ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

КВАРТИРА (повесть)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

(Глава вторая)

0_dcb21_1b444267_M Похабные, разукрашенные неизвестно кем, живописцами или малярами, в настроении, явно навеянном выпитым перед работой стаканом барматухи, деревянные кабинки скрывали сидящих на деревянных лавках людей. В углу, в первой кабинке, один за большим круглым столом сидел какой-то усатый мужик. Максимов признался к нему. Оказалось это директор Дома культуры из станицы Вёшки, больше известной из романа Михаила Александровича Шолохова, как станица Вешинская; там и сейчас живёт и работает этот замечательный советский писатель.
— Привет! — поздоровался, как со старым знакомым, с мужиком Максимов. Добродушно улыбаясь, он подсел к нему и спросил: — Приютишь нас?

— Конечно, — с радостью согласился тот: — В Вёшках народ гостеприимный, хорошим людям мы всегда рады:

— Присаживаётесь, — пригласил он Максимова и меня к себе за стол.

Я подумал, что мужик, наверно, сидит не один, с подружкой, которую выбрал в картотеке натурщиц Художественного фонда, договорился с ней и проводит нескучный вечерок. Негласно, по существующей таксе, такая услуга картотетчицей из отдела обслуживания Художественного фонда оказывалась приезжим художникам или командированным, вроде нашего нового знакомого.

По сервировке стола я понял, что он один.

— Я смотрю, сидишь один горюешь поддержать некому, — стал раскручивать его Максимов.

— Да. Скучновато. Сейчас должна заиграть музыка будет веселей. Будут девочки. Потанцуем. Присоединяетесь.

— Ты что уже заказал их? — спросил его Максимов.

— Нет, нет. Вон через кабинку от нас сидят, сюда смотрят. Наверно неспроста.

— Конечно. Хотят на халяву выпить, а потом потрахаться. Увидели интересных мужиков и сейчас прицеливаются к нашему столу. Рассчитывают поживиться за наш счёт. Кстати, познакомься, — показал он на меня: — Это начальник отдела снабжения Художественного фонда.

Мы с мужиком привстали и представились друг другу.

— Считай, тебе повезло, сам к тебе пришёл. Художники к нему на поклон ходят, — сочинял на ходу Максимов: — А ты напишешь цидульку, он завтра на свежую голову её посмотрит, скажет что есть, и передаст кладовщице, чтобы отобрала товар. Сходишь на склад получишь его и можешь возвращаться в Вёшки. Ведь ты же за этим сюда приехал? Передавай привет Михаилу Александровичу, пусть пишет и ещё долго радует людей своим творчеством.

Мужик от изумления, что так легко решился его вопрос, с которым он уже три дня ходит по Художественному фонду и в Союз художников, открыл рот. Посмотрел на меня, стал трясти мою руку и полез через стол обниматься.

— Спасибо, спасибо. Ну, Валера, не знаю как тебя и благодарить. Вот выручил. — Мужик обратился ко мне: — Поможешь, правда? Будь другом я в долгу не останусь.

— Завтра будешь его благодарить, — сказал Максимов и подмигнул мне, а сейчас распорядись, скажи-ка халдею, чтобы сообразил что-нибудь. Что-то в горле пересохло.

— Ребята, да я. Сейчас такой пир закатим. Я заплачу. Блядей возьмём, танцевать будем, наши казацкие танцы. У себя в Доме культуры, в Вёшках, я кружок танцев по совместительству веду. Ох, и спляшем!

Скоро мы вновь были довольны жизнью. Закуска, водка, девочки, которые пересели к нам из-за соседнего столика. Мужик оказался прав. Что ещё было нужно совсем не старым, возраста Христа, молодым людям? Одна из девочек уже полезла под стол и мужик, все время пока она там была, подпрыгивал до потолка, хрюкал и повизгивал от удовольствия, как поросёнок.

— Ой, ой, — стонал он и сучил ногами.

Рюмки падали водка проливалась, закуска в тарелках дрожала, как студень. Мужик покраснел, сидел потный, откинувшись на стуле, расстегнув рубашку, демонстрируя волосатую грудь.

— Максимов, — тихо спросил я его, пока девица занимала мужика: — А как я буду с ним рассчитываться? Где я возьму визу необходимую для отпуска художественных материалов на сторону?

-Ты пей, ешь, наслаждайся жизнью и ни о чём не думай. Когда председатель Союза Ленинградских художников был в Вёшках, по какому-то поводу чествовали Шолохова, то пообещал ему, что Ленинградский Союз художников будет всегда оказывать родине знаменитого писателя, любую творческую помощь, в том числе и материально-техническую; будет помогать всем необходимым для творчества местных художников, обеспечивать их художественными материалами, чтобы они могли запечатлеть на своих холстах каждую минуту жизни великого писателя, и ни в чём не испытывали нужды. Сказал это просто так, его обещания ничего не стоили, так говорили все выступающие. Великий писатель давно не в форме. Его прячут за пятиметровым забором, минуты его жизни, увы, сочтены, сам он пребывает в маразме, если и выезжает в станицу, то не дальше площади его имени, на которой проходят торжественные мероприятия, в основном ему и посвященные, но в последние годы это бывает очень редко. Так что, земляки не видят его. О том, что он ещё жив, знают из газет. Однако, слово не воробей, прохиндей с усами, что сидит напротив тебя и тает, как мороженое от сладкого минета, не растерялся, не долго думая, решил превратить слово в дело и пока писатель числится в списках живых, отоварить обещания, которые дал в своё время в Вёшках наш председатель Союза художников и немножко подзаработать на этом. Собрал бабки у своих местных художников, а также художников из Ростова-на Дону, и заявился в Ленинград полномочным представителем от Шолохова, желая получить причитающуюся дань.

Максимов замолчал. Стол перестал трястись. Девица с лицом перепачканным губной помадой вылезла из-под стола. И села, как ни в чём не бывало, рядом с распаренным усатым прохиндеем, земляком знаменитого писателя.

— Ну и что? — продолжал допрашивать я Максимова, не подозревая о том, что в этом качестве скоро окажусь сам, и мне будут задавать приблизительно те же вопросы. Я до этого случая и не подозревал, насколько неожиданным может оказаться поворот самой простой истории, не сулящей вроде никаких неприятностей в дальнейшем, разве что, как в нашем случае, похмельной головной боли.

— Ничего, — ответил мне Максимов. Я знаю, что письмо об оказании помощи подшефной станице подписано. Есть резолюция: «Оказать помощь художественными материалами из неликвидов». Усатый подмажет кого нужно и получит то, что он хочет. А мы примажемся к славе. Я скажу, что резолюцию добыл ты. А какую, он не узнает. Платить в любом случае ему бы пришлось. Никто не хочет рисковать своей задницей за так. Понял, начальник отдела снабжения? — засмеялся Максимов.

Мы как всегда надрались. Конец вечера я плохо помню. Но утром проснулся дома, один. Я подумал, что раз я почти уволен, то на работу не пойду. Занял у бабки соседки три рубля и пошёл с бидончиком к ларьку за пивом. Отстоял очередь, похмелился, наполнил бидончик пивом и пошёл домой. Никто меня не тревожил, Максимов не звонил, я на работу звонить, тоже не стал. Лежал, смотрел в потолок. С него на меня летела хищно оскалясь распластавшаяся чёрная кошка. А может быть кот? Не придавая значения такому важному моменту, как половые признаки усатого хищника на потолке, моя подруга, Наташка художница, оставила его бесполым, предоставив мне право выбрать его пол и дорисовать недостающие детали самому. А ещё на потолке были огромные следы чьих-то ног. Кто-то, убегая от моего зверя, оберегающего мой покой, и расположившегося на потолке, оставил их.

Что делать, думал я? Слегка тронутый кайфом чуть не стал читать чужие стихи: «Поздняя осень, грачи улетели …», но вовремя остановился. За окном было пасмурно и холодно, моросил холодный, мелкий, бесконечный дождь. Тёплой одежды у меня не было. Денег тоже. Пиво утолило жажду. Как черви в голове зашевелились мысли. «Вот аскариды», -подумал я. Какой-то путаный клубок желаний, и самое сильное насытить каким-нибудь пойлом алчущий алкоголя мозг. Заняться чем-нибудь, каким-нибудь делом я был не в силах. Я вспомнил вчерашнюю пьянку. И мужика с усами, но не как главное действующее лицо, а как лицо эпизодическое. Вспомнил и забыл. Подумал, что вчера он, закончил вечер в гостинице Худфонда, где остановился. Гостиница находилась прямо в Худфонде, под крышей этого замечательного исторического здания. История этой Мекки художников началась с того, что здесь когда-то была открыта школа для художников. Финансировал и поддерживал её существование Святослав Рерих. Здесь были его знаменитые классы. Сейчас здание было в запущенном состоянии и требовало капитального ремонта, но об этом никто даже не заикался. Наши с Максимовым рабочие места находились на этаже, который выходил на лестницу, ведущую в гостиницу. Я подумал, раз Максимов не звонит, наверно, похмеляется с донским казаком. «Пойти что ли к ним»? — подумал я лениво. Отсутствие тёплой одежды остановило меня.

Мужика с усами я больше не видел. Скоро я перешёл на новую работу. В Художественном фонде появлялся только для того, чтобы напиться с Максимовым. Я его никогда не спрашивал, чем закончилась та история с шефской помощью землякам Шолохова. Валера, наверно, тоже считал, что пьянка на халяву это не повод для дискуссии: «Можно так делать или нельзя»? — и не вспоминал её. Подумать только обманули земляка самого Шолохова! Но мы же пили не за счёт писателя, нас угощал прохиндей с его родины. Просто воспользовались моментом, потрясли мошну жулика, который собирался снять пенки, прикрываясь великим именем, и хотел подзаработать. Думал всё схавать один. У Максимова глаз намётан, мимо него не пробежишь, сразу раскусил жулика и чуть, чуть его наказал.

Примерно через год, вдруг история нашего знакомства с Директором дома культуры из станицы Вёшки, для нас с Максимовым, получила неожиданное продолжение. Теперь он, возможно невольно наказал нас с Валерой. Из-за прохиндея с родины Шолохова мы пережили приключение, которое заставило быть меня в напряжении не один день. Конец его оказался счастливым, а могло быть и по-другому. Не зря на Руси говорят: «Не отрекайся ни от тюрьмы, ни от сумы».

Осенью, в начале октября я уехал в ГДР, руководителем туристической группы по линии Бюро международного туризма «Спутник». Эта была незабываемая поездка. Мы славно провели       время в Германии. Программа пребывания в ГДР пролетела незаметно и в конце октября мы уже были дома. Ленинград встретил нас холодным ветром и мокрым снегом.

В ГДР я накупил шмоток, нацепил их на себя и к невзгодам надвигающейся зимы был готов. Такое со мной случилось впервые в жизни. Обычно наступление холодов, меня заставало как стрекозу в басне Ивана Андреевича Крылова. У меня никогда не было тёплой одежды. Мне никак было не скопить на неё денег. Я всегда мучительно тяжело переживал долгую, холодную, всегда серую, с грязным почти чёрным снегом, зиму. Однажды, зимой, наверно в январе, стояли сумасшедшие морозы, на замерзшем стекле трамвая я прочитал чей-то, наверно, вроде меня, такого же оборванца и неудачника, отчаянный вопль: — «Весна! Где ты!?».

В поездку, да ещё руководителем группы, я поехал, только потому, что опять работал в комсомоле. Мне совсем не хотелось «задрав штаны бежать за комсомолом» и поздно уже было, но это было лучше, чем ничего. Спустя десять лет я вернулся к тому, с чего когда-то начинал. И всё бы было ничего, но мне, когда я опять оказался среди комсомольцев, стало на десять лет больше. Я был в возрасте Христа в последний период его жизни на Земле человеком. Однако Мессия выполнил свой земной подвиг. А я даже не начинал. Богохульственно сравнивать свою жизнь с земной жизнью Бога, и всё же: «Бог всякому из нас даёт вместе с жизнью тот или иной талант и возлагает на нас священный долг не зарывать его в землю». Так считал большой русский писатель Иван Бунин и в этом он видел смысл назначения человека на земле.

Я ничего не зарывал в землю, талант к чему-нибудь долго искал у себя, но так ничего и не обнаружил. А может быть, проглядел? Как бы там не было, но, как и когда-то, сейчас я опять оказался на старте, у меня была, что поделаешь, поздновато, сколько сил было уже растрачено из-за фальстарта, последняя попытка улучшить результат и исправить в уже прочно незадавшейся жизни, хоть что-то, что ещё было возможно. Если не наверстать упущенное, то начать движение вперед и вверх, а «не катиться дальше вниз», под гору, где меня мог ждать только конец. Нет, только в гору, к вершине, своему маленькому Эвересту, который я должен был покорить. Иначе «Возвращение блудного сына» было бессмысленно.

Меня вновь окружали молодые ребята, которые, сталкиваясь со мной по работе, наверно думали, что забыл здесь этот старый трухлявый пень? Не мог же я каждому объяснять, что просто у меня, не было другого выбора. Странно по тем временам, но я был безработный, нищий, с сомнительным в плане карьеры будущим.. У меня не было семьи, детей, квартиры. Я был никто. Когда меня выгнали художники, не захотели, чтобы у них начальником отдела снабжения у них был пьяница, меня пожалел Володя Череватенко. Я знал его давно. Когда уходил из обкома комсомола, рекомендовал его на своё место. Теперь он был управляющий делами обкома ВЛКСМ. Он взял меня к Косте Иванову — директору строительства Дворца молодёжи, помогать ему, достраивать Дворец молодёжи, его последнюю очередь. В дирекции строительства Дворца молодёжи работали, в основном, люди вышедшие из комсомольского возраста, как Костя, и это меня вполне устраивало. С ним мы были одного возраста, знали друг друга с детства, ходили в одну школу, вместе учились музыке. Хотели стать музыкантами. Он играл на кларнете, благородном духовом инструменте, а я на теноре, ближе к выпускному классу, я стал играть на тромбоне. Музыкантами мы не стали. После школы я и Костя опять далеко не разбегались, не теряли друг друга из виду. 

Дворец по существу был построен, остались мелкие недоделки, исправлять которые Костя оставил мне, а сам перешёл проректором по строительству в ГИДУВ, строить новую большую современную клинику на проспекте Просвещения, там, где теперь я живу.

Клинику так и не построили, поставили бетонный остов, возвели кирпичные стены, и Советская власть приказала долго жить, а у этих людоедов пришедших к власти были уже другие заботы. Коробка здания клиники гниёт уже лет пятнадцать, наверно скоро снесут бульдозерами и построят казино или бордель. Всё-таки теперь у нас социально ориентированное государство. Вот новые хозяева жизни и ориентируются, прежде всего, на человека с толстым кошельком — это центральный стержень политики поганой власти. Ей нужны такие центры досуга, которые будут приносить солидную прибыль в бюджет, чтобы было что разворовывать.

А что же врачи? Ведь медицина развивается, все время движется вперед надо не отстать, поспеть за ней. Если врач будет топтаться на месте, не  сможет совершенствовать свои знания, потеря квалификации, профессиональная непригодность ему гарантированы. «Спасение утопающих дело рук самих утопающих» — говорится в пословице. Теперь, вместо переподготовки в специализированном учреждении Минздрава, например, таком как ГИДУВ, врачи будут заниматься самообразованием. Библиотеки как будто пока бесплатные.

К весне 1980 года из дирекции строительства я остался один. Дворец был построен полностью, государственная комиссия приняла его последнюю очередь в эксплуатацию, и делать мне здесь тоже было больше нечего. Череватенко понимал моё положение, старался мне помочь, сам занимался поисками для меня работы.

Я заболел, и меня положили в филиал №2 спецбольницы им. Свердлова. В ней, как правило, лечили всякого рода дворню, лакеев из Смольного, их семьи, мелкую партсовноменклатуру, ну, и старых, заслуженных, помнивших революцию, большевиков пенсионеров. В палате со мной лежал как раз такой  старый заслуженный большевик, участник гражданской войны, но уже в маразме, Он не помнил, мочился ли он сегодня, но хорошо помнил революцию. Отряд свой «бойцов из будёновских войск», лихие кавалерийские атаки, порубанных белых. «Это были бандиты, одна мразь. Убегая из России, эти мародёры, тащили за собой всё, что только могли унести. Какая там честь, достоинство благородство. Их напялили на них посмертно. Это были звери. Они грабили, убивали, насиловали. Какая там белая гвардия. Белое движение, движение освободителей России от красной чумы. Всё это чушь. «Бег», по Булгакову, – говорил старый кавалерист, — хороший фильм. Есть только большие неточности из-за позиции автора, симпатии которого явно на стороне врагов, оправдывающего их зверства, заставляющего своих героев терзаться от насилия чинимого ими. Да. Это они вешали красных на дорожных столбах и фонарях. Только того, кто это делал, не мучила совесть. «Мальчики кровавые в глазах»! Враньё! Ерунда. Не надо песен!» — закипал он, вспоминая молодость и свою правду о том времени.

Я припомнил слова этого старого кавалериста-рубаки теперь, спустя много лет, когда в угоду пришедшим к власти «победителям» заново реставрируют историю. И кто? По заказу ублюдочной власти, те, чьих предков когда-то вешали на фонарных столбах белые. Гутаперчивых холуёв всегда достаточно и как не прискорбно даже в искусстве. И вот мы слышим: «Господа офицеры» — поёт Газманов о тех «спасителях» России и о новых спасителях, которые в 1993 году опозорили Россию, расстреляли парламент танками, потом позорили её в Чечне. Это они готовы терпеть позор страны и дальше, множество мелких, подлых людишек, примазавшихся к перевороту, присвоивших себе воинские звания, которых они не заслужили. В том бардаке, который они устроили, придя к власти, это было несложно. Не имеющие понятия о том, что такое армия, офицерская честь, «герои» Чечни, вроде афганца Грачёва, политрука пожарной части Степашина, сразу стали командармами. Их старания не пропали даром, боеспособной армии в России не стало, доведённый до нищеты кадровый офицерский корпус разбежался, ища у нуворишей на стороне лучшую долю. И вот теперь все они встают и подпевают холую, наёмнику. Поражает массовый психоз. Он охватывает и порядочных людей присутствующих на шабаше кремлёвского запевалы, когда в гипнотическом опьянении от его натуженного волчьего воя они впадают в транс, и тоже начинают подвывать шаманящему певцу. Бедные, потерявшие разум люди.

Каждый вечер, когда все засыпали, кавалерист надевал кальсоны, больничную куртку, всовывал ноги в тапки и строевым шагом на подгибающихся ногах выходил в коридор. Медсестра уже кимарила у себя в каптёрке он проходил мимо неё на выход, спускался по лестнице выходил во двор и шёл к проходной. Обычно дальше ему путь был закрыт. Бдительный вахтёр вызывал медсестру и она возвращала его в палату. Она спрашивала его: — Дед, ты куда  собрался?

— Куда? Куда? — недовольным голосом отвечал он ей: — У меня задание от самого товарища Буденного. Разгромить белых. Много их, сволочей, опять развелось. Хочу порубать  всех к чёртовой матери!

Этих лихих кавалеристов, настоящих воинов и офицеров не осталось совсем. Где они? Марк Бернес пел когда-то про их исчезновение: «Не в землю нашу полегли солдаты, а в белых превратились в журавлей». Жаль, рановато. Их ненависть к классовому врагу, умение воевать, и побеждать, эти бесценные, боюсь потерянные навсегда, качества командиров Красной армии пригодились бы сегодня.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *