ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

КВАРТИРА (повесть)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

(Глава шестая)

0_dcb21_1b444267_M В аэропорту в кассу, которая нам была нужна, стояла громадная очередь, и все стоявшие в неё тоже летели в Вёшки. Оказывается, самолёт летал два раза  в неделю, и билеты заранее не продавали, так как обслуживал этот рейс единственный самолёт, ТУ-134. Подарок знаменитого писателя односельчанам. И если у самолёта были технические неполадки, вылет откладывался, и другого самолёта не было. Администрация аэропорта к продаже билетов на самолёт в Вёшки, по её словам, не имела никакого отношения. Дорогой подарок писателя односельчанам, совхозная бухгалтерия оприходовала, он числился в совхозном  балансе в разделе учёта основных средств,  как какой-нибудь совхозный трактор и теперь являлся собственностью совхоза им. Шолохова. Доходы и расходы от его эксплуатации всё аккумулировалось в совхозной бухгалтерии. Билеты на самолёт, вроде трамвайных, в кассе аэропорта, которую по просьбе уважаемого писателя специально выделили под этот рейс, продавала кассир из бухгалтерии совхоза. Это было лицо недоступное, неприкасаемое, охраняемое общественностью, вроде добровольцев-казаков из очереди. К ней они, конечно, никого без очереди не пускали. Нам оставалось смириться и ждать как все, когда подойдёт наша очередь. В очереди мы могли провести не меньше недели, учитывая то, что самолёт летал не каждый день. И вот здесь повестка в прокуратуру, с которой в Ленинграде Максимов чуть не загремел по этапу, выручила нас. Мы подошли к милиционеру, дежурившему в зале аэропорта, и попросили у него помощи. И о чудо, через десять минут он принёс нам два трамвайных билета на самолёт до Вёшек, который должен был взять курс на Вёшки уже через полчаса. Мы поблагодарили сержанта. Максимов осторожно намекнул на благодарность, но молодой парень в веснушках, с чубом  из-под фуражки набекрень, как и положено казаку, смущённо, как девушка, покраснел и отказался.     — Ну, прилетай к нам в Ленинград, мы тебя встретим, покажем город, — пообещали мы парню.
-Обязательно, — из вежливости поблагодарил сержант Максимова, пожал нам руки и отошёл в сторону.

 У самолёта  стояла галдящая, размахивающая руками, обременённая поклажей, штурмующая его толпа.  Её задача была со всем этим скарбом прорваться в салон пассажирского лайнера. В самолёт пытались провести и пронести всё, что было с собой: коз, кудахтающих кур, коробки с цыплятами, какие-то мешки, мебель и многое другое, что перевозят грузовыми вагонами в поездах или в грузовых отсеках самолётов. Двое дюжих казаков в лётных фуражках сортировали пассажиров: без церемоний спускали с козами, курами, мешками их владельцев по трапу вниз. И пропускали остальных с ручным багажом. Мы протиснулись в самолёт сквозь казачий кордон и заняли свои места. Гвалт в салоне самолёта стоял невообразимый. Даже запущенные на взлёт двигатели самолёта не смогли его заглушить. Кругом кричали, ругались, плакали, и всё это на южнорусском диалекте и я почти ничего не понимал. Мне казалось, вокруг меня говорят по-украински. Я сказал об этом Максимову.
— Какая разница если мы с тобой  не так не эдак, ни хрена не понимаем.
Он сидел хмурый, не бритый, лицо землистого цвета.
— Тебе плохо?
— А с чего должно быть хорошо?
— Мы у цели нашего путешествия.
— Лучше бы его не было.
— Что уж теперь говорить. У тебя не осталось ничего, чтобы немножко придти в себя? Мне кажется, тот момент, о котором ты говорил, как  лютом, настал. Сейчас бы глоток того коньяка, что мы выпили. Нет, ты же, как петух, прежде чем  потоптать курочку  распускает свой хвост, тоже устроил показуху в надежде трахнуть в гальюне Лизавету, вытащил из загашника всё, что мы имели на чёрный день, а твоя наяда,  пообещав тебе скорую встречу, как только мы приземлились, исчезла.
— Молчи, — прервал меня Максимов, не трави душу. Не должно быть безвыходных положений. Я умру если сейчас не выпью, и тогда прокурор в Вёшках получит мой хладный труп. Это будет нечестно, я думаю, что имею право  на другой более достойный конец.
— Дорогой мой, Валерий, твоя преждевременная смерть, от абстиненции, из-за отсутствия алкоголя на борту самолёта сделают из тебя героя мученика национального масштаба. Такое на Руси случается редко. Про твой подвиг обязательно напишут в местной газете. Может быть, и  Шолохов прочитает и от него будет венок, писатель может понять муки, с которыми ты покидал белый свет и сам, наверно, бывал в твоём состоянии. Всю свою жизнь он писал о смелых  и отчаянных людях. Ты смотрел кино «Смелые люди»? Это по его сценарию? Какая там умная лошадь. Сколько раз выручала хозяина. Только казаки могут так понимать лошадей и так правдиво, написать об этом верном друге человека, живущем с ним рядом со времён наших пращуров никогда не расстающимся с ним. Читаешь вот о лошадях великих людей, о могилках с эпитафиями, посвященными дорогим животным и прошибает слеза, как трогательно написано. А Шолохов, какой молодец! Толстой с его «Холстомером» в подмётки ему не годится.
Я видел Максимова в таком состоянии впервые: потерянным, растратившим весь свой оптимизм, ударившимся в депрессию, не реагирующем даже на мой неумный трёп. Зато среагировал пассажир, молодой мужик, в кресле впереди меня. Он повернулся ко мне и спросил: «Откуда ребята летите»?
— Из Ленинграда.
— Тогда понятно, — с насмешкой произнёс он, — почему так хорошо разбираетесь в лошадях. Шолохов не писал ничего с названием «Смелые люди». И в фильме у актёра конь, а не лошадь, — сделал он важную поправку.
— Я же смотрел на экран, смотрел общий план и не рассматривал, не выяснял, что у коня под хвостом. Это в Ленинграде, туристы, (ленинградцы уже все видели),  обязательно приезжают на Аничков мост, этот пункт маршрута есть во всех путеводителях, и  у одной из конных статуй, под хвостом ищут,  извините, п….,  так  как гениталии лошади напоминают профиль лица в одного из русских царей. Таким образом, скульптор отомстил сатрапу, отстоял свою честь перед самодержцем обидевшим его. Сатисфакции царь бы не принял, не по чину вызов, а закатал бы автора конных статуй, ставших знаменитыми на весь мир, в рудники. А так скульптор благодаря своей находчивости приобрёл иммунитет. Неплохо бы и сегодня этим приёмом позорить политических деятелей, недосягаемых для простого человека. И чтобы не шёпотом об этом позоре и не искать у лошади под хвостом, а помещать подобные произведения искусства там, где всегда народ. Помещать на площадях и улицах городов на огромных рекламных щитах, вместо рекламы затычек для п…. или презервативов, для которых всегда отводится самое лучшее место.
Казак испугался моего предложения и сделал вид, что не слышал того, о чём я говорил: — Что приятеля прихватило? — спросил он: — На нём нет лица.
— Максимов, где твоё лицо? Тоже там, где у скульптора конных статуй находится лицо царя? — попытался я пошутить над ним.
— Да пошёл ты, — огрызнулся он.
— Что, плохо приятель? — не отставал разговорчивый казак.
— Слушай, друг, — обратился к нему Максимов. Казалось, он сейчас заплачет: — Ты местный, все порядки знаешь. Помоги, так прихватило, не знаю от чего. Вчера с девушкой в самолёте познакомился и полюбил её с первого взгляда. Поверь, так бывает.
— Верю. У меня это пройденный этап.
— Так вот. Вчера договорились о встрече, и она не пришла. А тут ещё неприятности личного порядка. Не могу. Так душа болит, просто разрывается. Хочется выпрыгнуть  из самолёта на высоте. Такая тоска. Со мной ничего подобного никогда не было. У кого тут в самолёте можно достать выпить? Я заплачу. Будешь в Ленинграде, я такой услуги не забуду, тоже выручу.
У меня  не было сомнения, что это  не актёрская игра моего приятеля. Такое актёрское мастерство не по силам было бы даже для Максимова. Его жуткое психическое состояние, не позволяло валять дурака. Ему действительно было плохо, и он при мне впервые совсем пал духом.
— Это твой товарищ? — спросил казак меня: — Вы вместе? Летите в Вёшки? А что, если не секрет, вы там забыли?
— Если можешь, помоги моему товарищу, и я всё тебе обязательно  расскажу.
— Понятно.
Он помолчал что-то обдумывая. Потом сказал: — Так и быть, ребята, помогу вам, искать ничего не надо. Горилку пить будете?
Скоро всё встало на свои места. Максимов быстро пошёл на поправку и  как только пришёл в себя, то со своим спасителем казаком они сразу же сцепились языками в «смертельной»  схватке. Стали спорить по поводу некоторых  тем творчества Шолохова и залезали в такие литературные дебри, как языкознание, фольклорное творчество, стиль и творческий метод, и мне не верилось, что ещё пять минут назад Максимов прощался с жизнью, и  казалось ничто в этом мире, его больше не интересует. Я попытался помочь Максимову разобраться хотя бы с творческим методом, использованным в работах гениального писателя из Вёшек, и сказал, что у наших писателей ещё со времён Горького существует только один метод изображения действительности — это социалистический реализм. И он, как закон, обязателен для всех. В нашей стране достичь вершин литературного мастерства, можно только овладев этим методом. По-другому у нас писать просто не возможно. Любой, кто пишет, по-другому не может, рассчитывать, что его услышат, а его книги буду напечатаны,  прочитаны и приняты читателем. И Шолохов самобытный, интересно пишущий, большущий писатель, поднимающий гигантские пласты жизни, огромного, особого слоя крестьянства, ведущего образ жизни, коренным образом отличающийся от традиционного хлебопашества, не лукавит, не разукрашивает, не придумывает своего казака, берет его из жизни таким, какой он есть на самом деле. И мазками импрессиониста, а когда надо широкими, грубыми плакатными приёмами, такими, что Сикейрос применил в своей настенной живописи, выписывает в романах своих героев, но делает это всегда с помощью метода социалистического реализма.
Горилка помогла мне проникнуть в творческую мастерскую Шолохова и увидеть особенности использования им метода используемого всеми советскими писателями. Я понял, каким образом замечательная находка Горького выручает мастера, меня посетило пьяное прозрение. Конечно, как фомка у вора, метод социалистического реализма помогает Шолохову в качестве универсальной отмычки, вскрывать пласты  народной жизни и писать об этом сразу узнаваемым, только ему присущим  почерком, что делает его творчество неповторимым, огромным явлением нашей жизни, подобно какому-нибудь Монблану. Я поделился своими соображениями с Максимовым, но он только отмахнулся. Он был опять в форме, стал  лидером, а я занял своё место ведомого. Максимов оседлал с мужиком, который неплохо разбирался в творчестве Шолохова, эту тему, и, подогревая себя горилкой, забыв обо всём на свете, увлеченно спорил. Мне не давали вставить слово, со мною только чокались, предполагая, что после этого я отстану, и не буду мешать им вести поединок. Они как боксёры на ринге сошлись в схватке, но ни у одного из них не было преимущества, так как все аргументы спора с обеих сторон были бездоказательны, в руках вместо собрания сочинений Шолохова они держали стаканы с горилкой и в споре опирались на пьяную память. Последний раз взревели двигатели и затихли. Как и при посадке в самолёт картина выселения из него пассажиров была точной копией той, с которой полёт начинался: гвалт, ругань, толкотня.
— Прилетели, — посмотрев в окошко, с удовлетворением отметил казак.
Они с Максимовым наспорились и успели соснуть, протрезвели, но не настолько, чтобы желания пить больше не было: — На посошок? — предложил казак. Максимов от удовольствия даже крякнул, потёр ладонями, хлопнул ими себя по ляжкам и взял стакан с горилкой. Мы выпили. По нашей проблеме, по уголовному делу, к которому нас пристёгивали, казаку было всё более или менее ясно, но помочь он ничем не мог. Он работал литературным сотрудником у Шолохова в его усадьбе в Вёшках, помогал писателю разбираться с почтой, мешками приходящей от читателей и организаций. Если надо было, то составлял по той или иной работе писателя в соответствии с поступившей просьбой квалифицированный ответ. Большая часть почты не касалась литературного творчества писателя. Это были, в основном, просьбы о помощи. На эти письма тоже за подписью Шолохова отвечали или отправляли их ходить по инстанциям, но этим занимались другие люди.
— Единственно чем я смогу вам помочь это добраться до Вёшек. До станицы от аэропорта ещё далеко, а организованного транспорта, какого-нибудь рейсового автобуса нет. Добирается, кто как может.

Взлётной полосой в чистом поле благотворительность Шолохова заканчивалась. Обустроить транспортный узел, возникший по «вине» писателя и проложить от аэропорта дорогу должна была местная власть. Но сверху, видимо, указания построить дорогу дать забыли; и степь осталась не тронутой, целинной. Мы вышли из самолёта и действительно кроме бетонной полосы для взлёта и посадки самолёта и одноэтажного домика аэровокзала с неоновыми буквами названия аэропорта на фронтоне здания, в чистом поле ничего  другого видно не было. Даже писать пришлось за углом здания аэровокзала, вложив свою лепту в процесс его разрушения грунтовыми водами.  Хотя в степи, какие грунтовые воды? Фундамент здания аэровокзала подтачивался мочой многочисленных пассажиров. А, как известно: капля воды камень точит, а тут  бетонное основание здания точит сутками, месяцами, годами почти непрерывная струя мочи. Под зданием аэровокзала наверно скопилось её целое озеро.     Строители украли несколько тысяч рублей, которые сэкономили на устройстве туалета. Самолёт, взлётная полоса, аэровокзал — всё есть, а гальюн посчитали ненужной роскошью. Кругом степь. Делай что хочешь. Действительно кругом была унылая серая степь. И наезженная машинами колея от аэропорта, уходящая куда-то за горизонт. Прошли дожди, и она превратилась в грязное месиво с глубокими лужами. Казак нашёл машину с говном,  в прямом смысле этого слова. Кузов был перегорожен на неравные части. Меньшая часть, у кабины, была со скамьёй. Здесь катались и какие-то грязные, пустые бочки. С помощником Шолохова мы сели на лавку в этой половине машины. В другой, большей части кузова находилось жидкое говно. Оно, как и положено жидким веществам, когда машина стояла, слегка подрагивало, но как только машина тронулась с места, стало колыхаться, стараясь перетечь на нашу сторону. Если пользоваться морской терминологией, то волнение  говна в два — четыре бала нам ничем не грозило. Хуже было, если машина попадала в глубокую колдобину. Тогда говно, с волной в девять балов, грозило потопить нас. Полкузова говна  были серьёзной  угрозой для нас. Мы могли закончить наше путешествие, так и не добравшись до Вешек, утонуть по пути в говне. Потом, когда машина тронулась, на ходу в неё запрыгнули ещё несколько человек, и нам пришлось потесниться. Бочки катались по кузову и на них иногда смачно шлёпались лепёшки говна из-за загородки. Бочки катились к нам, мы, чтобы не перемазаться в дерьме отталкивали их ногами и такая вот увлекательная игра продолжалась у нас всю дорогу. Ехали мы до Вёшек долго, наверно, часа два или три и к полудню были на месте. Эта была незабываемая поездка. Впервые по степи. Хотелось увидеть её такой, какой представлял её себе Н.Гумилёв: «Она полна конями быстрыми и красным золотом пещер, но ночью вспыхивают искрами глаза блуждающих пантер. Там травы славятся узорами и реки, словно зеркала …» Или такой, какая она у Чехова, наконец, у Шолохова. Не получилось. Перед нами простиралось унылая, голая степь. На её просторах, под высоким, бездонным, серым небом мы с Максимовым теряли остатки оптимизма в благополучный исход дела, из-за которого мы пересекли половину страны. Пейзаж наводил  на мысль, что кто-то свыше уже стал готовить нас к испытаниям, которые были у нас впереди. Красота степи, описанная теми, кто видел её в другое более радостное время года, могла отвлечь нас, помешать сосредоточиться, создать иллюзию приятного путешествия, а дело, из-за которого мы прилетели, считать пустяком. А так мы всё время помнили о нём, и то, что прилетели не на прогулку по весенней степи, прилетели  в Вёшки к прокурору  на очную ставку с обвиняемым  и должны были быть готовы ко всему, что нам приготовила судьба.
В прокуратуре нам сказали, что прокурор будет часам к двум, сейчас, если у нас что-то срочное, мы можем найти её дома, копает картошку в огороде. Срочного у нас ничего не было, и мы решили скрасить ожидание и прогуляться по Вёшкам. Хотелось перекусить. Казак тепло попрощался с нами, сказал: «Если что пишите Шолохову, всё равно письмо попадёт ко мне. Читайте писателя. Великий человек!» Великий человек написал свои известные вещи ещё до войны,  потом больше ничего путного не создал. Пытался писать о войне, но получалось плохо.

Такое бывает и часто у великих людей. Гениального творческого порыва, вдохновения хватает на одну, две вещи. А дальше или немота или нечто невнятное, невкусное, пресное. Если бы Михаил Светлов написал только свою «Гренаду» — этого было уже достаточно, чтобы его помнили. Гениальностью распоряжается Бог. Один за свою короткую жизнь не успевает реализовать всего, что задумал и умирает: не досказав, не дописав, не допев, на полуслове. А другой благополучно разрешается  от бремени гениальности, которое  мучило его, мешало спать, заставляло работать сутками, чтобы потом умереть в неге или спиться, как Бетховен. Кстати, Шолохова постигла такая же беда.

Я сказал Максимову, что пора бы и пообедать. Когда ещё придётся, неизвестно. Он согласился. Метров через двести от прокуратуры, чуть по дороге вверх мы вышли на центральную площадь станицы, конечно, им. Шолохова, где проходят все торжественные мероприятия. Обсаженная каким-то терновником, с деревянной трибуной, здесь же на постаменте бронзовый бюст великому писателю. С лицевой стороны трибуны в ряд одна к другой  идут мраморные доски с цитатами писателя из речей  на съездах: партии или писателей. Недалеко от  центральной трибуны прикрытый терновником стоит внушительного размера общественный туалет. Мы попытались воспользоваться им, но он оказался заколочен. Вообще площадь напоминала футбольное поле или огромную пионерскую линейку. Не асфальтированная, но, как и положено,  она размечена для построений и шествий во время праздников. Ощущение заброшенности, неустроенности, безвкусицы в центре очага проведения политических мероприятий тоскливой нотой грызло сердце. Серость и отсутствие культуры сказывалась во всём и не только на «футбольном» поле. Недалеко от площади стояла обычная типовая двухэтажная «стекляшка». На первом этаже была кулинария на втором столовая. И там и там было пусто. Ни продукции, ни людей. За кассой в столовой скучала кассир. Меню было скромным и состояло из одной позиции: борщ по-украински. Я отважно спросил кассиршу:- А водки у вас нет?
— Вы что, гражданин, мы спиртным не торгуем, — оглядев меня с головы до ног, ответила она.
— Мы же не пьём, — напомнил мне Максимов наше решение.
— Для храбрости, — попросил я его.
Максимов подошёл вплотную к кассе и наклонился к кассирше. Та испуганно отпрянула от него.
— Я хочу сказать вам что-то важное, — успокоил он её, — а вы, голубушка, так испугались.
— Ходят тут всякие, — с опаской посмотрев на Валеру, заметила она.
Он был спокоен, стоял возле неё с обезоруживающей улыбкой и только развёл руками по поводу её слов.
— А потом выручка пропадает, — за неё закончил он предложение и рассмеялся: — Поспорим, что у вас в кассе всего три рубля, а в вашем бюстгальтере спрятано во много раз больше.
Кассирша напряглась.
— Да не полезу я к вам туда, хотя, — он показал руками на себе объём груди барышни за кассой, — убедительно, вдохновляет, но совсем  на другие подвиги.
Титьки, действительно, у бабы были внушительные.
— Да что вам надо? — занервничала кассирша.
— Товарищ же сказал: — Выпить. Мы гости из Ленинграда,  вот хотел подарить вам сувенир, а вы как ошпаренная шарахаетесь от меня.
Максимов протянул бабе какой-то буклет, о Ленинграде, завалявшийся у него в сумке. Баба оттаяла, поняла, что грабить её не будут. Она поманила Максимова к себе пальцем: — Хлопец, — она захлопнула кассу, — пойдём со мной. Максимов взял бабу под руку  и, рассказывая ей что-то непристойное на ухо, удалился с ней во чрево производственных помещений. Скоро Максимов вышел оттуда с бутылкой, стаканами и какой-то крашеной водой, видимо, запивать пойло, которым отоварила его кассирша. За ним шла  довольная, улыбающаяся кассирша с борщом в тарелках на подносе, ей помогала какая-то девчонка в белом халате, она тоже что-то несла нам. Борщ был без картошки, одна свекла, зато с большим куском сала, которое варилось вместе со свёклой и составляло, так сказать, основу борща, его бульонообразующую часть. Белого хлеба тоже было вволю. Я думал Максимов договорился о куске мяса на второе, но баба из кассы сказала, что в столовой мяса не бывает. Она тоже села с нами за стол выпила рюмку горилки и всё время перемигивалась с Максимовым и прижималась к нему. Он не иначе, как, для того чтобы добыть бутылку и борща погуще, помня пословицу, что щи должны быть покислей, (ну, а здесь борщ, какая разница), а п….  потесней,  обещал бабе проверить соответствие обозначенного в пословице принципа  и действительности, сегодня вечером, потому что, прощаясь с нами, она проводила нас до дверей и на выходе из столовой напомнила Максимову: — «Валерик! Мы договорились? Я жду тебя сегодня вечером».
Мы спустились на берег реки. Дон был рядом, под горкой.
— Вот, видишь, до чего дожили, чем  приходится действовать, чтобы добыть пропитание.
— Ну, пока только языком, и то использовал его, только для того, чтобы сделать бабу добрее.
Валера почувствовал в моих словах какой-то подвох, ему почудился в них двойной смысл.
— Тьфу, на тебя, — с ожесточением сплюнул Максимов и заметался, ища подходящее слово или предложение, чтобы  наиболее точно выразить своё негодование по поводу моего намёка: — Да я, да я, «лучше в баре блядям буду подавать ананасную воду», — вспомнил он Маяковского.
— А как же обещание действовать? Такой пышный бюст, я заметил, что в этих краях у многих баб грудь хорошо развита. Сало наверно стимулирует, здесь его, видимо, любят.  Не грудь, а вымя хорошей дойной коровы. Не ощутить в своих руках, не овладеть таким богатством большой грех, Валерик.
— Никогда! Я не продаюсь за тарелку борща! — гордо, подчёркнуто непримиримо, поддавший и поэтому несколько ажиотированный, заявил Максимов о своём нежелании оттрахать казачку, которая своим выменем вполне могла бы выкормить выводок поросят.

Берег реки зарос редким, мелким кустарником, бурьяном и не скошенной жухлой, сухою травой. Мы спустились к самой воде. По самому краю берега была проложена тропа. Мы пошли по ней и скоро уткнулись в колючую проволоку натянутую на столбы. Выше неё по откосу берега начинался знаменитый зеленый забор. Владения писателя надёжно были прикрыты со всех сторон и со стороны реки тоже. Там, за проволокой, в запретной зоне, была такая же картина, вдаль уходил  такой же неухоженный, заросший берег. На проволоке в нескольких местах висели таблички: «Стой, за забором злая собака». Мы оставили мысль посмотреть  на усадьбу Шолохова со стороны реки. Проникнуть к нему, не говоря уже о том, чтобы увидеть его не могло быть и речи. И мы пошли обратно, тем более время поджимало, мы должны уже были быть в прокуратуре.
Прокуратура размещалась в двухэтажном кирпичном здании, на втором этаже и делила его с районным управлением внутренних дел. Чтобы попасть в прокуратуру, надо было пройти по проходу, выгороженному с двух сторон забором, из штакетника огораживающим палисадник, разбитый у стены здания. Сейчас палисадник был пуст, а летом, наверно, в нём было весело от многоцветься цветущих в нём ярких цветов. От былого великолепия остались сухие головки жёлтых шариков на длинных стеблях они одни выглядывали из-за забора, вроде любопытных индюков, осматривались по сторонам, ждали с какой стороны придёт зима.
К нам навстречу по огороженному забором проходу шёл какой-то мужик с усами, мы прошли мимо него, намереваясь войти в здание прокуратуры. Мужик остановил нас: «Не ходите, никого нет, Валентина ещё не пришла.
— Какая Валентина? — спросил его Максимов.
— Прокурор.
— Валера внимательно посмотрел на мужика, и вдруг заорал на него: — Ты? Это из-за тебя, гнида, мы оказались здесь?
Он схватил мужика за воротник пальто и потащил  по проходу на улицу.
— Что ты там наболтал про меня? — показал он рукой  на здание прокуратуры.
— Валера, Валера,  я тебе сейчас всё объясню, — мужик сопротивлялся, и идти с ним не хотел, Максимов буквально тащил его за собой.
Снегирёв, я понял, что это он, вцепился в  угловой столб для крепления штакетника двумя руками, как за соломинку утопающий, надеясь сделать его плацдармом, на котором отбивал постоянные атаки разъяренного Максимова. Тот всё время пытался оторвать его от забора и выволочь на улицу, и там подальше от прокуратуры отлупить. Я шёл за ними. Максимов сердито махнул мне рукой: «Иди, погуляй, нам надо с ним поговорить так, сказать тет-а-тет, — поднёс он к носу мужику свой здоровенный кулак. Обороняющийся Снегирёв не обратил на меня ни малейшего внимания. Я отошёл от них. По улице, которая шла вверх, поднялся к площади, там сел на трибуне, но так, чтобы не пропустить момента, когда подойдёт прокурор. Я думал, что она будет в форме, и я сразу увижу её. Заодно я наблюдал за сцепившимися: выясняющим отношения  подсудимым и свидетелем. Было бы правильнее сказать вцепившегося в мужика Максимова. Прошло минут десять, а прокурора всё не было. К моему удивлению за это время ярость Максимова, с которой он накинулся на Снегирёва,  куда-то испарилась. У входа в прокуратуру, прижавшись спиною к забору, стояли, по-другому не скажешь,  два приятеля. Максимов размахивал руками, смеялся и что-то рассказывал собеседнику. Было такое впечатление, что встретились два друга, и мне просто показалось, что несколько минут назад один из друзей собирался лупить другого. Максимов посмотрел в мою сторону и призывно махнул мне рукой. Мужик тоже посмотрел в мою сторону. Я слез с трибуны и направился к ним. Я не успел дойти до них, как в проход в штакетнике вошла молодая женщина в цивильной одежде, на голове у неё был пуховый платок. Она остановилась около парочки «друзей» и я услышал, как она стала строго выговаривать Максимову: «Вы для чего сюда приехали? Обниматься с обвиняемым Снегирёвым? Вы понимаете, что вы делаете? Я сейчас посажу вас, подпишу ордер на арест, за грубое нарушение уголовно-процессуального кодекса в части: «срыв проведения следственных мероприятий». У него очная ставка, а он обнимается со Снегирёвым, обвиняемым, по делу которого находится здесь. Это неслыханно. Считайте, что своими действиями  вы дали против себя показания. Мне всё ясно. Остаётся уточнить некоторые моменты вашей совместной со Снегирёвым преступной деятельности».
Прокурор замолчала, но входить в здание не спешила.
— Товарищ прокурор! — пробовал что-то сказать Максимов.
— Я вам не товарищ. Я сейчас после допроса переквалифицирую статью о вашем участии в деле Снегирёва. Так, оба за мной, — приказала она. И они гуськом следом за прокурором вошли в здание прокуратуры.
Я подумал, что мужик вряд ли помнит моё лицо, он не вспомнит его, даже если сейчас по собственной дурости Максимов напомнил ему обо мне. Над чем они ещё, не видевшиеся год с лишним, могли сейчас так  весело смеяться? Конечно «бойцы вспоминали минувшие дни». Максимов напомнил Снегирёву, например, сладкий минет в «Висле» или что-то подобное из программы его пребывания тогда в Ленинграде. Когда я вошёл в здание прокуратуры то не на шутку струхнул, ноги стали ватными. На лестнице на втором этаже, у железных, решетчатых дверей, ведущих в прокуратуру, сидел милиционер. Я остановился, перевёл дух, и словно бросился в омут, перешагнул порог железной двери. Милиционер спросил: «Куда»?
— В прокуратуру.
— Пропуск есть?
— Повестка.
Он прочитал её и отправил меня в шестой кабинет. Входная железная дверь за мной защёлкнулась. У кабинета никого не было. Я сел на стул. За дверью был слышен голос прокурора и невнятно голоса тех,  кого она допрашивала. Распахнулась дверь и прокурор выглянула в коридор.
— Крутков? — увидев меня, спросила она.
— Да.
— Давайте паспорт и повестку.
Она отобрала у меня документы и захлопнула дверь в кабинет. Через какое-то время в коридор вышли: Максимов, а за ним прокурор. Она пригрозила мне: «Одно слово с Максимовым и я отправлю вас обоих в камеру», — и  опять ушла в кабинет. Я посмотрел на Максимова. Выглядел он плохо, явно был напуган. Я постучал по своей голове. Этим жестом как бы говоря ему, что надо было думать головой с кем обниматься. Он отмахнулся от меня и сел рядом. Минут через пять прокурор вызвала меня. Я вошёл в кабинет. Кроме неё и Снегирёва в кабинете никого не было. Она посадила меня за стол напротив Снегирёва. Объявила, что проводится официальное следственное действие: очная ставка с обвиняемым, и стала задавать нам вопросы, и сама вела протокол допроса. У себя в кабинете она по-прежнему была без формы, на голове у неё остался пуховый платок. Она выглядела совсем по-домашнему. У неё было простое приятное лицо. У меня  было такое впечатление, что она забежала к себе в кабинет на минутку, и мы помешали ей, она вынуждена задержаться из-за нас, а её ждёт дом, не выкопанная картошка. Она не казалась сердитой, или предвзято, в сторону обвинения, настроенной. Несколько раз Снегирёв назвал её Валентиной, и она не реагировала на эту вольность. Видимо, они хорошо знали друг друга.
В итоге после получасового допроса, который мог быть по времени несколько короче, но прокурор сама писала протокол допроса, и этот процесс отнимал неё много времени, а мы  в это время сидели и молчали, Снегирёв подтвердил моё алиби, сказал, что не знает меня, никогда не видел и взятку дал другому человеку. Прокурор дала подписать мне протокол допроса, подписала повестку и сказала, что я свободен и, может быть, успею на автобус, который везёт на железнодорожную станцию призывников. «Договориться с водителем не сложно, — улыбнулась она, — были бы только свободные места, эта хорошая оказия или вы застрянете здесь. Улететь на самолёте проблема. И не ждите Максимова, я его сегодня не отпущу. Останется у нас. Мы ещё не всё выяснили. Так ведь, Снегирёв?
— Валентина, ну он же не виновен, я всё сказал. Отпусти его.
— Идите, идите, это уже вас не касается, — выпроводила она меня из кабинета: — Повторяю, — стоя в дверях, напутствовала она меня, — с Максимовым не говорить, я прослежу, — и захлопнула дверь.
У меня  «от радости в зобу дыхание спёрло». И я уже не думал о несправедливости, о существующей возможности  свободного обращения с законом, что чей-то произвол, или каприз может сломать в этой стране жизнь любому человеку, как чуть не сломал её мне, из-за того, что кто-то бездоказательно обвинил меня в совершении преступления, и карательная машина закрутилась, и я должен был сам доказывать свою невиновность, проехать для этого полстраны, из-за пустяка, протокола, без которого следствие наверно могло обойтись. А нервный стресс, который я при этом получил? Страх постоянно мучил меня и держал в своих объятьях, потому что я знал,  как и все граждане этой страны, что презумпция невиновности человека здесь ничего не стоила. Я присел рядом с хмурым Максимовым. Пожал плечами, показывая, что не знаю, что делать.
— Дождись меня, — попросил он: — Вниз по улице, за прокуратурой, должна быть гостиница, мне об этом сказала кассирша из столовой.
—  Тише ты, не греми, — попросил я его.
— Да пошла она. Клеят мне то, чего не было. А я должен молчать? Снегирёв  узнал тебя?  — спросил Максимов.
Я приложил палец к губам. И покачал головой.
— Так и должно было быть. Ну, хорошо, что у тебя всё кончилось, — порадовался вслух за меня Максимов.
Я замахал на него руками. И быстро пошёл от него по коридору к выходу, так как услышал, как в кабинете прокурора отодвинули стул.
Я зашёл в гостиницу. Она состояла из двух частей: парадной и той, куда я зашёл. Парадная часть работала  только в дни мероприятий связанных с каким-нибудь событием в жизни Шолохова, когда съезжались гости со всей страны. Я зашёл в рабочую часть гостиницы. Это было обычное общежитие. В комнате за один рубль в сутки, в которой я решил ждать Максимова,  было человек десять жильцов. Свободной была только кровать у самой входа. Два мужика пили водку и на меня не обратили внимания. Воняло чем-то кислым. На веревке через всю комнату было развешано грязное или плохо выстиранное мокрое бельё. С него капало на дощатый пол. Лужи не образовывалось, капель уходила в щели пола. Я посидел на своей кровати, мне стало невыносимо тоскливо. Я взял сумку и пошёл на Дон.  У берега  был пришвартован большой, наверно, армейский, понтон. На нём стоял автобус «Икарус». На берегу было весело, провожали призывников в армию. Была какая-то вакханалия пьяного веселья. Гуляли призывники, их друзья, подружки призывников, в отдалении стояла толпа родителей. Мотоциклы с колясками, на них друзья призывников и подружки собирались провожать своих товарищей до самой железнодорожной станции, заводили по сходням на понтон. До железнодорожной станции мне сказали около трёхсот километров. Я нашёл водителя автобуса, он за 25 рублей согласился довести меня до станции: «Только согласуй этот вопрос с прапорщиком, который повезёт эту команду в часть», попросил он меня. Прапорщик был пьян и ничего не имел против того, чтобы я ехал с его подопечными. «Мне бы похмелиться», — попросил он. Я сказал, что деньги отдал водителю. «Это не считается, — сказал прапорщик, — у нас с ним разные расчётные счета.  Понял?» — объяснил он мне свою диспозицию в отношениях с водителем автобуса. Часа в три ночи, мы в сопровождении  мотоциклистов у них у всех были зажжены фары, и они отчаянно сигналили, пьяной веселой кавалькадой прибыли на железнодорожную станцию.
Я купил себе билет до Москвы; у меня остался рубль с чем-то, и в пристанционном буфете мне хватило на две бутылки пива. Я страдал от похмельной жажды и с наслаждением проглотил не вкусное мутное пиво.
В Москве я отдохнул пару дней, Саша Кондратьев, из ЦК ВЛКСМ помог с гостиницей, дал денег в долг.
Мы посидели в ресторане гостиницы «Юность». Я позвонил Череватенко, думал, что он ищет меня. Сказал, что я в Москве, в ЦК ВЛКСМ. Его нисколько это не удивило, он даже не заинтересовался, зачем я там и кто меня туда посылал. «Хорошо — сказал он, — когда всё решишь, отзвонишь, что выезжаешь, захватишь кое-что для Калякина», — и повесил трубку.
Я вернулся в Ленинград утром и сразу пошёл на работу.Первый кого я встретил, был Овчинников. Он сидел на своём рабочем месте. Посмотрел на меня, засмеялся, протянул руку, спросил: «Что уже выпустили»?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *