попрощавшаяся со своими запасами сказала Максимову тоном, каким прощают провинившихся людей:
— Хорошо, но так и знай, только до завтра и чтобы вернул такое же вино, которое ты у меня сейчас забираешь. Иначе я заберу у тебя второй комплект ключей от сейфа, и ты не сможешь больше утолять своё похмельное недомогание, лакать мой кагор.
— Какая гадость — сморщился Максимов.
— Однако ты пьёшь, чтобы придти в рабочее состояние.
— Никогда.
— Ладно, тебя люди ждут. Возьми бутылки и иди за стол.
Ира закрыла сейф и села с нами. У неё была маленькая рюмочка, и когда она пила было такое ощущение, что она как птичка своим острым носиком клюёт из неё. Майор, прежде чем приложиться к стакану, в моём присутствии, так как пил с Максимовым до меня, забил себе алиби:
-Учти Максимов то, что я пью с тобой, ничего не значит, ты пока не под судом, — не удержался съязвить он, — против тебя конкретного, доказанного ничего нет. Так что, возможно, всё это выдумка Снегирёва, ты чем-то обидел его, что-то не поделили, и он тебя тянет в сообщники. Но я не из тех с кем вот так на брудершафт можно договориться. Может быть, мы ещё встретимся. У меня не дрогнет рука дать зеленый свет делу, если вы с приятелем окажетесь виновны.
— Ну, гражданин майор, вам бы не дознавателем в ОБХСС работать, а в ЧК, вылитый Феликс Дзержинский. Выпьем за славного представителя советской милиции. Гиб! Гиб! Ура! – приветствовал Максимов человека, от которого кроме неприятностей ждать было нечего. Это было единственное заявление майора. После этого он стал пить вино и делал это не хуже нас, легко и одухотворенно. Скоро он забыл о своей роли «мента» и в итоге оказался славным мужиком. Мы нажрались. Когда майор был трезвый мы забыли спросить его в какой гостинице он остановился. Теперь делать это было бесполезно, и Максимов отнёс его на себе в гостиницу Художественного фонда.
На следующий день майор появился у Максимова где-то около двенадцати часов дня. Ему было плохо, но похмелиться он отказался. Конечно, ему было не до следственных действий, а вечером он улетал. В бухгалтерию он не пошёл и вообще больше нашим делом не занимался. Максимов отвёз его в аэропорт, и он улетел.
Мы с Максимовым перевели дух. «Надолго ли?» — подумал я. Обещание майора вызвать нас на очную ставку со Снегирёвым по-прежнему не давала мне покоя. Я спросил Максимова, — Чем закончились проводы?
— «Сидите, и не потейте», — так коротко и внятно определил ситуацию майор, — успокоил меня Максимов: — беспокоится, как будто нам особенно нечего. Майор сказал, что поднимать вопрос об очной ставке в прокуратуре не будет. Посадить Снегирёва хватит и того, что на него есть. Хотя бы за спекуляцию дефицитом. Майор подтвердил, что уходит на пенсию, и у него нет особого желания это дело форсировать. Тем более поставить красивую жирную точку, как это вчера он нам обещал. Наш «следопыт» не думает, что подобный красивый эндшпиль получится и у того, кто займётся делом после него. Раздувать дело проверять соучастников настоящих или мнимых на кого показал Снегирёв, никто не будет. Времени нет. Дело Снегирева оформят и отправят в суд. На этом всё и закончится. У них других не раскрытых дел по горло. Нужны показатели раскрываемости. И это самое главное сегодня. Гоняться за ветром в поле никто не будет. «Живите и не тужите», — благословил меня на прощание майор, мы с ним облобызались и выпили на брудершафт по рюмке коньяка, — закончил свой отчёт о проводах не званного гостя Максимов.
Мне от рассказа Максимова легче не стало. Он меня не успокоил. И самое главное я не знал с кем поделиться своей тревогою по поводу той напасти, которая вдруг свалилась на меня. «Быть может, — думал я, — пока не поздно надо что-то предпринять, позвонить в Ростов на Дону и закрыть неожиданно возникший неприятный вопрос. Кто может это сделать? Я работал в обкоме комсомола и многие из тех с кем я общался, могли бы это сделать. У меня были знакомые в административном отделе обкома партии и в ГУВД, но обратиться по такому щекотливому делу я ни к кому из них не мог, не было уверенности, что захотят помочь, а мои неприятности могли стать известными Череватенко или кому-то из секретарей обкома комсомола. Я ходил и всё держал в себе, каждый день, ожидая, что неприятности продолжатся, и незаконченная история станет раскручиваться дальше.
Андрей Катанян, из моего отдела, заметил, что я хожу, какой-то смурной, задумчивый, занятый явно не радостными размышлениями, словно меня гложет какая-то болезнь, одолела меня и мучает, — не выдержал и спросил:
— У тебя что геморрой или подруга триппером наградила? Ходишь, словно в воду опущенный, — подколол он меня.
Мы сидели в баре Дома журналистов и приняли уже достаточно, чтобы тревога ушла и мне стало легче. Этого как ни странно не произошло.
— Расскажи, может быть, я тебе смогу чем-нибудь помочь, легче станет, нежели одному сражаться, — предложил он свою помощь.
Я не выдержал своего одиночества, мучающих меня днём и ночью бесплодных, мучительных раздумий, как выйти из положения, в котором оказался, был пьян, и всё рассказал Андрею. Единственно, что он посоветовал это не говорить ничего Череватенко. Володя был перестраховщиком, как, впрочем, все чиновники совпартноменклатуры, и таких историй не любил. «Украли у него или он сам украл» — разбираться бы не стал, а выгнал меня. Вообще такая система перестраховки в партийных, советских и комсомольских органах тогда была правилом. «Нет дыма без огня» — пословица, наиболее точно отражающая руководящий принцип отношения к человеку оказавшемуся в деликатной ситуации. На всякий случай в сомнительных делах если бумерангом они могли бросить тень на руководителя, доказана вина подчиненного или нет от него освобождались априори.

Я продолжал работать и ждать худшего. Примерно через месяц после визита следователя из Ростова на Дону, вечером в дверях своей комнаты я нашёл повестку с вызовом на очную ставку в прокуратуру станицы Вёшки Ростовской области. Довольная соседка, сияющая, как медный таз, от удовольствия сделать подлость, громко, вслух, чтобы слышали и другие соседи, пересказала мне содержание повестки. Потом добавила: «Я расписалась за тебя в повестке». Я совсем упал духом. Скоро позвонил радостный Максимов, он тоже получил повестку.
— Представляешь? – обрадовал он меня, — мы полетим к Шолохову за казённый счёт.
-Ты читай, что написано в самом низу повестки мелким шрифтом, — поубавил я его радость. И прочитал ему: «Явка к месту проведения следственных мероприятий осуществляется за свой счёт. Компенсация стоимости проезда в общем вагоне поезда возможна только после суда.
— Надули! — заорал Максимов в трубку: — Я сейчас приеду, не падай духом, собирайся в дорогу, вылетаем 25 октября, не забудь тёплые вещи, в камере холодно, — выпалил всё это он возбуждённый, видимо уже дунувший, и морально готовый к дальнейшим перипетиям судьбы и загоготал счастливым смехом, словно неожиданно выиграл в лотерею.
— Допрыгался? — Не успокаивалась соседка: — Что ж вы там, в Ростовской области натворили? Кого ограбили. Я вот своего мужика посадила и тебя хотела отправить за ним. Так вишь, заступников нашёл, помогли, не дали в обиду. Нет, есть правда на земле, теперь тебя засадят, комната освободится, от пьяницы отдохнём и шлюхи ходить не будут.
Я ушёл к себе в комнату унять зуд, чтобы невзначай, не выдержав поганого языка соседки не трахнуть её утюгом по голове, который стоял у неё на плите круглые сутки. Молодая деревенская баба, стерва, каких надо поискать, вела бесконечную войну со мной и со всей квартирой. От свершившейся несправедливости и моего бессилия что- либо изменить я находился в таком состоянии, когда готов был на всё. Открыть военные действия и валтузить эту бабу до изнеможения, так как не контролировал себя. Примчавшийся Максимов спас меня. Находивший язык с кем угодно, он уже ворковал с моей зловредной соседкой. Когда я закрыл за ним входную дверь, он с суровым видом приказал мне: — «Иди в комнату, я сейчас приду».
Через какое-то время Максимов вошёл в комнату, прикрыл дверь и напустился на меня:
— Тебе сейчас только не хватало сцепиться с этой шлюхой. Все твои друзья поимели её?
— Кроме тебя. Ты, почему отстаёшь? — спросил я Максимова.
— Ну, у меня к ней романтическое отношение. Я люблю её платонически. Почему ты не можешь оттрахать её? Видно же невооруженным глазом перед тобой «истекающая соком сука». Удовлетвори её и она будет тебе ноги мыть. Ваша вражда окончится. Наступит мир и тишина. А так она отправит тебя на пятнадцать суток. Дополнительный компромат, он тебе сейчас нужен? Из-за неё ты опоздаешь на встречу с великим человеком.
— Это Снегирёв великий человек?
— Дурак ты. Конечно Михаил Александрович Шолохов.
— Он что тебя приглашал?
— Нет. Пока только станичный прокурор, — засмеялся Максимов. Но это неважно. Мы побываем на земле, великого писателя, на его родине, наверняка увидим его дом, родных и близких ему людей. Этого достаточно, чтобы мы ощутили ауру его присутствия где-то рядом с нами. Вёшки, ты только представь себе, там везде витает дух Шолохова. И этим всё сказано.
— Он что уже умер?
— Типун тебе на язык. Что у тебя есть выпить?
— Ничего.
Максимов достал две литровые бутылки венгерского вермута.
— Какая дрянь, — оценил я его пойло.
-Что поделаешь, зато много. Тебе надо снять напряжение. Нужна релаксация. Иначе ты дойдёшь до ручки. Истаешь, не дотянешь до Вёшек, как измученная перелётная птица, а ты мне нужен, ты мой талисман, у нас всегда, когда мы вместе, всё хорошо кончается. Так и быть я признаюсь тебе. Я страшно трушу.
— По тебе этого не скажешь. Лучше скажи-ка не следователю, а мне. Ты Снегирёву «левые» картинки втюхал?
— Даже если бы это было так, не понимаю, почему я в этом должен признаваться тебе. Давай пить. О деле ни слова.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *