ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

КВАРТИРА (повесть)

Аэропорт Пулково

Аэропорт Пулково

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

(Глава четвертая).

После того, как я получил повестку, для меня ничего не изменилось. Я по-прежнему ходил на работу, чем-то занимался, но всё было пресное, неинтересное, временное, так мне казалось, уже ненужное и лишенное смысла. Я просто тратил отпущенное мне время, чтобы забыться и не думать о том, что предстоит. Предстояло что-то ужасное, и мне  было жаль жизни, которая только стала налаживаться, и я стал к ней привыкать: работе, людям, которые меня окружали. «Неужели, — думалось мне, — я  всё это должен потерять». Состояние просто невыносимое. Неизвестность пугала и я хотел бы через эту пропасть между знанием и незнанием, чтобы не томиться, не мучиться ожиданием неизбежного, без подготовки, без разбега взять и перелететь. Я ждал 25 октября так, как, наверно, солдат предстоящего боя, мне не терпелось броситься в неизвестность, порвать путы времени, чтобы узнать, что будет со мной.

О моих неприятностях узнал Овчинников. Андрей Катанян не сдержал слова и рассказал ему о том, что меня прихватил ОБХСС Ростовской области и теперь мне предстоит  очная ставка с обвиняемым, от которой  много зависит. Я могу из свидетеля превратиться в подельника обвиняемого со всеми вытекающими отсюда последствиями. Эта новость стала  для них поводом повеселиться, и они стали издеваться надо мной, пугая меня всякими мерзостями тюремной жизни. У меня создалось такое впечатление, что Овчинников не верил в мою невиновность. Успевший, как аксиому, усвоить нехитрую житейскую мудрость «нет дыма без огня» — он не пытался подвергнуть её сомнению. Априори, уже считал меня участником афёры, о которой ему рассказал Катанян, издевался надо мной, не то в шутку, не то всерьез, задавал  провокационные вопросы;  не задумывался над тем, что это может быть мне неприятно:

— Сколько на этом деле, за которое тебя прихватили, ты  поимел? — спрашивал он меня.

Вполне серьёзно интересовался: — Тебе не обидно будет тянуть срок, не за пять же пиастров ты будешь сидеть? Спрятал их надёжно? А то оставь нам, мы тебе передачи носить будем. Постараемся, чтобы сидел здесь, в «Крестах» или в «Металлострое». Мы здесь у кого надо попросим, тебя там библиотекарем назначат.

Они были молоды, мои коллеги по работе и особой чуткостью не страдали. Иногда казалось, что вокруг меня собрались молодые, но уже испорченные жестокие, чёрствые, безжалостные люди. Конечно, это было не так, они сочувствовали мне, но мои неприятности, мой страх перед предстоящим испытанием для них был ещё и поводом для забавы. И они от души старались повеселиться.

К 25 октября Овчинников подготовил мне подарок. Накануне, я пришёл на работу и увидел на столе объёмистый пакет, аккуратно завёрнутый в подарочную бумагу и перевязанный красивой лентой. У нас был человек, который умел это делать. Этому ремеслу   управляющий делами обкома ВЛКСМ специально посылал его учиться в Гостиный Двор, в отдел сувениров. Череватенко часто приходилось сталкиваться с проблемой вручения различных подарков: официальных, от Ленинградского комсомола, но гораздо чаще, так сказать, приватных  и надо было, чтобы всё это выглядело красиво. В борьбе за расположение  к комсомолу или персонально к нему, подарки  нужным людям занимали важное место как средство укрепления таких связей и они  не могли быть плохо оформленными.  Сам он, естественно, такой ерундой заниматься не хотел, вот нашёл выход из положения.

В кабинете в это время уже находились все.

— Что это? — спросил я у Овчинникова: — Мы решили немножко поддержать тебя. У тебя же нет  специальной одежды и обуви, нет ничего для тех мест, куда ты собираешься. Наверно, пригодится, если тебя посадят.

Этот чёрный юмор достал меня. А что я мог поделать? Ребята развлекались, как могли. В пакете оказались:  рабочие сапоги-говнодавы, комплект тёплого нижнего белья, состоящий из рубашки и кальсон, несколько пачек сухарей и колотый сахар в матерчатом мешочке, чай, бутылка водки и железная кружка. Я в бешенстве закинул всё в шкаф. В комнате стоял не умолкающий хохот. Овчинников возмущался: — «Ты что обалдел?! Псих! Разве так можно обращаться со столь ценным подарком. Вот, наверно, бутылку водки разбил».

Зашёл, услышав шум Череватенко.

— Ну, что тут у вас? Что за веселье с утра? Делать всем нечего? Крутков! Ты что им работы не можешь найти? Плохо руководишь подчиненными, придётся вынести этот вопрос на партийное собрание. Проведём его завтра, 25 октября. И хлопнув дверью, вышел из комнаты.

— Ну, вот доигрались? — со злостью накинулся я на Овчинникова.

— Да не ссы кипятком, ты же завтра всё равно на работу не выйдешь, он до твоего возвращения всё забудет. Ну а задержишься, тогда партийное собрание мы проведём без тебя с твоим заочным участием — ухмыльнулся он, не удержавшись от невинного желания напомнить мне о моей беде, чтобы сыграть со мной в кота и мышку, и испуганную мышку дёрнуть за хвост ещё раз. Подошёл к шкафу, встряхнул пакет, достал  из него сухари и бутылку с водкой.

— «Ну что? Выпьем на посошок»? — спросил он меня. Мы выпили, и я поехал домой собираться в Вёшки; из дома позвонил Череватенко и отпросился у него за свой счёт, по семейным обстоятельствам на три дня. Он даже не поинтересовался, какие у меня могут быть семейные дела. По обыкновению неразборчиво буркнул: — «Хорошо, давай», — и бросил трубку.  Про партийное собрание он уже, видимо, забыл. Здесь в городе я обрубил все концы в теперь уже прошлое и был свободен. Впереди была неизвестность.

 

В аэропорт мы приехали с Максимовым порознь. Шёл дождь совсем не осенний, сильный, тёплый, проливной. Где-то громыхало. В Ленинграде для этого времени было необычно тепло. И я был одет не по сезону, не верилось, что где-то может быть холодно. Мы всё-таки летели на юг России, там ещё тепло считал я и оделся соответственно, кроме того, хотелось хорошо выглядеть. Мне всегда казалось, что если человек выглядит прилично, то отношение к нему меняется в лучшую сторону, поэтому я был в обновках, которые привёз из поездки в ГДР, но все они не были рассчитаны на долгое пребывание на холоде, а мы летели не отдыхать. Не смотря на предупредительную «заботу» Овчинникова о моём комфорте в дороге  почему-то  всего  этого я не учёл, проигнорировал, так что скоро пришлось о своей легкомысленности пожалеть.

С Максимовым мы договорились  встретиться в баре аэропорта на втором этаже. Я пришёл первый  и сел за стойку бара. Объявления о регистрации билетов на наш рейс ещё не было. Я заказал себе полтинник водки, успел его выпить и ещё повторить, прежде чем появился Максимов. У него был вид ханыги, грибника или рыболова. Я обалдел. Он был не брит, зарос щетиной и был уже на кочерге. Он заорал из дверей бара:  «А ты уже здесь»!? На нём были одеты: солдатский, защитного цвета ватник, свитер, из-под которого торчала не заправленная рубашка, мятые грязные брюки и рабочие сапоги.

-Ты что, собираешься так лететь? — ужаснулся я его виду.

— А чем тебе не нравится мой лётный костюм? — загромыхал он своим нетрезвым баритоном: — Я выбрал в своём гардеробе, самое подходящее для такого случая. А вот  что ты вырядился, как комсомольский начальник? Тебе скоро предстоит лес валить, а ты что на себя напялил? Не забыл комсомольский значок и галстук? А белую рубашку взял? В самолёте проведём комсомольское собрание, — не обращая ни на кого внимания, продолжал он кричать на весь бар.

Смущенный всеобщим вниманием, которое привлёк к нам Максимов, я попросил его:

— Перестань орать. Веди себя скромнее. Ты не артист, чтобы заниматься саморекламой. Из экономической географии, был у меня такой предмет в институте, я знаю, что в степи лес не растёт. Причём здесь лесоповал?

— Притом, что на лесоповал тебя повезут в другое место. А в степи есть лесопосадки, ими начинал  заниматься ещё Мичурин, он хотел взять у природы и то, что она не отдаёт, не только яблоки выращивал. А может быть, это был  Лысенко? — вдруг засомневался он: — Одно помню точно. Трофим Денисович обещал товарищу Сталину из тыквенного семечка вырастить сосну. Что ты знаешь об этом?

— О сосновых лесах, выросших из тыквенного семечка, ничего.

— Ты плохо изучал экономическую географию. Там о них должно быть написано. Самые лучшие карандаши из кедра.

— Ты говорил о сосне из тыквенного семечка.

— Какая разница. Нам, в конце, концов, здесь нальют? — обратился он к бармену.

Тот перед носом Максимова тряпкой вытирал стойку бара. Он слушал пьяный бред романтика-натуралиста, и когда стойка засияла первозданной чистотой, решил ответить ему. Бармен сразу привёл Максимова в чувство, заставил забыть на время  о сосновых  лесах из тыквенного семечка, о посадках гречихи на целине, и миллионах пчёл, которые прилетят туда опылять ценный злак, о тоннах мёда,  которые получит страна,  он прервал полёт  фантазии пьяного шмеля, сказав, что в нетрезвом виде и в грязной одежде посетителей не обслуживают, и попросил Максимова из бара выйти; в противном случае пообещал вызвать милицию. Максимов сразу протрезвел, встряхнул патлатой, нечёсаной головой. Слов бармена было достаточно, чтобы он как хамелеон мгновенно поменял свой имидж ханыги, умерил свой пьяный гонор и превратился, он это умел, в добродушного чуть поддавшего, немного загулявшего парня.

— Голубчик, — завилял он перед ним заискивающе, — душа горит,  и слова вырываются жаркие, пламенные, звонкие. Ведь какая честь нам оказана. Разве об этом шёпотом рассказывают?  У нас с товарищем сложная командировка в степь, на Дон, к Шолохову, понимаешь, волнуемся, будем фильм снимать по его рассказу. Я играю Щорса, красного командира, слышал о таком? Вот вошёл в роль и не выйти.

Щорс тоже, как и ты  был запойный? — спросил Максимова почему-то сразу подобревший бармен, — вот только у Шолохова рассказа об этом герое гражданской войны не помню. По-моему о нём  у Шолохова ни слова.

— Ну, как же. Помнишь песню: «Шёл отряд по бережку, шёл издалека». Это из его рассказа.  По берегу Дона шёл отряд красного командира, ещё голова у него повязана и кровь на рукаве, пишет о Щорсе Шолохов. Давно наверно  читал рассказ, запамятовал. Учился-то хорошо? — хитро прищурившись, спросил бармена Максимов.

— Ладно, кончай валять дурака, что будешь пить? — пожалел бармен Максимова.

— А что пьёт мой товарищ?

Бармен хотел плеснуть ему полтинник  водки. Максимов остолбенел, увидев рюмку, в которую тот собирался налить ему водку. Максимов отодвинул рюмку в сторону.

— Вы что, товарищ? – обиделся он.

Размер рюмки явно смущал его несоответствием тому калибру посуды, из которой он обычно пил.

-Тамбовский волк тебе товарищ, — опять начал сердиться бармен.

— Сударь! Прошу прощения, но я без очков не вижу даже посуды, в которую  вы что-то капнули.  Я надеюсь, у вас найдётся фужер?

— А тебя не стошнит? Воздушной болезни не боишься?

— Я боюсь только одного: пустого кармана и пустого стакана. Наливай!

Максимов с удовольствием выпил.

— Вот это мой размер, совсем другое дело, — сказал он.

— С собой надо бы прикупить? — спросил он меня: — В моих запасах есть две бутылки водки и одна коньяка, но это «НЗ», мы выпьем его в самую лютую минуту нашего с тобою приключения. А чем ты богат, позволь полюбопытствовать?

— Есть одна бутылка водки.

— Не густо, не густо. Хорошо, так и быть, дело общее, будешь мне должен, я возьму тебя в долю; если выберемся из говна, в которое попали, отдашь.

— Максимов прекращай, мне надоело это похоронное настроение.

— Голубчик, лучше перебдеть, чем недобдеть. Почему мы проиграли начало войны?

Я, как  несостоявшийся историк, так и быть расскажу тебе об истинной причине этого страшного факта нашей истории. Советское общество было распропагандировано, ему было навязано стойкое убеждение, что мы сильнее всех и мы непобедимы, и напасть на нас — это безумие. И Гитлер — сам сумасшедший, учёл это и сделал первым этот казавшийся нам безумным ход. И подвело нас не отсутствие пушек и танков, а моральная демобилизация перед угрозой нападения. И поэтому наш девиз: перебдеть. Вот так. И для этого нам понадобится много водки. Мы учимся в отличие от некоторых у истории. И поэтому мы должны быть начеку.

Объявили о регистрации билетов на наш самолёт. Максимов стал шептаться с барменом, в результате переговоров тот отоварил нас, и мы тепло распрощались с ним. Валера что-то опять наплёл ему, и тот прощался с нами, как будто мы  были покорителями Килиманджаро, не меньше:     — Ну, ребята, ни пуха, ни пера, — пожелал он нам.

— К чёрту, — послал его Максимов, и мы направились к стойке регистрации наших билетов.

У стойки была толпа. Максимов не мог стоять спокойно, размахивал руками, ругал порядки аэропорта. К нему  вразвалочку, помахивая дубинкой, подошёл милиционер и попросил у него документы, потом отвёл его в сторону. Спросил: — Почему, гражданин шумите?

— Волнуюсь, — соврал  Максимов: — первый раз лечу на самолёте.

— Куда держите путь?

— У нас командировка в Вёшки, мы журналисты, хотим попасть к Шолохову.

— Покажите командировку, — попросил милиционер.

Просьба сержанта поставила Максимова в тупик.

— Ну, — поколачивая по руке дубинкой,  напомнил ему о своей просьбе милиционер.

И тут Максимов вытащил повестку в прокуратуру и протянул её менту:

— Я так и знал. Так бы журналист  сразу и  сказал, — улыбнулся довольный открытием милиционер: — Сколько раз уже сидел?

— Никак нет. Не приходилось.

— Пойдём разбираться. А ещё разоряется. Шумит, критикует, наводит порядок. Сейчас сниму с рейса и отправлю на допрос в столыпинском вагоне. Хочешь, устрою прогулку со всеми удобствами?

-Товарищ сержант! Больше не буду. Отпустите, невиновен, — попробовал  Максимов перевести в шутку беседу с сержантом. Тот и ухом не повёл. Такой улов, не выпотрошив, просто так он отпускать был не намерен, повёл задержанного к столику у буфета, взял у Максимова документы и сделал вид, что внимательно изучает их.

«Ну, всё, — подумал я, — прилетели». Одному мне лететь совсем не хотелось. У стойки регистрации уже никого не было.

— Товарищ милиционер, — обратилась к нему  девушка регистратор, увидев, его с Максимовым,  — посадка в самолёт  пассажиров заканчивается, — напомнила она ему.

Тот сердито махнул рукой: — Сейчас решу, что делать с задержанным, — сказал он. В одиночестве я стоял у стойки регистрации пассажиров и ждал Максимова. Скоро он вернулся,  став на 50 рублей беднее.

— Срубил, паразит, жене и детишкам на молочишко, — зло сказал он.

— Выступать надо меньше. Ты когда пьёшь, остатки ума теряешь. Зачем ты ему показал повестку?

— Он бы не отвязался. Видит что пьяный, да что угодно приклеил бы. Я этих прохиндеев знаю. Без оброка не отпустят. Не отмазался, сломал бы кайф и в Вёшки ты бы полетел один.  Пошли.

В самолёте наши места оказались у самой кабины пилотов. Мы были последними, кто поднялся на борт самолёта. Все пассажиры уже сидели на своих местах. Вслед за нами задраили входную дверь, скоро самолёт дёрнулся, тягач потащил его на взлётную полосу. Взревели двигатели, и самолёт оказался в воздухе, и сразу попал в облака. Началась болтанка. Пассажиры сидели, пристегнувшись ремнями, притихшие, чуть испуганные, кто-то блевал — все ожидали, когда самолёт пробьёт  тучи и перестанет болтать.

— Тебя не тошнит? — заботливо спросил я Максимова.

—  Ох, тошнит, ох, плохо, — застонал он.

— Вот видишь, не послушался опытного человека, ведь бармен предупреждал тебя о воздушной болезни и о последствиях действия алкоголя в воздухе.

— Да, да, срочно доставай нашу аптечку. Попроси бортпроводницу тару под капли, емкость  повместительней — застонал он опять.

Я нажал кнопку вызова бортпроводника. Тотчас же, поскольку мы сидели рядом со служебным помещением бортпроводников, к нам вышла  молодая, симпатичная, девушка в форме.

— Что у вас случилось мальчики? — спросила она. Я показал на Максимова:  — Девушка, ему очень плохо, нельзя ли попросить стакан с водой, моего товарища тошнит.

— Самолёт ещё набирает высоту. Сейчас подъём прекратится и всем пассажирам  станет легче. И потом вашему товарищу не нужен стакан, пусть в кармане кресла возьмёт бумажный пакет.

— Милая, — голосом полным страдания обратился  к стюардессе Максимов, открыл глаза и оглядел её с ног до головы: — Как вас звать, — проникновенно спросил он явно понравившуюся ему бортпроводницу, продолжая  в упор разглядывать  её, и разыгрывать  из себя больного.

— Лиза.

— Какое хорошее имя, и оно так подходит вам, такой очаровательной, милой и по всему видно доброжелательной молодой девушке. Но откуда эта чёрствость и пренебрежительное отношение к  пассажирам.

— А в чём дело?

— У вас ко всем такой казённый подход? Ни грана доброты. Я поражён равнодушием к человеку, которому плохо. Лишь бы отвязаться.

— Вы что-то путаете. Я не сестра милосердия. У нас инструкция и я добросовестно выполняю её.

— Вы молодая, но по всему видно уже опытная женщина, вы должны знать, что требуется мужчине, когда ему плохо.

— Ну, знаете!

— Участия! Вы меня не правильно поняли. Мне нужен всего лишь стакан. Аптечка у меня с собой в сумке. Вы не против лечебной процедуры?

— Против. Пить алкоголь в самолёте можно, когда он наберет необходимую высоту и экстремальный режим полёта закончится.

— Лиза, послушайте мне плохо, мне требуется помощь, а вы читаете мне инструкцию поведения примерного пассажира. Я умираю и по вашей вине, так и знайте, — словно актёр на сцене, с выражением на лице муки трагическим  голосом произнёс он последнюю фразу.

Лиза повернулась и скрылась за шторкой служебного помещения. Там послышался смех, и другая девушка вынесла Максимову на подносе стакан воды.

— Гражданин, это вам? — протянула она ему поднос со стаканом воды.

— Почему так официально. Меня звать Валерий Дмитриевич, мой псевдоним звучит очень значительно: МВД. Вы знаете такую организацию?

— Да. Её представитель всегда летает с нами.

— А в аэропорту другой представитель этой славной организации пудрил мне мозги, заставлял нервничать, подозревал в терроризме и других грехах и в результате добился одного, вывел меня из равновесия и теперь мне плохо. Благодарю вас за помощь, теперь я в безопасности, волшебные капли, которые я всюду вожу с собой, спасут мне жизнь и помогут придти в себя.

— Только не забывайте об умеренности. Если ваше недомогание будет мешать пассажирам то представитель организации, с которой  вы уже имели дело, опять вынужден будет заниматься вами. Вам же не нужны лишние хлопоты?

Девушка мило улыбнулась и исчезла за шторкой.

— Плесни, — попросил меня Максимов: — Я устал от всех передряг,  устал растягивать губы в улыбке, любезничать, когда мне хочется выть; выпрашивать разрешение на то, на что я имею право и так, как гражданин и как человек, которому, наконец, просто плохо. Какое скотство. И так везде.

— Не обобщай, не делай поспешных выводов, тем более в состоянии, которое  не способствует правильному мироощущению, это осадок от негодования по поводу твоей встречи с милиционером и её результата. Такие милые девушки, они будут охранять твой покой здесь на небесах, заботиться о тебе. Видишь, ты уже получил то, что хотел, стакан. Не будем терять время на словоблудие, оно бесплодно. А они правы. Ты слишком рано начал качать свои права, самолёт ещё не взлетел, его болтает, а если рука дрогнет, не донесёшь водку до рта, ладно прольёшь её на себя или на пол, но ты же можешь ею поперхнуться. Что тогда делать? Вдруг задохнёшься. В результате у экипажа из-за тебя будут неприятности. Сколько тебе?

Я колдовал со стаканом и бутылкой у сумки Максимова. На столик в кресле, от греха подальше, водку ставить не стал.

— Налей от души, не жалей, мне из-за милиционера и, правда, плохо. Трясет, не могу успокоиться. Последнее время всё на нервах, перестал спать, по ночам снятся кошмары, всё из-за этого,  два притопа три прихлопа, из Вёшек. Я приеду, усы ему выдеру.

Валера залил стакан водки в себя:

— Ты знаешь, — с большим удовольствием проглотив водку и с чувством выдохнув, сказал он, — мне понравилась Елизавета. Может быть, жизнь у нас и кончается завтра, но есть ещё сегодня. Прилетим, остановимся в гостинице «Ростов-Дон». Надо узнать, где между рейсами живёт экипаж. Я хочу устроить прощальный ужин. И пригласить на него Лизаньку.

— У тебя, что уже начался пьяный сдвиг по фазе? Ты посмотри, на кого ты похож? В таком виде? — Я покрутил пальцем у своей головы: — По-моему ты напрасно раскатал губы. Помнишь, как в таком случае говорят в народе? «На чужой каравай — рот не разевай».

— Я переоденусь, схожу сейчас в туалет, и ты знаешь, я умею, я приложу все свои способности и охмурю её.

— Мечтатель, — пожалел я его.

Скоро самолёт оказался над облаками. В иллюминаторе сияло солнце и первозданной красотой синело над нами небо. В салоне самолёта стало светло, и свет вырубили. В самолётах давно уже не кормили, не разносили шипучую воду, не раздавали карамель. И стюардессы из своего помещения без служебной необходимости не выходили. Время шло, а Максимов никак не мог наладить диалог с понравившейся ему молодой женщиной из обслуживающего персонала экипажа самолёта. Она не появлялась. Максимов ушёл в туалет и действительно минут через двадцать явился, приятно изменив внешность. Побрился, свежая рубашка была заправлена в другие чистые брюки, он был в симпатичном, художественной вязки в разноцветных заплатах, свитере, на ногах были хорошие ботинки.

— Ба, что делает с человеком любовь с первого взгляда, — прокомментировал я его неожиданную метаморфозу.

В этот момент из-за шторки вышла Лиза и, не обращая внимания на нас, сидящих в первом ряду у кабины пилотов, хотела пройти дальше, но всё же, видимо, по привычке спросила, не глядя в нашу сторону: — У вас всё в порядке?

— Лиза! — вдруг  проникновенно, с какой-то особенной  интонацией, словно гипнотизёр, произнёс имя стюардессы Максимов и его голос заставил её, уже прошедшую наш ряд,  обернуться и внимательно посмотреть на него. Увидев Максимова, услышав его голос, она была поражена тем, как изменился  его внешний вид, и  Лиза вернулась к нашему ряду:

— Это стакан воды может произвести такие изменения? — спросила она его.

— Нет, виноваты в этом только вы.                                                                                                         — Вот как? Оказывается, иногда,  «моя вина» может иметь и положительные последствия.         — Лиза, — продолжал Максимов, — я увидел вас, и всё во мне перевернулось. Мне захотелось сказать вам ещё несколько слов, и чтобы вы мне ответили, вот так, просто, по человечески, как хорошему другу, как будто мы с вами знакомы уже тысячу лет —  вот причина метаморфозы, которая произошла со мной.

— Вы, сумасшедший?

— Может быть. Иногда достаточно одного мгновения чтобы потерять голову и сойти с ума стоит только увидеть такую необыкновенную, удивительную женщину как вы. И надо же, чтобы наша встреча произошла  в поднебесной вышине. Почти как в раю, где, как известно,  встретились Адам и Ева, — Валера засмеялся, —   в  этом есть что-то мистическое, роковое. Вам так не кажется?

Лиза молчала и слушала, что скажет этот сумасшедший ещё.

— Я уверен, что пока вы идёте в конец салона и обратно, вы будете думать обо мне и когда возвратитесь, захотите со мной познакомиться поближе. Признайтесь, ведь я заинтриговал вас? Такие пассажиры как я встречаются вам, наверно, не часто? — он положил руку на сердце и склонил в поклоне голову, таким жестом он отделял себя от всех остальных.

— Вы ещё и фантазёр, — засмеялась Лиза и пошла по салону самолёта. Вторая девушка вышла из-за шторки, она, видимо, кое-что слышала,  взглянула на Максимова и с улыбкой прошла мимо нас. Пошла в салон, помогать Лизе. Она догнала её, что-то сказала ей, и они засмеялись.

Лиза вернулась  к нам, но не пошла за шторку, а, улыбаясь, остановилась возле Максимова. Она ничем не рисковала, путь длинный, до посадки ещё далеко, рутинная привычная работа надоела, а тут попался интересный чудак  пассажир, правда, выпивший немного, но это не страшно, почему не послушать, что он скажет ещё.

— Я же говорил, вас, как магнитом тянет сюда к этому креслу и это не случайно. Вот вы вернулись ко мне, как я и говорил. Не надо сопротивляться желанию. Так хочет провидение. И мы поможем ему, правда, Лиза?

— Какой вы чудак, а где же мне ещё быть, тут нет мистики, просто моё рабочее место находится рядом. Я вернулась к нему, а не к вам.

— Ну, всё равно. Давайте знакомиться, — предложил Лизе Максимов.

—  Ваши официальны паспортные данные я уже знаю, — сказала она ему, и даже успела узнать, ваш  псевдоним. Валерий Дмитриевич, а чем вы занимаетесь в жизни, вы случайно не фокусник?

— Лиза, ну зачем же так официально. Зовите меня просто Валерик. В ваших устах это будет звучать так трогательно. Что касается вашего вопроса. Нет. Увы, никогда им не был, хотя фокусами приходится заниматься постоянно, но к цирку они отношения не имеют. Я искусствовед. Музеи, картины, картонка и маленькая собачонка,  — простите, неудачно пошутил. Имею дело с современными художниками  их творчеством. Рецензирую. Езжу по стране  ищу новые имена, иногда открываю российских Караваджо, Боттичелли, а иногда какую-нибудь бабулю, которой пора уже на погост, а она взялась за кисть, и как Пиросмани, известный грузинский художник-примитивист, пишет красками что-то свое, и пронзительной искренностью и простотой творчества хватает за сердце каждого, кто видит её работы. Вот и сейчас командировка связана с поисками в этой области.  Нет, что я  о себе, да о себе давайте поговорим, о вас, вашей работе. Летать за облаками ведь это так интересно. В одной песне поётся, там за облаками, там за облаками, там тарарам там там. Неужели и всё? За облаками больше ничего нет? Расскажите, не разочаровывайте. Тогда бы никто не стремился в небо. Ведь сколько людей сломали себе шею, погибли, стремясь в небо, наверно не ради того, чтобы научиться перевозить воздушным транспортом грузы и людей? Здесь есть какая-то тайна, и вы  наверно владеете ею. Лиза, вы поделитесь этой тайной с нами? Чем так привлекает вас небо? Утилитарные соображения о престижной работе или романтика полётов? Я, даже не задавая этого вопроса, могу ответить за вас. Вы похожи на красивую птицу, возможно в прошлой жизни вы были ею и теперь ностальгия, я уверен в этом, зовёт вас в небо, тянет в него, ведь там когда-то давным-давно, был ваш дом. И вы ничего не можете с собою поделать. И поэтому всё время в полёте. И как что-то прикладное к вашей тоске по небу интересная жизнь молодой красивой женщины. Так? Встречи, новые друзья, много друзей и живут они в разных концах света.

— Всё так и не так, уважаемый Валерий Дмитриевич.

— Ну, мы же договорились, что вы будете называть меня по имени.

— Нет, я так не могу. Мне для этого надо знать человека, к нему привыкнуть. Наверно не успею у нас мало времени.

— Мы  займём его целиком. Не будем расставаться.

— Перестаньте. Не говорите глупостей. Так вот. У меня действительно много знакомых. А друзей? Друзьями просто так не становятся. Друзей всегда связывают какие-то отношения, а для этого надо время. Полёт не рассчитан на это. Друзья это те с кем я работаю, друзья есть там, где я живу. И вы правильно сказали, есть они у меня и в тех местах, куда мы летаем. Есть они и в Ростове на Дону, туда мы с вами сейчас летим.

— А где вы останавливаетесь в этом городе?  Я имею в виду гостиницу, — задал Лизе так интересовавший его вопрос Максимов.

— В гостинице «Ростов-Дон». Хорошая современная гостиница. Там всегда есть места.

— Это для вас. Увы, для нас простых смертных их никогда нет.

— Ну, прилетим, посмотрим, может быть, сможем вам помочь. У командира в гостинице есть какие-то связи. Мне будет приятно, если я смогу вам чем-нибудь помочь.

— Спасибо, Лиза, думаю, я найду способ быть вам тоже полезным. Видите, как мы понемножку продвигаемся в наших отношениях вперед.

Красноречие Максимова задвинуло меня в тень, я был лишен слова, а мне тоже хотелось, чтобы меня заметила красивая женщина. Я вспомнил, Максимов сказал, что найдёт способ, и самолёт «серебряным качнёт крылом», если Лиза захочет этого.

— Лиза, — вмешался я в разговор, чтобы хоть как-то заявить о себе, — скажите, а ваш лайнер, скажем, если увидит на  параллельном курсе встречный  самолёт, может его поприветствовать? Как поётся в известной песне: «качнуть серебряным ему крылом»?

На секунду она оторвалась от беседы с Максимовым, которая полностью захватила её, чтобы ответить на мой вопрос. Даже не взглянув на меня, с дежурной улыбкой  она сказала:

— Кому может придти такая идея в голову в здравом уме? Пассажирский лайнер не маленький прогулочный винтокрылый самолётик. У нас мощные турбореактивные двигатели, Ту-154  сложная машина и она может многое, и то о чём вы спрашиваете, я не думаю что проблема для неё. Просто самолёт с людьми,  естественно, подобными фокусами не занимается. У нас другие задачи.

— А я, представьте себе, в 1969 году летал на самолёте Ту-104, принадлежавшем Академии гражданской авиации, в Чехословакию. Я не был солдатом и летал не на военные действия; к этому времени в этой стране навели порядок.  Несколько раньше, в 1968 году, чтобы подавить  произошедший в  стране контрреволюционный переворот, в трактовке Запада известный, как «Пражская весна», в неё были введены советские войска и танки.

В это время к Лизе подошла вторая стюардесса, и они обе стали у наших с Максимовым сидений. Я хотел продолжить свой рассказ, но вышедший из кабины пилотов лётчик увёл наших бортпроводниц за шторку. Скоро оттуда раздался смех, слышно было, как расставляют посуду, у лётчиков, видимо, по расписанию  предполагался небольшой отдых.

— Что ты понёс? Какая Чехословакия? О чём ты?

— Хочу рассказать Лизе, как один реактивный пассажирский самолёт качал крыльями и делал другие фокусы. Ты же обещал, что заставишь самолёт качать крыльями, если Лиза захочет этого? Надо выполнять свои обещания. Я просто хочу тебе помочь и пока морально подготовить стюардессу к мысли о том, что подобное вполне допустимо. Мне кажется, после моего рассказа, она не будет больше думать, что только сумасшедший может согласиться выполнить на пассажирском самолёте с людьми столь необычную просьбу. Пилоты тоже поймут тебя в твоём стремлении покорить красивую стюардессу, правда, жестом несколько необычным больше свойственным гусарам, если увидят, что в своём стремлении покорить Лизу ты готов на всё. И, быть может, они сжалятся над тобой, поймут тебя, ведь они мужчины, им тоже известно, что такое настоящая страсть, возможно, поэтому они выполнят твою просьбу.

— Ты, наверно, много выпил. Закуси. Городишь всякую чушь. Неужели ты не понимаешь, что  моё желание гипербола, фантазия, оно также невыполнимо, как обещание достать с неба звезду, если бы Лиза этого захотела. Оставь свою блажь. Твой рассказ не приблизит меня к цели. Тебя вежливо выслушают, а меня с моею просьбой пошлют подальше, и я потеряю Лизу. Давай лучше тоже перекусим. И в  горле что-то пересохло. И любовный раж проходит. Опять навалится эта смурь, я не хочу этого. Я хочу провести сегодняшний вечер в обществе этой красивой, обаятельной молодой женщины и готов нести любые расходы, чтобы сегодня она провела вечер со мной. У меня впереди больше ничего нет и  вдруг эта случайная встреча на небесах, и как искра внезапно вспыхнувшая любовь, — Максимов на  мгновение задумался, — знаешь, у Шуфутинского кажется есть какая-то песня психологически точно описывающая моё нынешнее  состояние. Что-то о прекрасной даме, свечах, с которых как слёзы капает воск, и поручике, который должен умереть.

-Но ты же не умираешь?

— Ты не чувствуешь трагизма моего положения.

-Нет, чувствую и стараюсь помочь. Я поколдовал в сумке, достал стакан с водкой спросил Максимова: — Тебе много не будет?

— Нет, нет, в самый раз.

Мы выпили, тревога ушла прочь,  стало легче, опять захотелось чего-то неземного, сказочного, красивого. Приключения на небесах. Тем более что мы были на них, и они поддерживали крылья нашего самолёта. Я спросил Максимова:

— Ты когда-нибудь занимался любовью с женщиной в поезде или в самолёте?

— Конечно. В «Красной стреле», в «егоровском» вагоне с красными мягкими плюшевыми диванами, и не один раз. Разве ты не знал, что «Красная стрела» была в своё время организована для советской элиты, как фешенебельный бордель на колёсах. В одном из купейных вагонов поезда всю ночь работал буфет. Хорошие бутерброды, коробки конфет, шоколад, всё к услугам тусующейся публики. В поезде ездили одни и те же лица. Известные артисты, совпартистеблишемент, в общем: сливки  советского общества, богема. Под стук колёс на мягких диванах трахаться было в кайф. И приходил поезд ровно в 8.25 утра.  Чтобы всем было удобно. В Ленинграде поезд входит по своды вокзала под гимн Великому городу, Глиэра, уже много лет. Встречает поезд не какой-нибудь начальник вокзала, а сам начальник станции Ленинград-Пассажирский-Московский, в ранге железнодорожного генерала, номенклатура обкома КПСС.

Из-за шторки вышла Лиза, она прошла по салону самолёта посмотреть, кто, чем занят. В основном все спали, кто-то смотрел в окно, но пейзаж там оставался неизменным: всё те же  облака под крылом самолёта, синее бездонное небо и ослепительное солнце. Лиза ответила на вопросы пассажиров и вернулась к нам.

— Всё спокойно? — спросил её Максимов.

— Удивительно, такое впечатление, что пассажиры не выспались, почти все спят. На редкость спокойный рейс.

— Это, наверно, оттого что пассажиры люди культурные, понятливые видят, что мы с вами заняты и не хотят мешать нашей встрече на небесах, когда мы постепенно, знакомя  друг друга со своим прошлым, готовим почву для нашего будущего, в том, что оно состоится, я не сомневаюсь. Я ещё не попал в круг ваших хороших знакомых, но уже не считаю себя и посторонними, думаю, что к концу рейса мы станем друзьями,  потому что вижу желание к этому с обеих сторон.

— Ведь так, Лиза, я прав? — спросил он стюардессу.

Она засмеялась: — Надо постараться. Я  тоже не вижу препятствий. Однако времени до посадки осталась не так много и темпы сближения должны быть космическими. Валерий, —  назвала Лиза Максимова по имени, —  Можно вас на минутку?                                                     Он встал из кресла одёрнул свитер, поправил воротничок рубашки и, перешагнув через меня, вышел в проход. Лиза отошла с ним к шторке, что-то ему сказала,  они засмеялись и разошлись. Максимов вернулся ко мне, нагнулся надо мной и тихо, не садясь на своё место,  попросил: — Там в сумке бутылка коньяка и бумажный свёрток. Дай их мне.

Я достал из сумки и то и другое и передал ему.

— Ты сиди, а я пошёл, меня пригласили на кофе, сам понимаешь, такая неожиданная  честь. Будет возможность, позову и тебя, — сказал он и скрылся за шторкой. Минут через двадцать улыбающийся, цветущий Максимов выглянул из-за шторки, подмигнул мне и сказал: — Иди сюда, тебя приглашают.

Я вошёл в тесное служебное помещение. Кроме Лизы здесь была её напарница: — Маша, — представилась она, и высокий молодой парень, пилот, мы познакомились и с ним тоже. Саша  был вторым пилотом. Все пили кофе, около Максимова стояла ещё и рюмка недопитого коньяка.

— Вот видишь, — сказал он мне, — осваиваюсь в приятной компании хороших интересных людей редкой профессии.

— Валерий Дмитриевич! — обратился к нему, Саша.

— Валера, — поправил его Максимов.

— Хорошо принимается.

И Саша стал развивать свою мысль дальше: — Валерий  оказывается человек прямо таки энциклопедических знаний. За короткое время нашего знакомства уже накачал нас знаниями по предмету, которым владеет в совершенстве. Мы узнали много интересного. Кроме того, он балагур, шутник, просто веселый человек, общаться с ним одно удовольствие. Правда, Лиза? — улыбаясь, спросил он стюардессу.

— Я просто очарована им и признаюсь в этом публично, — сделала шутливое заявление Лиза и засмеялась. Мы никого из пассажиров не приглашаем сюда. Никогда, — подчеркнула она, а вот для  Валерия сделали исключение, тем более сам командир разрешил.

— После таких слов о достоинствах моего товарища у меня закрадывается мысль, что Валера пил кофе, а экипаж коньяк, и находится под небольшой эйфорией и достоинства моего друга не такие уж  незаурядные он явно переоценивает.

— Вечно влезет с ложкой дёгтя. Вот нашёл себе в друзья «Сальери». Что завидуешь?

— Ничуть. Правды, хочу правды, — засмеялся я: — Извините, неудачно пошутил. Если бы я не встретил Максимова,  то наверно что-то бы потерял в жизни. Без таких людей, как без перчика, в ней чего-то всегда не хватает.

— Ну, спасибо, друг, не ожидал, — расцвёл Максимов. Капни себе коньячка. Лиза, найдётся ещё рюмка?

Я тоже получил свою порцию коньяка из рук Лизы.

— Ты всё расстраивался, что мы останемся в Ростове ночевать на улице. Лиза оказалась права,  Саша хорошо знает в гостинице старшего администратора и думает, что в помощи тот  ему не откажет.

Я предложил выпить всем вместе, укрепить знакомство, но наши новые друзья отказались, сказали, что на работе. «Ну что ж ещё не вечер и возможно позже, после рейса нам удастся объединиться, и мы выпьем за дружбу, — сказал я и заметил: — Мы тоже можем считать себя на работе, так как находимся в командировке, однако не отказываем себе в удовольствии, выпить с хорошими людьми».

Я  пояснил нашим новым друзьям, отчего мы не боимся пить в командировке, и  когда не пьют другие: «Наш вестибулярный аппарат не самолёт и ему необязательно всё время сверять себя с гирокомпасом и иногда в хорошую лётную погоду с хорошими людьми, в хорошем месте мы разрешаем себе расслабиться, и если перебираем немножко, и наша способность сохранять равновесие нарушается, начинается небольшая качка,  то она совсем не опасна. Мы справляемся с ней. И мы пьём, так как уверены в себе в своих силах  и в том, что победим этот недуг». Я засмеялся: — «А качка в воздухе, наверно опасна»? — спросил я второго пилота.

— Смотря чем она вызвана, — ответил он: — Если тем от чего вы на суше страдаете это опасно. А всё остальное не очень, справляемся, — успокоил меня пилот.

Лиза вспомнила, что я  начал рассказывать об одном полёте на Ту-104, в Чехословакию, в 1969 году.

— Так что же особенного было в том полёте? — поинтересовалась она.

— У-у,  как давно это было. Я учился тогда  в академии гражданской авиации в Ленинграде, — вспомнил Саша, где в это время он был.

— Тогда вы должны помнить кое-кого из действующих лиц моего небольшого рассказа.  У нас есть несколько минут, чтобы я мог рассказать  короткую историю? Лиза слышала её начало. В ней: о рукотворной качке самолёта в воздухе и той ситуации, в которой она происходила.  Мой рассказ  в какой-то мере  проиллюстрирует ответ Саши на мой вопрос.

— Ну что ж если несколько минут, то с удовольствием слушаем, — он как старший разрешил мне рассказать свою историю.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *