ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

КВАРТИРА (повесть)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

(Глава седьмая)

i (4)Звонил твой приятель, — сказал мне с ехидством Овчинников: — Он очень зол, обещал при встрече набить тебе морду. Ты, оказывается, бросил его. Говорит, предал, оставил суровым донским казакам на расправу. Он тебе этого предательства не простит. Да, впрочем, что я, твой приятель тебе сам  всё, что у него по этому поводу накипело,  выскажет. Разве ты не знаешь, что предательство товарища тягчайший грех? –  пристыдил меня  Овчинников.

— Не мог же я быть с ним в этой чёртовой станице неизвестно сколько времени. Прокурор сказала, что задержит Максимова, оставила до выяснения всех обстоятельств этого дела, это могло растянуться на долго, мне же недвусмысленно посоветовала уехать в тот же день, не задерживаться и даже подсказала, как поскорее выбраться, не надеяться на самолёт. Максимов сам спровоцировал её на такое решение, стал обниматься с прохиндеем, из-за которого мы оказались в Вёшках, прокурор это видела. Она после этой встречи «друзей» пригрозила ему, что сделает из свидетеля обвиняемым.

Я растерялся от нелепого обвинения и зачем-то стал оправдываться перед Овчинниковым.  На его лице появилась гаденькая улыбка, он умел показать человеку, что не верит ему.

— Ладно, — снисходительно, как бы прощая меня,  сказал он, — всё позади и ты снова член нашей команды у нас дел невпроворот скорее включайся, а то нам тяжело, твоё появление очень кстати.

Оторванный от дел я, естественно, не знал, чем заняты ребята и хотел поскорее забыться в работе, снять с себя стресс, который всё ещё держал меня в своих цепких объятиях. Путешествие в Вёшки не прошло для меня даром, остался травматический след на всю жизнь; теперь я знал: государственная машина – это слепая машина, каток, который раздавит любого, кто окажется на его пути.

— Рассказывай, что тут у вас происходит, чем вы заняты,  какие трудности, давай я готов  решать ваши проблемы, — попросил я Овчинникова  прояснить обстановку вокруг подготовки к празднику советской молодёжи, «День молодого рабочего». Я знал об этом  всесоюзном мероприятии, которое проводилось не первый год. Казалось, какие тут могут быть трудности. Из года в год одно и тоже. Но они, я тоже это знал, появлялись, не смотря на опыт, который мы имели, возникали вновь. Это были трудности системного порядка, а решать их приходилось с помощью личных отношений,  приказы и нагоняи не действовали.

— Поедем со мной, и  всё узнаешь, — Овчинников предложил мне прокатиться до пивного бара «Медведь»: — В одиннадцать там проводим совещание. Сверим часы, подытожим сделанное. Сегодня у нас одна головная боль — это «День молодого рабочего», все заняты на этом мероприятии. Готовим печатную продукцию: транспаранты, плакаты, трамвайки и прочую печатную муть. Крылов,  главный художник праздника как всегда выделывается. Приходиться осаживать. В Лениздате завал, не поспевают, времени на печать праздничной продукции уже нет, чтобы успеть, надо работать в три смены. Нужен стимул, заставить печатников так работать. Агитационный материал к празднику нужен заранее, он должен быть расклеен по городу. После праздника это уже макулатура. Надо кому-то поехать в Лениздат, пошли Катаняна. Его там любят. Он уговорит, кого хочешь. Я уверен, люди согласятся работать в три смены и в выходные, а Череватенко  материально подкрепит такой почин, премирует всех, кто будет задействован на нашем мероприятии.

«День молодого рабочего» ежегодный праздник такой же показушный, как  и другие молодёжные праздники, придуманные где-то там наверху в недрах идеологического отдела ЦК КПСС. Цель праздника продемонстрировать успехи системы подготовки молодых кадров, укрепить в сознании молодёжи уверенность в правильности сделанного выбора стать рабочим, и показать заботу партии и комсомола о молодых строителях коммунизма. Это был целый спектакль приторный от фальши, льющейся на головы оболваненной молодёжи, пахучей до такой степени, что тошнило, если не разбавить чем-нибудь патоку сладкой лжи. Поэтому «День молодого рабочего» мы всегда заканчивали большой пьянкой. На празднике комсомольские гуру шаманили, подражая попам в церкви, устраивали обряд крещения, посвящали молодёжь в рабочий класс, не было только купели. По идее она должна была быть, полная водки, чтобы каждому новому молодому рабочему по чарке; ритуал посвящения  тогда выглядел бы убедительнее, потому что был бы ближе к действительности.

А так, немного от лукавого, молодые рабочие слушали патоку лжи своих комсомольских наставников, (никто из ни за станком, конечно, никогда не стоял), и тем не менее, все они говорили об одном, как почетно быть рабочим и какое счастье им стать, и какое славное будущее ожидает того, кого сегодня посвящают в рабочие, и вручали тем, кто пополняет ряды рабочего класса, памятные грамоту и значок праздника, специально заказанный на Монетном Дворе к этому торжественному дню, и желали ребятам стать такими как Стаханов, Чичеров и другие знатные рабочие. Из рук ветеранов труда они получали комсомольские путёвки, по которым отправлялись тьму-таракань, на ударные комсомольские стройки, вроде БАМ(а), откуда молодые ударники скоро бежали. А если оставались, привлеченные прелестями таёжной жизни, то вели там, по крайней мере, первое время жизнь полную трудностей и лишений. Некоторая часть молодых строителей коммунизма не выдержала этих экстремальных условий, не смогла адаптироваться к жизни в тайге, их утешением стала водка и они спились. Остальные со временем врастали корнями в эту землю, обустраивали место, в которое закинула их судьба, что-то строили для себя, заводили семью и бежать куда-то за птицей счастья,  уже не видели смысла. У меня была реальная возможность оказаться на БАМ(е), звал с собой заместитель начальника Ленбамстроя Валера Анисимов, мы вместе работали в комсомоле, но ангел-хранитель спас меня от  этой напасти, тем более я уже не был таким наивным, как тогда, когда  клюнул на авантюру Гордеева, ушёл из обкома комсомола так и не вкусив от комсомольского пирога, не использовав возможности, которые у меня были; в комсомоле у меня была, в частности, реальная перспектива получить благоустроенное жильё. Лиха, которое выпало на мою долю, из-за роковой ошибки вполне хватило, чтобы протрезветь и смотреть на жизнь уже более или менее реально и прежде чем что-либо сделать спрашивать себя, «а нужно ли мне это»? Поэтому от предложения приятеля сделать карьеру на БАМ(е) я отказался. Валера Анисимов стал известным строителем БАМ(а). В советское время страна отметила его заслуги перед родиной; он кавалер многих правительственных наград.

«День молодого рабочего» имел статус общесоюзного праздника.  На него, как правило, приглашали всё городское начальство во главе с вождём Ленинградских коммунистов Григорием Васильевичем Романовым. Поэтому показуха, с крещением молодёжи в рабочие, была важным политическим мероприятием и должна была пройти без сучка и задоринки. Мы понимали, что любой наш «прокол» при проведении праздника не останется не замеченным и наказание может быть самым суровым вплоть до увольнения с работы.

Я с головой ушёл в заботы связанные с подготовкой праздника и на какое-то время совсем забыл о своих личных проблемах и страхах, которые ещё вчера терзали меня.

Я вернулся из Вешек напуганный тем, с какой лёгкостью  судьба может бросить тебя наземь, нежданно-негаданно, когда, казалось бы, сам ничем не провоцируешь её на подобные действия и поэтому мой форс-мажор с вояжем в Вешки, сделал тлеющий и никак не продвигающийся вопрос с улучшением моих жилищных условий для меня животрепещущим и очень актуальным, ибо я понял, что надо спешить, или моё возвращение в комсомол с целью решения вопроса с жильём окажется пустой тратой времени, и безвозвратной потерей лучших лет моей жизни, отведенных Богом для созидания. Моё положение в комсомоле  было непрочным из-за моего возраста и  меняющейся конъюнктуры вокруг комсомольского престола, в связи со сменой лидеров Ленинградского комсомола. Кроме того, какая-нибудь новая история, вроде путешествия в Вёшки, которая прославит меня, или какой-нибудь компромат – всё могло привести к тому, что я  мог опять стать никем, так ничего и не добившись. Моё неожиданное приключение заставило меня вспомнить зачем я вернулся в комсомол и сделать попытку форсировать решение своего вопроса, не дожидаться, что с тобой опять что-нибудь случится и тебя выкинут. Пример того, как в одно мгновение  исчез из комсомола, казалось бы, молодой, перспективный, с честолюбивыми карьерными амбициями работник моего отдела, произошёл на моих глазах.

История взлёта и падения Андрея Катаняна, из управления делами и моего подчиненного, началась как раз на празднике, который мы готовили. «День молодого рабочего» для Андрея мог стать началом его феерической карьеры. Сам того, не желая, он попался на глаза Романову и этот жёсткий, властный, крутой человек вдруг выказал к Андрею симпатию после его выходки, которая чуть не довела до обморока Валю Маскаленко, недавно ставшую первым секретарём Ленинградского обкома комсомола.

Какой праздник бывает без цветов? В смете праздника «День молодого рабочего» на цветы отводились большие суммы денег. В те времена  цветочные магазины не могли похвастаться большим выбором цветов. Гвоздики из Болгарии были универсальным цветком на все случаи жизни, но и эти цветы всегда были в дефиците. Население покупало цветы, в основном, у частника, на рынке. Монополия красной гвоздики в советской торговле объяснялась ещё тем, что этот цветок у коммунистов  имел особый статус, считался цветком революции. Маяковский в поэме о Ленине писал: «Пройдут года сегодняшних тягот и летом коммуны созреют лета, и счастье сластью огромных ягод дозреет на красных октябрьских цветах». Красная гвоздика была единственным цветком всех торжественных мероприятий в стране, всех партийных и комсомольских форумов, собраний и праздников. Великий Октябрь и красный скромный цветок всегда шли вместе. Иосиф Кобзон пел какую-то песню, популярную в партийной среде. В ней были слова: «Красная гвоздика — спутница наших побед». Та же гвоздика использовалась и в траурных мероприятиях при похоронах партийной и советской номенклатуры  Красная площадь в дни похорон вождей утопала в этих цветах.

Цветов хронически не хватало, собственной цветочной индустрии не было. На праздники требовалось много цветов, естественно, красной гвоздики. В обкоме партии регулировал цветочные поставки, особенно красной гвоздики из Болгарии, ответственный партийный работник. Он ничем другим не занимался, распределял, кому, сколько цветов, составлял разнарядки по предприятиям и организациям города. Теперь это смешно, а тогда перед человеком, который занимался    подобной ерундой, лебезили, все старались ему угодить.

Для своего праздника  в обкоме партии мы получили разнарядку на болгарскую гвоздику. Из самолёта, который доставил в город очередную партию гвоздики из Болгарии, мы выгружали цветы сами, так как значительная часть этого нежного груза упакованного в коробки предназначалась нам. Цветы надо было вынуть из коробок, разобрать и в соответствии  уже со своей разнарядкой отдать их в отделы обкома комсомола, которые принимали непосредственное участие в празднике.

Руководителям города, гостям праздника, всем тем, кто должен был сидеть в ложе почётных гостей, цветы при входе в ложу вручал Череватенко сам, не доверяя это дело никому. Григорию Васильевичу Романову цветы  вручала Валя Маскаленко. Череватенко отдавал ей цветы в последний момент, когда она уже встречала Романова у входа в ложу почётных гостей, чтобы вместе с ним идти в зал, где натасканные на репетициях участники праздника бурными аплодисментами и приветствовали этот тандем. Вождь Ленинградских коммунистов с приязнью относился к Маскаленко, я бы даже сказал, симпатизировал ей, что бывало  с ним очень редко. Его суровый вид отпугивал многих. Но когда подходила к нему Валя Маскаленко, он расцветал, ему нравилось, когда она дарила ему цветы. Принимал он их от неё и разве что ещё от пионеров с удовольствием.

В тот день как всегда, так делали и в прежние годы мы оставили несколько коробок цветов для составления букетов цветов, в соответствии со списком, который заранее передал нам Череватенко. Время до начала праздника, который проходил во Дворце спорта «Юбилейный» было ещё достаточно. Череватенко не хотел ударить лицом в грязь перед Маскаленко и суетился в ложе почётных гостей, не выходил оттуда, не доверяя никому, отрабатывал до мелочей сценарий встречи почётных гостей и был занят «ответственной» работой, проверял ассортимент фуршетного стола для гостей, муштровал официантов, решал какие-то вопросы с девятой службой КГБ, и нас, поэтому, не беспокоил. Мы в ожидании гостей праздника решили передохнуть, поднять боевой дух, приобрести соответствующее праздничное настроение. Достали из наших запасов бутылку водки, и прямо из горла не закусывая, распили её в дежурной машине штаба праздника.

Маскаленко только недавно стала первым секретарём Ленинградского обкома ВЛКСМ. Ей всё было некогда, другие более важные вопросы занимали её, и вплотную заняться кадрами никак не удавалось. Череватенко она знала давно и была невысокого мнения о его способностях. Отношения у них были натянутыми. Чувствовалось, что ей не нравится стиль его работы, чрезмерная назойливость, открытый подхалимаж, словоблудие. С предыдущим первым секретарём обкома комсомола, Сашей Колякиным, у Череватенко, благодаря его стараниям, кроме казенных, официальных рабочих отношений  были ещё и неформальные, теплые доверительные, отношения.  Колякин недавно ушёл в Москву на повышение, секретарём ЦК ВЛКСМ по идеологии.  Поговаривали, что Маскаленко вообще хочет отказаться от услуг Череватенко. Настаивал на этом Виктор Николаевич Лобко, тоже  бывший первый секретарь обкома ВЛКСМ. Череватенко при нём начинал свою карьеру. Лобко хорошо знал  Володю и не любил его, ему многое не нравилось в нём. Тем не менее, пока Маскаленко работала с Череватенко, и сегодня на празднике он из кожи лез вон, чтобы доказать, что необходим ей именно он.

Чувство повышенной ответственности не давало Катаняну покоя. Его беспокоили коробки с цветами. Он боялся, что мы можем не успеть разобрать цветы и приготовить в соответствии с разнарядкой букеты цветов. В одну коробку упаковывалось несколько сот штук цветов, и работы, действительно было много. Череватенко скоро спохватится, будет искать нас, искать цветы. Он приказал нам, чтобы мы были у него под рукой. Мы решили, что пойдём к ложе почётных гостей и там за составлением букетов выпьем ещё, чтобы работа не казалась какой-то обузой. У ложи почётных гостей комнаты, где мы могли бы разобрать цветы, не оказалось. Зато был буфет. Возле него стояли столики. Это было единственное место, где мы могли работать. Буфет работал, за столиками стояли люди, они навалились на дефицит, уплетали его за обе щеки, такие мероприятия обычно обеспечивались продуктами хорошо. Управление торговли держало этот вопрос на контроле. Ребята из девятой службы КГБ, которых мы знали, помогли нам очистить буфет от посетителей (всё равно буфет должны были закрыть перед приездом Романова), и мы занялись тем, что должны были сделать, чтобы почётные гости праздника не остались без цветов.

И всё же мы просчитались, гости явились не по расписанию, а несколько раньше. Череватенко не знал об этом и по-прежнему находился в ложе почётных гостей, с кем-то за коньячком вёл неспешную беседу. Вдруг, одетые в штатские костюмы, засуетились ребята из девятой службы КГБ. Они попросили нас закончить нашу работу и убрать коробки с цветами, чтобы Романов  не увидел того цветочного базара, который мы устроили у ложи почётных гостей. Мы унесли готовые букеты цветов за буфет  и  оставили там.  Катанян понёс туда даже  цветы, из последней полностью не разобранной коробки, штук 500 цветов гвоздики он держал обеими руками. Вдруг наступило какое-то затишье, кто-то в штатской одежде с рацией встал рядом с Катаняном. Из рации неслось: «Убери ты этого мудака с цветами, идёт Романов»! Из лифта вышел Григорий Васильевич Романов, с сопровождающими его лицами, среди них Маскаленко не было. В холле, перед ложей почётных гостей не было ни души, стоял один Катанян с охапкой гвоздики, напоминающей охапку свежего сена, рядом стоял охранник. Романов направился к ложе почётных гостей, увидев на своём пути Катаняна с цветами, задержался возле него, привычно ждал, когда тот вручит ему цветы. Катанян замер как истукан, не зная что делать; во-первых не получал команды, что может сам вручить цветы вождю ленинградских коммунистов, и во-вторых у него не было готового букета цветов; отдать  весь неопрятный пук цветов гвоздики, в котором пачки цветов, чтобы не мялись, были уложены «валетом», он тоже не мог. Все замерли, рация молчала, ждали, что предпримет Катанян.                       Маскаленко к «Юбилейному» приехала в кортеже машин следующих за машиной Романова.   Её кто-то отвлёк у лифта, и в лифт с Романовым она не попала. Лестница была рядом, и она  бросилась по ней догонять лифт.

Григорий Васильевич доброжелательно, с неким подобием улыбки на лице, протянул руку Катаняну, хотел поблагодарить его за цветы, взять их у него и отдать начальнику  своей охраны, так как он это делал всегда. Однако рукопожатия не получилось. Катанян руки для рукопожатия не протянул. В холле повисло гнетущее молчание. В каком виде у Катаняна цветы Романов не обратил внимания, но всё-таки понял, что цветов слишком много и у человека просто заняты руки, и рукопожатия не получилось по этой причине. Григорий Васильевич потянул цветы к себе, хотел забрать их у Катаняна, но тот то ли не понял намерения вождя, его желания оказать ему помощь, то ли что-то другое мешало Катаняну избавиться от цветов, он крепко держал пук цветов и не отпускал его. Два человека стояли в пустом холле, и казалось, боролись друг с другом за пук цветов, каждый тянул его на себя. Кто-то из окружения Романова не выдержал и стал стыдить Катаняна за упрямство. Катанян застыл и молчал. Он онемел. Продолжалась эта трагикомедия от силы, наверно, не больше минуты, пока в холл не вбежала запыхавшаяся Валентина Ивановна. Григорий Васильевич понял, что цветов не получит, но почему-то не уходил от Катаняна, застывшего в холле «Юбилейного», вроде монумента парнишки комсомольца в Автове. Стоял и смеялся, что бывало с ним редко. Маскаленко сразу поняла в чём дело, подскочила к Катаняну схватила из неразобранной  охапки гвоздики  в его руках, пачку связанных цветов и, извиняясь за накладку, которая случилась, как она сказала: «по её вине», вручила  цветы Григорию Васильевичу Романову. Взяла его под руку и хотела увести от места этого случайного и неприятного инцидента. Он задержал её. Спросил: «Твой комсомолец»? «Да, это Андрей Катанян», — ответила она ему, хотела что-то ещё добавить, но Романов перебил её.
— Каков молодец, — похвалил Катаняна Романов, — Посмотри, как он тебе предан, выполняет только твои команды. Вот где-то произошёл сбой, не получил Андрей вовремя команды и ЧП, даже Романову нет цветов, хотя я уверен, что моё лицо ему знакомо, — засмеялся Григорий Васильевич. Знает службу не хуже чекиста. Даже если сам Господь Бог будет  его о чем-то просить, я думаю, без твоей команды ничего не получит, — улыбнулся он Маскаленко.
— Я, верно, говорю, Андрей? – обратился он к Катаняну.
— Наверно так, Григорий Васильевич.
— Он кто у тебя? Наверно секретарь обкома комсомола по рабочей молодёжи? Хозяин праздника?
— Маскаленко на секунду замялась: — Катанян работает в управлении делами, а с Зайцевым, секретарём обкома комсомола по рабочей молодёжи, я вас сейчас познакомлю.
— Вот даже как, — пробурчал недовольный Романов.                                               Чтобы его где-то, куда он был приглашён, встречали какие-то мелкие партийные или советские чиновники трудно было себе представить, это было просто невозможно, а здесь его встретил даже не секретарь обкома комсомола, а какой-то комсомолец из хозяйственной части. Понимая, что Маскаленко в данной ситуации не при чём, что ей и так не сладко из-за прокола кого-то из подчиненных, он ничего не сказал ей в укор по поводу встречи, промолчал. Тем более она сама мгновенно сняла вдруг возникшее напряжение. «Молодец, не растерялась»,  подумал про неё Романов. Вручая ему цветы, она улыбалась чуть смущённой улыбкой, своим женским обаянием старалась загладить неприятное впечатление от инцидента у ложи почётных гостей.

Маскаленко кипела злостью на Череватенко, его песенка, кажется, была спета, объяснять Романову, что Катанян оказался на его пути случайно,она, естественно, не стала.
Григорий Васильевич у себя в обкоме партии в основном общался с секретарями обкома и горкома партии. Уже заведующих отделами обкома и горкома партии знал не всех. Некоторые из них не были  у него в кабинете ни разу. Масса партийных чиновников окружала Романова, чтобы запомнить всех с кем он встречался, надо было обладать феноменальной памятью, такой как, например, у Наполеона, который знал в лицо всех своих гвардейцев, которые вместе с ним прошли весь его трудный военный путь и  уцелели.  Какой-нибудь партийный функционер среднего звена из Смольного, если Романов не помнил, встречался с ним или нет, не представлял для него интереса, и он не дорожил им. Показательна в этом плане история, которая произошла с  одним таким партийным функционером, которого Романов в мгновение ока выгнал из Смольного и отправил в ссылку руководить опальным театром.
На Пискарёвском мемориальном кладбище возлагали венки в связи с годовщиной снятия блокады Ленинграда, был традиционный траурный митинг, на котором от предприятий и организаций города  к монументу Матери Родины возлагались венки, всё шло по уже раз и навсегда обкатанному сценарию. Вдруг Григорий Васильвич Романов  заметил среди представителей предприятий и организаций, организованно возлагающих венки к монументу, суетящегося человека. Романову показалось, что он мешает людям, нарушает порядок траурной церемонии.

«Кто это»? – недовольно спросил он у стоящего рядом с ним секретаря обкома партии ответственного за проводимое мероприятие: «Это Мальков Анатолий Фёдорович – заведующий отделом пропаганды обкома партии. Он помогает наведению порядка среди участников митинга», — сказал секретарь обкома.
Романов помолчал, ещё раз посмотрел на суетящегося Малькова, принял какое-то решение, и сообщил его секретарю обкома партии по идеологии. «Давайте сделаем так, чтобы  с завтрашнего дня  товарищ Мальков наводил порядок у Владимирова, в театре на Литейном, пусть Ленгорисполком оформит на него приказ о назначении директором этого театра. Слишком много воли забрал  в свои руки этот режиссёр, хочет какой-то особенной, отдельной для себя свободы творчества и чтобы партийные органы не вмешивались в творческий процесс, подумать только, говорит, что они мешают ему, — всё больше раздражаясь, говорил Романов: — Вот пусть  лучше Мальков займётся настоящим делом, а не гоняет людей, погонял у нас и без него хватает, займётся этим театром, его труппой, подрежет крылья строптивому режиссёру. Отдел пропаганды обкома партии от такого назначения, я думаю, не пострадает. Теперь товарищ Мальков будет укреплять партийное влияние в среде этой неуправляемой публики».
Маскаленко потянула Романова прочь, туда в зал, где его уже ждали и были готовы приветствовать тысячи, вымуштрованных на репетициях, молодых ребят собранных по ПТУ для участия  в массовке праздника. По команде помощников режиссёра праздника они выполняли то или иное действие: поднимали плакаты с текстом приветствия или вот как сейчас были готовы прокричать «Слава КПСС! Ура! Ура! Партия и комсомол вместе»; вождь должен был видеть и слышать этот порыв молодых, это веление их сердец, они не могли не донести переполняющую их любовь и благодарность к вождю и партии коммунистов, прокричать,  то что они кричали в течении нескольких недель на репетициях, готовясь к сегодняшнему торжеству, должны были выполнить задание своих комсомольских вожаков. Однако Григорий Васильевич застрял около этого непутёвого Катаняна. Чего-то тянул не уходил от него.
— Много у тебя таких бойцов? – спросил он Маскаленко, указывая на Катаняна.
— Григорий Васильевич, других не берем, достойную смену партийных рядов готовим. В обком комсомола приходят лучшие их лучших, только активные комсомольцы,  заслужившие право работать в обкоме комсомола. Катанян был секретарём комитета комсомола комсомольской организации одного из отделений Октябрьской железной дороги.
— Что же ты его у себя завхозом держишь? – упрекнул он  Маскаленко.
— Поправим, коль заслуживает, пойдёт на повышение, — ответила она на упрёк Романова: — Вы же знаете, я на своей должности недавно, плотно кадрами ещё не занималась, времени нет.
— Нет, Валентина, ты здесь, боюсь, опоздала. Мне такие ребята нужны самому. Я, возможно, заберу у тебя  этого парня.
Он сказал  полковнику, начальнику  службы своей охраны: «Ты займись этим парнем, — он  указал ему на Катаняна, — он мне нравится, чувствуется, что у нас будет полезен. Определи учиться в вашу школу. Будет работать у меня, но стоять на часах не будет. Сделаем из него хорошего чекиста. Ты, Валентина, согласна? – спросил Романов её формального разрешения на то, чтобы Катанян перешёл  в другое ведомство.
— Забираете лучших, Григорий Васильевич, — вдруг похвалила она Катаняна.
— Ну, у тебя таких ребят должно быть много. Готовить резерв для работы в органах КГБ одна из задач комсомола, по комсомольским путёвкам в КГБ работает много талантливой молодёжи. Вот и этот пойдёт служить Родине. Щит и меч станет его оружием.
Пока Романов говорил с Маскаленко охранник с рацией, стоявший рядом с Катаняном, забрал у него цветы и передал их нам. Григорий Васильевич ещё раз окинул взглядом Катаняна, улыбнулся своей насмешливой улыбкой, глядя своему протеже в глаза, пожал руку, говорить что-либо по поводу своего разговора с Маскаленко не стал, посчитал вопрос решенным. Взял её под руку, сказал: «Ну, пошли, Валентина, наверно, пора начинать» и  они двинулись в сторону ложи почётных гостей.
— Повезло Катаняну, — сказал кто-то из наших: — Вместо выговора, который он наверняка бы схлопотал, его сам Григорий Васильевич Романов сосватал на  службу в КГБ.
Неожиданная синекура, которая свалилась на Катаняна, сделала его теперь неприкасаемым для комсомольских начальников. И самое главное это был тот счастливый случай, который может выпасть кому-то один раз в жизни, просто для этого надо родиться под счастливой звездой. Конечно Катанян при его способностях, напористости, огромной энергии, которой он обладал, пробился бы и сам, нашёл для себя приличное место во властных структурах. Однако время в нашей жизни, я понял это только сейчас, играет огромную роль, особенно в карьерных планах. Чем раньше застолбишь себе тёплое местечко, тем выше карьерный рост, скорее почувствуешь отдачу от приобретений. В советском обществе, конечно, существовало деление на классы, но официального табу на миграцию в любом направлении не существовало. Однако сам по себе переход из одного класса в другой, в плане доступа к материальным благам, не открывал, не приближал перебежчика, к кормушке или корыту, из которого кормилась правящая элита. Пропуском к кормушке, и то не всегда, служила красная книжица, с профилем  Ильича.
В обществе всеобщего равноправия за семьдесят лет правления коммунистов, конечно, уже появились «принцы крови», властную номенклатуру они считали своими слугами и она с подобострастием выполняла все их прихоти. Они были как бы вне системы им разрешалось всё. Были навсегда прикреплены к кормушке и не боялись, что потеряют её. При советской власти, при коммунистах элита была малочисленна, пользовалась огромным влиянием, но была неизвестна широким массам, избегала публичности, растворялась где-то  в высших органах власти, в основном в МИДе, это министерство было её синекурой. КГБ за синекуру не считали, туда кремлёвские начальники своих отпрысков не пускали, считали это место грязным и плохой работой.
По-другому смотрела на эту организацию определенная часть советской молодёжи, та её часть, которая рано осознала все прелести и возможности общества всеобщего равноправия. В КГБ они видели ту палочку выручалочку неординарного способа решения вопроса кем быть при том скудном  наборе профессий  и возможности их выбора, которые были у них, из тех, что могли в какой-то мере гарантировать карьерный рост и в перспективе благополучие. Единственное затруднение, для тех, кто решил для себя, что станет чекистом, состояло в том, что попасть в эту организацию можно было так, как сегодня попадают на «фабрику звёзд», только через отборочный кастинг. В КГБ, могли попасть  только люди с определенным психологическим складом, с набором психологических особенностей характера  нечасто встречающимися  у обычного человека в жизни. Поэтому попасть в КГБ, учитывая те требования, которые предъявляются к кандидату, считалось большой удачей, и было мечтой относительно немногочисленной части молодёжи, которая, думая о своём будущем,  свои карьерные планы связывала только со службой в органах госбезопасности. Пример такой целеустремлённости, нацеленности на будущее, и не преодолимого желания обязательно попасть в КГБ,  чтобы, использовать мощь этой организации и  отвернуть стрелку своей судьбы, от общей судьбы его поколения, её накатанного варианта, стать строителем коммунизма, показал будущий президент; ему удалось повернуть стрелку собственной судьбы в нужном направлении,  в итоге помощь всесильной организации  и его величество случай привели его на вершину власти.

Чтобы понять, как это произошло, я приведу здесь  отрывок из своей книжки «Бесы», то место, где как раз говорится о феномене восхождения такого человека из народа, к власти.
«Наследник Мельцина в детстве очень напоминал пионера-героя Павлика Морозова. Он сам пришёл в КГБ в возрасте пионера-героя и предложил свои услуги. Ему отказали, но его целеустремленность, одержимость, упорство в достижении цели, победили, его мечта превратилась в реальность, как и хотел он попал на службу в КГБ, силовую структуру, считающуюся опорой власти, пользующуюся с момента её возникновения  зловещей репутацией. Существующее мнение гласит, что этой наглухо зашторенной организации  доступно всё, и люди, работающие в ней, обладают особым иммунитетом, и  тоже могут всё. Без особой необходимости лучше с этой организацией не связываться, а людей из неё, основа служебного рвения которых строится на подавлении у них всех человеческих чувств и развитии чувств агрессивных и садистских обходить стороной и не иметь с ними  никаких дел. Странный выбор, кем быть в будущем, сделал школьник и пионер. Сразу приходит на ум самое простое оправдание такого решения юной души; впечатлительный школьник начитался книжек о романтической полной героизма работе чекистов, написанных по заказу этой славной организации, писателями, которых приласкало это ведомство, и полюбил, как это бывает у всех мальчишек, профессию отважных и смелых людей. Однако другие мальчишки, тоже начитавшись книжек о смелых и отважных людях, и определившись с выбором профессии, почему-то не проявили такой решительности и не побежали, как наш школьник в КГБ, например, в пожарную часть, где тоже служат  смелые люди, не стали там предлагать свою помощь. Добровольно  пионеры  в КГБ не приходят, разве что, не дай Бог, их  туда  приводят. Если наш герой сам пришёл в заведение, мимо которого люди проходят с чувством неосознанной инстинктивной тревоги, то здесь что-то другое. Возможно, кто-то обидел его, и незатихающая боль от обиды привела его в эти стены. Совсем неглупый мальчик рассчитывал, что с помощью авторитета этой организации сможет решить свою проблему; он станет «сексотом» и будет оказывать посильную помощь людям в фуражках с синим околышком. Ощущение причастности к делам этого ведомства станет компенсацией его чувства неполноценности, поможет ощутить себя сильным, способным отомстить за обиду. Обида, желание отомстить, как правило, у подростка это мимолётное чувство. Что-то вроде  той злости, которая ведёт в кружок бокса, чтобы  научился драться. Отомстил обидчику или уже забыл про него, но научился драться и успокоился.
В управлении КГБ  не приняли мальчишку всерьёз,  мальчишка всё равно не отказался от своей мечты, не изменил ей, стал чекистом. Зачем? Тонкий расчёт? Способность принимать определяющие жизнь решения в раннем возрасте? Скорее всего, так. Инстинкт выживания в агрессивной среде, инстинкт самосохранения, реализовавшийся в воле к власти, подсказал ему кратчайший путь достижения цели. Выбор школьника не был случаен и был точен как выстрел хорошего стрелка. В «яблочко». Стремление властвовать легче всего реализовать в стенах этого жуткого  ведомства. Для большинства сверстников нашего героя воля к власти не больше чем психологическое подспорье карьерных устремлений не превышающее среднего значения обычного для нормального подростка, воля к власти не становится, как у нашего героя, целеопределяющей установкой для гипертрофированного стремления властвовать. Непреодолимое стремление властвовать, как правило, присуще авторитарному характеру, жажда власти является наиболее существенным проявлением у симбиотической личности, у которой в психологическом комплексе садизм является ведущим началом. Стремление Сутина в столь раннем возрасте реализовать свою потребность властвовать через службу в карательных органах свидетельствует о наличии у него садистских наклонностей возможно психопатологического свойства. Скорее всего, его незначительность, незаметность среди сверстников, отсутствие силы, достаточной для того, чтобы занять среди них место лидера, неуверенность в себе, подпитывала его жажду к власти. Стремление к господству, а власть это всегда господство над кем-нибудь, сделалось его главной жизненной установкой. «Что такое жизнь? Моя формула этого понятия гласит – это воля к власти». Кредо будущего президента, скорее, всего, этот афоризм Ницше.
Возможно ли, чтобы стремление мальчишки властвовать простиралась дальше стен КГБ? Наверно нет. Планировать свою карьеру в стране развитого социализма было вообще невозможно, и даже в пределах КГБ это сделать было нелегко. Его властные амбиции в ту пору, когда он пробирался по служебной лестнице в Ленинградском управлении КГБ, наверно, ограничивались мечтами занять кресло  кого-нибудь из руководителей управления. Пробраться ещё выше, заняться политикой, стать претендентом на высшие государственные должности об этом ему не снилось даже в цветных снах, когда он их видел. Сутин скоро оказался в Восточной Германии и тосковал, работая в посольстве. Дзюдо стало той отдушиной, которое заменяло ему остроту ощущений получаемых когда-то в управлении, когда он работал с людьми, подозреваемыми в совершении государственных преступлений. Ему нравилось полностью овладеть другим человеком, превратить его в объект своей воли, стать его абсолютным повелителем, его богом, делать с ним всё, что угодно. Самым радикальным  способом проявить свою власть была возможность причинить человеку страдание, боль, тому, кто не в состоянии себя защитить. Борьба на ковре создавала иллюзию такой жизни. Ему нравилось схватиться с противником, ломать его, кидать так, чтобы ему стало больно, побеждать болевым приёмом, видеть в глазах противника страдание и чувствовать сласть победы; нравился запах ковра, потных курток и едва уловимый запах крови, который действовал на него, как адреналин, возбуждал, и казалось, делал непобедимым.
Вообще ситуация  для дальнейшей карьеры Сутина была тупиковая. Его воля власти, так получилось, уперлась в бетон Берлинской стены разделяющей две Германии и надежда одолеть её была слабой. Он думал, что застрял в Германии надолго. Многие «однополчане» должны были завидовать ему. Всё-таки работа за границей, престижная, хорошо оплачиваемая, если не проколется, может работать до пенсии. Вернётся домой в СССР богатым человеком, получит очередное звание, и на пенсию. В 45 лет человек полон сил, работу коллеги  ему подыщут, станет директором какой-нибудь престижной интуристовской гостиницы. Это был предел мечтаний многих отставников  из КГБ. Гостиница всегда была синекурой КГБ и хлебным местом. Но Сутина с его устремлением ввысь, к власти, такая комбинация, говоря шахматным языком,  не устраивала. Кстати, в шахматах мы не найдём ни одной партии  ни одного этюда, где бы ставилась задача, как офицеру стать королём. Потому что правила этой игры не предусматривают такой комбинации. Без изменения правил игры это невозможно.
Можно считать изменениями «правил игры», революцию 1789 года, которая открыла дорогу к власти 20-летнему артиллерийскому поручику Наполеону Бонапарту, не смотря на то, что отношение его, дворянина и офицера, к революции было однозначно отрицательное. Он считал, что картечь, наиболее подходящее средство отвечать на народные восстания, революционных повстанцев обзывал «самой гнусной чернью» и 10 августа 1792 года в день штурма Тюильри и низвержения Людовика XVI, Наполеон на улице перед королевским дворцом говорит о короле, который не может справиться с восставшим народом: «Какой трус! Как можно было впустить этих каналий! Надо было смести пушками 500-600 человек, — остальные разбежались бы!» Тем не менее, после Тулона, где Наполеон оказался случайно, после его неоценимой помощи советом вождям революционной армии, после доклада Огюста Робеспьера, постановлением от 14 января 1794 года Наполеон Бонапарт получил чин бригадного генерала. Ему было в этот момент 24 года от роду. Начало другой блестящей карьеры было сделано. Он стал служить делу революции.

Сутину тоже повезло, в России назревали  изменения «правил игры». Горбачёв «снёс» Берлинскую стену и Сутин вернулся домой. 90% той работы, которую выполняло КГБ, стало ненужным. Диссиденты, инакомыслие, узники совести, взнузданный народ, покорность которого обеспечивала  армия пастухов этого ведомства — всё это ушло куда-то в прошлое. Гласность, плюрализм Горбачёва развязали языки краснобаям, вроде Собчака, и другим болтунам, безответственным людям, скоро превратившимся в вождей толпы, которые разогревали толпу, внушали ей ненависть к власти, раскачивали несущие опоры государственного строя, поносили  компартию и коммунистов, называя их злейшими врагами народа. Сутин был офицер органов госбезопасности, «щит и меч» партии и государства. Он должен был защищать тот общественный строй и алый стяг, у которого присягал на верность родине и клялся, если потребуется отдать за неё свою жизнь. В противостоянии сил, которое становилось очевидным: власти и «самой гнусной черни», которую доводили до злобной невменяемости вожди толпы вроде Мельцина, долг Сутина  был в том, чтобы «смести картечью из пушек 500-600 человек, остальные бы разбежались», но он не сделал этого, не он ни его коллеги из КГБ. Они отдали родину на растерзание всякой сволочи, которую Сутин ещё совсем  недавно «мочил» в своём кабинете на Литейном.

Коллапс постиг все силовые структуры власти. Трусость, предательство, бегство из органов госбезопасности людей, чей служебный долг был отстаивать нерушимость могучего государства, целостность СССР, позволили вождям «бархатной революции» изменить «правила игры» и страна стала другой. «Опыт переоценки всех ценностей» прежнего строя подсказал Сутину, что предательство сейчас, когда родине так тяжело, может быть выгодно. История  христианства знает такой пример: Иуде, предавшему Иисуса, когда вокруг того сгустились тучи, враги искали его, чтобы расправиться с ним, предательство принесло тридцать серебренников. Сутин за своё предательство рассчитывал получить много больше. Предательство офицера, прежде всего моральная категория, вычислить материальную выгоду от него довольно сложно. И всё же Сутин рискнул  и поставил свою честь  и карьеру  в зависимость от исхода «бархатной революции». В случае её победы незаметный  офицер КГБ, мог рассчитывать на многое; победа новой власти  открывала ему при определенных условиях путь в короли. Предав свои прежние убеждения  коммуниста фанатика забвению, скорее всего, их у него никогда не было, голый карьеризм, жажда власти и ничего более, Сутин встал  в ряды тех кто, придя к власти, стал глумиться над страной и её народом. Не зря Мельцин долго присматривался к нему, своим звериным чутьём он определил в нём  родственную душу, готовую ради власти  поступиться любыми принципами. «Не могу поступиться принципами» — когда-то написала в «Правде», ставшая знаменитой после этого заявления, неизвестная никому до этого Нина Андреева, ленинградский химик, рядовой член партии, наблюдая предательство и повальное бегство из рядов КПСС руководящего слоя и вождей этой организации. Вместо того чтобы собрать партию в  единый кулак и дать отпор всем оборотням, сплотившимся с лакеями заокеанских хозяев, с теми, кто давно ненавидел нашу страну и жаждал реванша, они сами стали под их знамёна. Во многом поведение этих людей определило судьбу КПСС и страны. КПСС прекратила своё существование. Увы, среди тех, кто бросил партию и страну на произвол судьбы оказался и Сутин».
Из приведенного отрывка становится ясным, каким стандартам должны отвечать люди, которые хотят связать свою судьбу с КГБ, работать в этой организации. Вообще случай с Сутиным не типичен для органов госбезопасности. Ярко выраженная индивидуальность, целеустремленность, карьеризм в КГБ (ФСБ) не нужны и даже противопоказаны. Неприметность во всём, во внешнем виде, в способностях, в поведении, никаких ярких поступков, эмоций, отсутствие собственного «я», исполнительность робота, бесчувственность, минимальная мозговая активность, сводящаяся до уровня рефлекса, состояние зомби высшая степень подготовки чекиста. «Сострадание – это вредный паразит», — говорил Ницше. Поэтому у чекиста отсутствует морально-нравственные органы, они вытравлены, их присутствие несовместимо с той деятельностью, которой   заняты эти люди. Всё человеческое люди из КГБ (ФСБ) оставляют за дверями этого заведения, ибо, не вытравив  из себя чувств, присущих любому человеку, воспитанному на христианской морали, они были не полноценны для той работы, которой заняты.  В противовес гуманизму Христа, эта организация исповедует «мужественный гуманизм», который учит, ненавидеть людей и если понадобиться  их истреблять. Высшей моральной инстанцией  организации является приказ вождя. Госбезопасность свободна от рамок правового поля и в своих действиях экстерриториальна, «мочит» противника в любом доступном для неё месте. Законодательство страны  для КГБ  в оперативной работе её сотрудников не существует.

Андрей, наверно, не был зациклен на мысли о том, что свою работу в комсомоле, надо использовать для того, чтобы попасть на работу в КГБ и что это самый лёгкий путь карьерного роста. Мы дружили со многими  молодыми ребятами из девятой службы КГБ, службы охраны Смольного, Таврического дворца и других  объектов, принадлежащих обкому партии, однако тоже надеть форму чекиста у коллег, с которыми я работал, не возникало. Может быть, мы общались не с самой престижной службой КГБ, стоять на часах,  не может нравиться никому, правда все ребята учились, и посвящение в «каменщики» было впереди. Сейчас это были нормальные  доброжелательные весёлые молодые люди. Их перековки, в терминаторов я не видел. Правда, один терминатор из этих ребят, позже, когда я работал заместителем директора интуристовской гостиницы, приезжал ко мне. Он не был нашим куратором, но  был знаком с обстановкой в гостинице и, в частности, ему было известно, что в руководстве гостиницы произойдут кадровые изменения, и поскольку он знал меня, по «старой дружбе» позволил себе некоторую вольность, поделился со мной информацией, которая  касалась моего будущего; предупредил о том, что меня собираются убрать, формальный повод для этого у его коллег есть, моё поведение в гостинице. Мы сидели у меня в кабинете, разговор был коротким, но я успел узнать, что он уже майор, работается ему хорошо, скоро предстоит длительная командировка, мы попрощались, он ушёл, и больше я его никогда не видел. Дело было в том, что я занял место, которое в интуристовских гостиницах всегда, когда оно освобождается, занимает какой-нибудь отставник из КГБ — это их синекура и они её никому не отдают. В гостинице я работал, как протеже Маскаленко это все знали, но она тогда была только первым секретарём Красногвардейского райкома партии, и когда понадобилось место, для кого-то из КГБ, её спрашивать не стали. Правда я думаю, она, даже если бы и знала, что меня собираются убрать из гостиницы, сражаться за меня не стала. Устроив меня на приличное место, заместителем директора гостиницы, она со спокойной совестью могла умыть руки,  дальше я должен был ковать своё счастье сам, моя дальнейшая судьба её не интересовала.

Наверно потому, что волеизъявление Романова больше напоминало выбор барином рекрута для службы в армии,  сам же Андрей в рекруты не стремился,  он после праздника не стал форсировать развитие событий по сценарному плану вождя ленинградских коммунистов и первым инициативу решил не проявлять, а просто пассивно ждать вспомнят о нём в КГБ или нет. Начальник службы охраны, тоже не спешил, было полно других забот, и этот мимолетный каприз Григория Васильевича,  в списке поручений вождя стоял у него не на первом месте. Кадрового голода в КГБ не было, подготовка охранника для вождя дело не одного дня, тем не менее, он помнил об этом поручении, так как в своих записках, постоянно наталкивался на фамилию Катанян. Он не мог не выполнить поручения Романова и собирался закрыть этот вопрос для себя, когда будет в управлении; зайдёт в кадры  и поручит там кому-нибудь решить судьбу обласканного вождём комсомольца. Маскаленко и Череватенко тоже  не вспоминали об эпизоде у «Юбилейного» и в связи  ним желании Григория Васильевича Романова видеть Катаняна в рядах КГБ, но по другой причине. Праздник прошёл, по его результатом провели партбюро обкома ВЛКСМ и совещание профильных отделов, принимавших участие в празднике. Всем раздали «на орехи», но не все оргвыводы были сделаны. Маскаленко всё ещё не решила, что ей делать с Череватенко. Он был у неё и вышел в слезах; правда, он вообще легко плакал и использовал это средство в качестве самозащиты. Ему казалось, что такая его реакция в тех случаях, когда ему грозили серьёзные неприятности, психологически оправдана,  действует на людей расслабляюще, и их решимость принять крутые меры к нему ослабевает. И поэтому он не стеснялся, и когда было нужно, плакал. Это, конечно, производило впечатление, но чаще не то, на которое он рассчитывал. Актёр он был хреновый и со своими слезами явно переигрывал. Его дешевые слёзы ненавидел Лобко, не один раз собирался плаксу выгнать с работы, но не выгнал, Череватенко умел становиться необходимым. Колякин смеялся, выгонял его, когда он начинал реветь и не пускал к себе неделями, общался с ним только по телефону. Володя соображал хорошо, и скоро реветь у Колякина  перестал; он нашёл уязвимое место шефа и стал долбить в него, это стоило тому дорогого. Преследуя свои цели, Череватенко чуть не погубил человека.

Конечно, вид плачущего Череватенко был не для слабонервных. Толстая круглая красная лоснящаяся не то от пота не то от жира физиономия. Слезы, причитания, всхлипывания. Бессвязная речь, прерываемая извинениями, которые он произносил постоянно. Маскаленко была у руля Ленинградского комсомола совсем недавно и той жесткости, которой она отличалась потом, у неё ещё не было, она ещё допускала компромиссы в, частности, в кадровых вопросах. Таким компромиссом на первых порах стал  для неё Череватенко. Его слёзы вряд ли сыграли какую-нибудь роль при принятии ею решения оставить или выгнать её главного холуя, скорее наоборот, слёзы раздражали её он был ей противен. Она выгнала его плачущего из кабинета, но возле себя оставила. Череватенко был достаточно ловкий прохиндей, много знал из аппаратной кухни обкома и горкома партии, знал многих из тех, кто в той или иной мере влиял на политику и решения, которые принимались в стенах Смольного, знал все сплетни, которые ходили там, знать  это было надо, потому что иногда та или иная сплетня становилась фактом. И лучше было знать о таких фактах заранее. Володя знал многих, как теперь говорят крутых людей в городе: и в КГБ и в ГУВД; давно и хорошо знал начальника отдела управления учёта и распределения жилой площади Ленгорисполкома; и что удивительно, суровая неподкупная пожилая женщина, питала к Володе добрые чувства, он ходил у неё в «любимчиках», а это стоило многого. Маскаленко только начинала свой путь в  «большой политике», тайны «мадридского двора», кухню Смольного, несмотря даже на вес, который Маскаленко приобрела, стала кандидатом в члены Бюро Обкома КПСС,  по-прежнему  знала плохо. Поэтому с учётом информативной осведомленности и специфических способностей Череватенко  она решила, что на первых порах пока она осваивается в новой роли использовать его потенциал, и держать возле себя, вроде собаки у ноги хозяина, на всякий случай.

В разборках по поводу прошедшего праздника, когда Маскаленко казнила и миловала в зависимости от того, как сработал тот или иной  ответственный работник обкома комсомола на празднике она ни разу не вспомнила эпизод с Катаняном. Негативно оценивая работу Череватенко,  Маскаленко имела в виду и прокол с цветами; Катанян был его работник и в суммарной претензии к Череватенко, как руководителю отдела, который завалил свою работу, она учла и свой вынужденный экспромт с цветами. Парадоксальную реакцию Романова на незапланированное явление Катаняна Маскаленко не хотела комментировать публично, на аппарате обкома ВЛКСМ; не многие из руководителей комсомола видели этот эпизод за кулисами праздника и предложение Романова она решила обсудить приватно с секретарями обкома ВЛКСМ; характеристику Катаняна, должен был представить Череватенко. В этом её решении, сказывалась общая тенденция руководящей в городе номенклатуры подстраховываться в кадровых вопросах, и  потом она просто не знала Катаняна. Рекомендовать на  учёбу в КГБ, не зная его, она не могла. Маскаленко встречала его среди других работников аппарата  обкома ВЛКСМ, видела на партсобраниях, совещаниях аппарата, которые она проводила, мероприятиях, вроде Дня молодого рабочего, где он так отличился. Однако Катанян никогда не входил в круг людей, с которыми она непосредственно работала и поэтому познакомиться с ним,  узнать его лучше она не могла. Если Череватенко по каким-то причинам отсутствовал, у него был заместитель, и тогда возникающие проблемные вопросы, она решала с ним. В обкоме комсомола было несколько ярких фигур на уровне инструкторов обкома, талантливые ребята, они привлекли внимание Маскаленко, она общалась с ними и знала о них намного больше, чем можно было узнать о человеке из листка учёта кадров. В неформальной обстановке, когда в обкоме комсомола проводились какие-то вечера, отмечались чьи-то дни рождения, советские праздники, тогда раскрывались их иные способности, которые в другое время, в работе, которой они были заняты, проявлялись редко; они пели, читали стихи, играли на каких-то музыкальных инструментах, устраивали что-то вроде КВН(а), в котором участвовал весь аппарат обкома комсомола, и Маскаленко была здесь, не пряталась у себя в кабинете; с этими ребятами было интересно и весело, в общем, они были заметны, Катанян же предпочитал быть в тени, тоже талантливый человек, но его искусство, которым он владел в совершенстве, избегало публичности и света и поэтому на праздничных вечерах устраиваемых в обкоме комсомола, он сидел скромно; молчал, смотрел, слушал других. Отмеченные Маскаленко работники обкома ВЛКСМ могли общаться с ней довольно свободно, они  могли иногда позволить себе зайти к ней «просто так» в кабинет вечером и о чём-то «поболтать». Как правило, все они трудоустраивались сами, тот же, скажем, Запесоцкий не потерялся, сегодня он ректор Высшей профсоюзной школы, уважаемый в своих кругах человек. Другие своим сегодняшним положением обязаны Валентине Ивановне Маскаленко, которая когда-то дала им путёвку в жизнь.

О Катаняне в обкоме комсомола ходило много легенд связанных в, основном, с его амурными похождениями. Маскаленко могла что-то слышать об этом, Череватенко был болтлив, любил присочинить. И какую-нибудь приукрашенную историю о местном Дон Жуане мог рассказать даже ей. С учётом всех достоинств Катаняна как работника аппарата обкома ВЛКСМ эта его «слабость» не делала его фигуру идеально подходящей для работы в органах госбезопасности, «Одна, но пламенная страсть» могла помешать ему, стать настоящим чекистом. Когда Андрюша увлекался кем-нибудь, он мог забыть обо всём на свете. Он как Казанова ради одной ночи с женщиной мог отказаться от всех благ, которые бы ему не посулили; какое там КГБ, если перед ним была женщина, та, которой он должен был непременно, сегодня же, овладеть; в этот момент только либидо диктовало ему, что делать; он превращался в музыканта со своим инструментом любви, и тогда  не было женщины, которая устояла бы против его искусства. Об этом в характеристике своего подчиненного на секретариате обкома ВЛКСМ, который прошёл сразу после празднования Дня молодого рабочего, Череватенко, естественно, не сказал ни слова.
На секретариате обкома ВЛКСМ Маскаленко рассказала присутствующим об эпизоде с Катаняном в «Юбилейном» и предложении Григория Васильевича Романова. В отличие от Маскаленко некоторые секретари обкома комсомола  работающие в обкоме комсомола не первый год хорошо знали Катаняна. Череватенко зачитал личное дело Катаняна, дал характеристику своему работнику. И вдруг в комнате совещаний несколько человек засмеялись. Маскаленко недовольно посмотрела на Зайцева, он  смеялся больше других присутствующих.                                                                                                                                   — В чём дело? — спросила она: — Расскажи нам, над чем ты смеешься.  Быть может, и мы посмеёмся вместе с тобой. Повеселимся все вместе.
Из секретарей обкома комсомола только  Зайцев видел эпизод в «Юбилейном» с цветами, но смеялся он не по этому поводу. Дело в том, что до управления делами Катанян, когда  Зайцев был заведующим  отделом рабочей молодёжи, числился у него в отделе внештатным инструктором. Он вспомнил, как Катанян встретил появление Маскаленко, когда она стала секретарём обкома комсомола, пришла командовать школьным комсомолом и пионерами. Ходил вокруг председателя пионерской организации города и области, как возле понравившейся ему молоденькой девушки, искал предлог, для более тесного неформального знакомства с ней,  и смотрел на неё как зверь на свою потенциальную жертву, взглядом полным желания, овладеть ею. Когда Маскаленко была рядом, у него раздувались ноздри, его глаза застывали на ней, как у того же зверя перед  прыжком на свою жертву. Она же отличала его не больше других, он не существовал   для неё отдельно, тем более как мужчина. Маскаленко была истая женщина, не зря Катанян пас её, однако ей не нужен был бойфренд, а из аппарата обкома комсомола тем более.
Зайцев находился в затруднительном положении. Рассказать на секретариате об особых подвигах Катаняна, о том, о чём знают многие в обкоме ВЛКСМ, о его гипер- сексуальности он, естественно, не мог. Рассказать о том, что женская  половина аппарата обкома ВЛКСМ постоянно находится в поле сексуального внимания Катаняна и что не редки случаи,  когда кто-нибудь из них становится объектом его сексуальной страсти, что он мастер уговорить девушку вступить с ним в интимную связь, что длится такая любовь  не долго, о том, что он всё время меняет свои сексуальные привязанности, в его постели побывали уже многие, очереди нет, но занят он этой нелегальной деятельностью в обкоме комсомола постоянно,  что жертвы его фаллической силы, испытавшие от него благодать, за ним, как за каким-нибудь Распутиным,  готовы ползти куда угодно,  лишь бы испытать ещё раз то неземное наслаждение, которое он им подарил; всё это выложить на секретариате Маскаленко было нереально, он не сумасшедший, и Зайцев стал выкручиваться из неловкого положения, в которое попал.
Он извинился перед Маскаленко, сказал, что вспомнил кое-что из прошлого Андрея Катаняна, когда тот работал у него в отделе. Предать гласности свои воспоминания он не может,  однако, хорошо зная Андрея, он не стал  бы рекомендовать его  для службы в КГБ.  «Морально неустойчив, — Валентина Ивановна, — кратко охарактеризовал он неспособность и нежелание  Катаняна обуздать своё либидо, — слишком увлекается девушками, не пропускает ни одной и часто добивается успеха.
Я засмеялся, потому что не представляю как  с такой «слабостью» можно служить в КГБ».
— Может быть, перебесится, женится? – спросила его Маскаленко.
— Не думаю, жена для него не панацея от его бешеного неутолимого желания. Он как какой-нибудь исследователь, каждая женщина для него загадка, и он одержим стремлением найти к ней ключ, открыть её тайну.
— Валентина Ивановна, —  заговорил Череватенко, — он неутомим в своих поисках, и может быть, можно было бы на это не обращать внимания, но это отражается на работе, на результатах. «Юбилейный» — это только маленький эпизод. Володя Зайцев может привести много других случаев, когда что-то срывалось из-за того, что Катанян опаздывал, задержавшись на свидании, или делу предпочитал погоню за какой-нибудь красавицей.
— Мне кажется, хватит о Катаняне, закругляемся по этому вопросу, — сказала Маскаленко: —   Ты сам сказал, что он работает хорошо, — оборвала она Череватенко: — В одной упаковке и хорошо и плохо – это как в бочке мёда ложка дёгтя. У тебя должно быть что-то одно. Ты решаешь судьбу человека, поэтому прежде чем говорить, надо думать. Если его частная жизнь будет мешать работе, выгоним. Пусть в КГБ сами решат его судьбу, обо всём, что их будут интересовать, надо рассказать и упомянуть о «слабости» Катаняна, как называет неумеренную страсть к противоположному полу Зайцев, — она засмеялась. Встала из-за стола, сказала: — На сегодня всё. Все свободны.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *