ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Квартира (повесть)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

(Глава одиннадцатая)

i (5)В гостинице меня добило нововведение власти, предусматривающее выборность руководителей предприятий и организаций, поломавшее судьбу многих достойных людей. Заместитель директора гостиницы по размещению, ещё та гнида, естественно, бывший  опричник, подполковник КГБ, зам начальника отдела кадров ленинградского управления КГБ, готовил партийное собрание, в повестке дня которого один вопрос: «Отчёт коммуниста Круткова о своём вкладе в перестройку. Перестройка — это мёртворождённое дитя коммунистов прессовала всех приличных людей. Партийные собрания на  тему вклада коммуниста в перестройку тогда были в ходу. Они были прелюдией к общему собранию коллектива трудящихся, на котором выносился окончательный вердикт по поводу профпригодности  кандидата на выборную должность. Я не стал дожидаться собрания, не захотел слушать, как в очередной раз, только теперь с оргвыводами, будут полоскать меня, и уволился из гостиницы.

Вообще мою жизнь в гостинице нельзя было назвать сладкой. Работая в ней, я всё время получал по голове, набивал себе шишки. Должность почему-то считалась синекурой, на самом деле таковой была должность заместителя гостиницы по размещению, но не моя, хозяйственника. Я же всё время получал втыки, партийные взыскания; по представлению народного контроля и бухгалтерии гостиницы на меня не однажды делались денежные начёты, штрафовали пожарники, СЭС.  Я понимал, что спокойно работать мне не дадут, устраивались всё время какие-то провокации: то из моего кабинета утащили новенький цветной телевизор, то банщик из сауны, по совместительству сексот КГБ, передававший всю информацию на посетителей сауны куратору гостиницы из КГБ, потащил меня в суд, поводом для его обращения в суд, стал  выговор, полученный им за то, что всё время таскал в сауну левых клиентов, то кто-то разбил ящик с витринным стеклом, предназначавшимся для  срочной замены, выбитых в ресторане окон, то ревизионно-финансовый  отдел Интуриста, после очередной проверки, писал на меня телегу, обвиняя во всех смертных грехах, и так далее; меня всё время кто-нибудь терроризировал, поводом для нападения на меня мог послужить любой пустяк. Сегодня вспоминая годы, которые я отработал в гостинице, я считаю их самыми тяжелыми в своей трудовой биографии.
Однажды я не выдержал постоянных нападок на себя и необоснованных обвинений в свой адрес, Сережа Соболев, бывший референт Маскаленко, работал  собкором Ленинградской Правды, я пожаловался ему на свою собачью жизнь, мы сидели у меня в гостинице, пили по какому-то поводу, и он сказал: «Ты напиши обо всём, что тут у тебя твориться и передай мне, а я постараюсь, чтобы то о чём ты накропаешь стало достоянием гласности. «Интурист» контора закрытая и статья об этой организации, приоткрывающая завесу над её крышей, я думаю, произведёт большой переполох. Конечно в «Интуристе ты станешь персоной нон-грата, и тебе надо будет подыскивать работу, но какое-то время трогать тебя не будут и ты  сможешь жить спокойно.  Хочешь, рискни. Статью я пропихну. Это я тебе твёрдо обещаю». Мне терять было нечего. Меня всё равно бы скоро добили. Директор в гостинице поменялся ещё раз. Новый директор, пришел из гостиницы «Европейская, в которой был директором ресторана. После соответствующий обработки в парткоме «Интуриста», он  был настроен ко мне далеко не лояльно, хотя до  его нового  назначения  директором гостиницы «Карелия» мы с ним поддерживали нормальные рабочие и добрые  товарищеские отношения.
Я быстро написал статью для газеты и отвёз её Соболеву. И скоро большая статья, под громким названием «Под крышей Интуриста», целый подвал в газете, появилась в Ленинградской Правде. Это был шок для многих. Не в «Интуристе», не в отделе зарубежных связей обкома партии не могли понять, как  статья такого содержания могла появиться в печати. Я стал знаменит. В «Интуристе», на меня, как на какого-нибудь  известного артиста показывали пальцем. Как-то, сразу после появления статьи в газете, в  рабочей столовой гостиницы, во время обеда, когда в ней было много народа, как только я вошёл, наступила мёртвая тишина, она длилась недолго, так как  через мгновение сменилась на недружный треск аплодисментов. Меня поздравляли, хвалили за смелость, некоторые жалели. Директор гостиницы вызвал  к себе. Он ничего не стал говорить мне по поводу моей статьи, тем более ругать меня за самодеятельность, единственное, о чём он сказал, о том, что я совершил большую ошибку, трогать меня никто не собирается, тем более наказывать за статью, но работать в гостинице мне не дадут. «Ты имей это в виду» — сказал он мне: Завтра тебя ждёт у себя генеральный директор Интуриста. Потом будет партком, на котором тебе тоже надо быть». Я сидел у себя в кабинете, и мне позвонила инструктор обкома партии, пригласила к себе. Пришлось съездить в Смольный, в отдел зарубежных связей. Инструктора обкома партии больше всего интересовало, каким образом статья попала в печать и почему, прежде чем напечатать статью я не обратился  к себе в партком, где мне бы непременно помогли, уверял меня партийный чиновник, плохо знающий  оборотную сторону жизни опекаемой им организации, где порядка не было.  «Теперь поднялся невообразимый шум, в даже за рубежом говорят об этой статье. Ваша выходка, — сказал мне инструктор обкома партии — может сказаться на связях Интуриста с зарубежными туристическими фирмами, это может привести к уменьшению числа туристов посещающих нашу страну. Представляете, что вы наделали»? Я молчал, чем я его мог успокоить?
Немного раньше, всего несколько лет назад,  то, что я сделал, было бы невозможно. Ветер перемен уже реял над страной. Слова, которым научил страну Горбачёв: плюрализм, демократизация, гласность – стали набирать силу превратились, в какой-то мере, в мой щит. Если бы уже не действовал протекционизм слов «нового мышления» меня, как клеветника, отправили бы сумасшедший дом или в тюрьму КГБ на Литейном.
Сразу в Интуристе избавиться от меня не могли; все отлично понимали, что преследование за критику наказуемо. Была осень, шли дожди, гнил на полях урожай, и меня отправили помогать селу. Я возглавил отряд работников Интуриста направлявшихся в  Новую Ладогу в совхоз, выращивающий племенных бычков, убирать турнепс. Сначала мне очень импонировала эта командировка, мне казалось, что смогу отдохнуть, от тайной злобы, всех тех, кто точил на меня зуб за статью в газете.  Я уже забыл, когда  проводил отпуск на природе, а здесь почти целый месяц на свежем воздухе. Мне была предоставлена отдельная комната в доме, стоящем отдельно от барака, где разместились работники Интуриста, призванные трудиться на полях совхоза, и полагалось трёхразовое питание в совхозной столовой.
В Старой Ладоге, это недалеко от Новой Ладоги, находился Дом творчества Союза художников. Я знал, что сейчас  директором Дома творчества работает мой старый  приятель, Валера Максимов. Естественно, мне не терпелось увидеть его.
Я знал, что у Валеры был очередной кризис между самооценкой своей творческой потенции и того чем ему приходится заниматься. Ему надоело быть начальником отдела реализации «шедевров» мастеров кисти Союза художников, кроме того, его прижала бухгалтерия, запретив  самому получать деньги за реализацию произведений художников, художественная лотерея, которой он занимался уже много лет, стояла поперёк горла, надоела;  ему хотелось настоящего дела, перестройка была ещё только в начале, ещё не было принято ни одного закона разрешающего индивидуальное предпринимательство, до закона о кооперации оставалось рукой подать, но пока его не было. ОБХСС свирепствовал, как и прежде, в общем, о своём деле было думать ещё рано. Валера страдал от невостребованности своих способностей, оттого, что не может заработать и жить достойно и не зависеть ни от кого.  Как всегда он гасил душевные муки известным способом, не смотря на то, что в стране ввели сухой закон, для него это ровно ничего не значило, он по-прежнему пил коньяк, правда, теперь это был его фирменный напиток, производил свой коньяк сам по собственной технологии, сырьем для его производства были сухофрукты.
Когда ему в очередной раз предложили стать директором Дома творчества, в Старой Ладоге, отказываться он не стал. И уехал туда в ссылку до лучших времен, которые чувствовал уже не за горами.
Организация сельскохозяйственных работ работников Интуриста отнимала у меня всё время и наша встреча с Максимовым всё время откладывалась. В стране царил жесткий сухой закон, достать выпить была большая проблема. Я пас отряд работников «Интуриста», который должен был, убрать богатый урожай турнепса. В отряде были официанты, горничные, повара, бармены, и другие работники  гостиничного бизнеса. У них проблем по поводу сухого закона не было. Находившиеся всё время под кайфом они, конечно, клали с высокого дерева на дисциплину в отряде, на меня и установленный порядок, запрещающий покидать до окончания сельхозработ, место расположения отряда дислоцированного на территории совхоза. Численность отряда постоянно менялась, и я никогда не знал, сколько у меня  сегодня бойцов, какие силы я могу бросить на уборку турнепса.  «Отряд не заметил потери бойца и «Яблочко» песню  допел до конца», — написал  Михаил Светлов, в своём замечательном стихотворении. Увлеченность отряда песней, не позволила бойцам заметить смерть своего товарища. Я же не мог не замечать своих потерь.  Подчиненные мне люди, пьянствовали и не хотели убирать турнепс; заставить их  трудиться на полях совхоза я не мог; мог только  наблюдать, как мой отряд редеет на глазах и ожидать того момента, когда, убирать турнепс будет некому. Утром на уборку турнепса собиралась кучка нетрезвых людей, здесь были все, кого удавалось поднять от хмельного сна. Их привозили на поле  в надежде, что они станут работать. Наклониться к грядке с  турнепсом  сборщики урожая не могли, потому что их сразу тянуло блевать и тогда они рационализировали уборку турнепса: вместо того чтобы, наклонившись к грядке с корнеплодом, выдрать его руками из земли, турнепс стали ногами затаптывать в землю. Бригадир докладывал мне, что поле убрано, то есть, затоптано ногами; по нему прошел мой отряд. Я загрустил, плюнул на все и позвонил Максимову, сказал, что хочу к нему в гости, тем более, впереди было воскресенье. Я имел, в конце концов, право на отдых. Мне гарантировала его Конституция.
Дом творчества художников расположился в живописном месте, на берегу реки Волхов, недалеко от первой советской гидроэлектростанции спроектированной и построенной Графтио, знаменитым учёным, одним из создателей плана ГОЭРЛО. В отличие от Чубайса, Графтио был профессиональным гидростроителем, и имел то, чего нет, и не было у рыжего злодея, ваучеризатора всей страны. Графтио имел честь, то есть был честным человеком, в наше время качество у отечественной породы Homo sapiens весьма редкое. На золото, выделенное ему правительством, Графтио закупил в Германии необходимое оборудование, и в 1925 году станция дала ток. И позже реализация плана ГОЭРЛО стала возможной лишь благодаря таким патриотам России как  этот ученый.  За время руководства Чубайсом РАО ЕЭС не построено ни одной станции, энергетика страны ввиду того, что выделяемые государством средства  в валюте на  её модернизацию,  оказались в руки мошенника и вора, находится в плачевном состоянии; техногенные катастрофы на электростанциях, подстанциях, линиях электропередачи, стали обычным явлением.
Ближе к вечеру появился Максимов на своей голубой «Ниве». Это было какое-то чудовище, слабо напоминающее продукцию автомобильного завода в Тольятти. Сидеть в машине было негде. Валера переделал её под грузовик, и даже сиденье рядом с водителем было занято каким-то железом. Пока мы ехали по асфальту, сидеть на этом железе было терпимо, но когда мы съехали на просёлочную дорогу, железо зашевелилось, и была полная гарантия того, что я приеду к Максимову с раздавленными половыми органами.
— Положи что-нибудь на железо, — попросил я его.
— Потерпишь, осталось недалеко, — ответил он на мою просьбу.
— Я не доеду, ты мне сейчас раздавишь яйца, — сказал я ему.
— Кастраты сейчас в моде. Их учат петь, они такие бабки зашибают. Голос называется не то контральто, не то контрабас.
— Сам ты контрабас. Останови машину, — уже потребовал я у него.
— Не могу. Машину будет не завести. А дорога видишь пустынная. Стоять ждать помощи придется долго. Что лучше? Ехать, имея все основания бояться, что раздавишь себе яички, или стоять и ждать помощи неизвестно сколько. Осталось немного. Если травмируешь яички, я напою тебя козьим молоком. Говорят, оно помогает при таких травмах. Ну, а если раздавишь свои яйца, тут уж никто не поможет, — успокоил меня Максимов: — Будешь кастратом петь в церковном хоре, я тебя пристрою. Голос, после операции по удалению раздавленных яичек, у тебя будет высокий и звонкий. Такой голос очень ценится. В Италии специально разводят кастратов, забирают из бедных семей мальчиков, кастрируют и продают их церкви. У нас тоже такие фокусы практикуются, только делается это, естественно, тайно. Кастратов не хватает. В Сибири есть секты скопцов, но все они при деле, сельским хозяйством занимаются. Им не до пения. Церковь рада любому кастрату. Как сыр в масле будешь кататься. А монахи, как тебя будут любить! Они мне за тебя, как какому-нибудь архиерею, руки всю жизнь целовать будут, и свечки каждый день ставить за моё здоровье. Пользовать тебя будут. Не бойся. Это только сначала больно, потом привыкнешь. Зачем тебе «Интурист», твоя сраная гостиница, вся эта шопла-ёбла, которой ты командуешь, она же издевается над тобой.
— Останови машину, — заорал я, — или я выброшусь из неё.
— Не ори. Все равно никто не услышит твоих страданий. На, возьми. — Максимов, — кинул мне толстый резиновый коврик: — Чего ты перепугался? Я шучу. Это чтобы тебе жизнь не показалась малиной.
— Дурак, ты, Макс и сестра твоя ебется
— Ебется, ебется, не отрицаю. Ну и что? Правильно делает. Сублимация  у женщин не делает их гениальными. В отличие от мужиков только разврат способствует развитию женской творческой  потенции. Примеров в искусстве не счесть. Тебе рассказать?
— Потом. Кажется, приехали.
Дом творчества, как какой-то островок, или заброшенная усадьба, стоял среди полей с турнепсом. Была осень. Место, выбранное художниками для натуры, старая усадьба с вековыми деревьями, услаждало взор. На пригорке, на зеленой травке, среди кустов ольхи и ивовых зарослей паслось стадо коз. Своей живописностью эта натура  просилась прямо на полотно к какому-нибудь художнику. Козы принадлежали Дому творчества художников, его подсобному хозяйству. Больные художники отпивались здесь козьим молоком, восстанавливали силы. Максимов, как директор, жил, как и положено начальнику, в сохранившейся старой барской усадьбе, здесь у него был кабинет,  рядом бухгалтерия и другие службы. В доме в жаркие летние дни, наверно, было душно и прежнее начальство соорудило недалеко от  рабочего места, то есть барской усадьбы, сарайчик, времяночку, где  ночевало; здесь было тихо, нежарко, сладко пахло свежескошенным сеном, которое хранилось здесь же в пристроечке; сено предназначалось белым козочкам, которых в солнечные дни, на зеленом пригорке рисовали художники. Козочки ночевали в загородочке, примыкающей к сарайчику, где ночевал директор Дома творчества, то есть, Максимов.
Мы подъехали к  крыльцу его резиденции. «Слава Богу, всё осталось цело, и при мне» — восславил я, некрещеный, Господа, и поднял глаза к небу, и, таращась в хмурые бегущие по небу серые тучи, на всякий случай перекрестился.
— Вместо релаксации, такой стресс, — попенял я беззлобно Максимову, и попытался добиться от него компенсации своих страданий: — Мне  необходимо снять напряжение, которое ты устроил, — сказал я. — Ты устроил провокацию. Покушался на мою жизнь.
— Нет. Это не я, таковы законы игры в рулетку, в которую твои яички играли с моим железом. Се ля вив. Тебе повезло, я довёз тебя целым и невредимым. Сейчас выпьем за твоё здоровье.
Он вынул из-за сидения бутылку с какой-то мутной жидкостью.
— И ты молчал, что у тебя есть выпить, — возмутился я.
-Тогда бы ты точно прищемил себе яички. Потерял бы бдительность – успокоил меня Максимов.
— И потом пьяный ты мне здесь не нужен. У меня хозяйство, ты умеешь доить коз?-спросил он меня.
— Каких коз?
— Белых, симпатичных.
-Ты с ума сошёл.
— Ничуть. Будешь доить, тебе понравится. А молоко, какое! вкусное и полезное. Помогает при травмах различной этиологии, — вспомнил Максимов, что он когда-то в армии был фельдшером. Козырнул передо мной своей ученостью.
Мы пошли в столовую. В ней было пустынно. Сидело несколько человек что-то пили. Нас накормила толстая баба с большими титьками, каких любит Максимов. Он отдал ей бутылку, и она ту же мутную жидкость принесла  уже в графине.
— Конспирация. Сухой закон в действии. На территории Дома творчества распивать спиртные напитки запрещается. Я по этому поводу издал приказ, все должны его исполнять и мы тоже, — сказал он и налил мне в стакан пойло из графина.
Я выпил, и глаза у меня полезли на лоб.
— Что это? — с ужасом спросил я его.
— Брэнди. Прямые поставки из Англии.
— А почему не из Африки?
— Фрахт парохода дорогой. Если весь Союз художников будет рисовать свою живопись в течение месяца, всё равно не потянем. Из Англии дешевле. Тебе понравилось? Повторить?
Мы выпили бутылку до дна. Эта была такая мерзость, пить её было всё равно, что пить одеколон.
— У тебя, что нет ничего другого, получше?
— Десертное, яблочное, — тебе подойдёт?
— Максимов  позвал бабу с кухни, и она принесла ещё графин с какой-то отравой.
Жидкость в графине была ещё более мутной, чем прежняя, которую мы уже выпили. В этой мути   действительно плавали сухофрукты, кусочки сухих яблок.
— Ну вот, видишь, не обманул. Вино ты можешь убедиться сам из яблок. У нас здесь есть старый запущенный сад. Яблок было в этом году много всех не убрать, правда, яблони одичали, ухода нет, поэтому яблоки мелкие, кислые; в сад пустили попастись свиней, чтобы добро не пропадало. Вот были рады. А то, что собрали, наш завхоз пустил в дело и ты видишь перед собой готовый продукт, основу которого составляет сухофрукты из яблок. Вино мы хотели запатентовать, Алик обещал свою  помощь, ты его должен знать, юрист Художественного фонда, его за пьянку оттуда выгнали, он стал работать у меня завхозом, это в  какой-то мере и его продукт, он внёс большую лепту при создании напитка. Как настоящий дегустатор работал над составлением рецептуры пойла, теперь у вина благородный цвет, и вкус коньяка, это  ноу-хау Алика, он добавляет в настойку листья от дубовых веников. В  бане были недовольны, но я сказал, чтобы на вино отдавали, только использованные веники и утвердил поправки юриста, которые он внёс в рецептуру вина.  Пребывание на свежем воздухе, целебное вино, которое  он изобрёл, почти вылечили его от запоев, они стали реже, потому что вино Алика необыкновенное. Попробуй, тебе понравится. Он опять пошёл на повышение. Алик, ушёл от меня и возглавил юридический отдел Горисполкома.
Мы выпили и этот графин, по словам Максимова, целебного, пойла. Кажется в жизни я большей гадости не пил. Вино действительно обладало целебным действием. Максимов пошёл показывать мне свои угодья, стал рассказывать о грандиозных планах преображения  этого заповедного места, оставшегося нетронутым среди окружавших его совхозных полей, до горизонта засаженных ставшим ненавистным мне турнепсом; я слушал Максимова с трудом, так как меня одолела медвежья болезнь, я подозревал, что  её причина в вине Алика, ибо вынужден был, как какой-нибудь зверь, метить свой путь и постоянно для этого покидать Максимова; он увлеченно рассказывал о своей мечте  и моих кратковременных отлучек не замечал, с воодушевлением, вдохновенно, размахивая руками, испуская гамму звуков, захлёбываясь собственным смехом, он мечтал о будущем этих мест и не замечал моих страданий. На его железный желудок вино Алика не действовало. Наконец он опустошил себя в поэзии преображения и остановился, огляделся вокруг. Меня опять не было, я в очередной раз присел на обочине дороги и ставил  очередную метку в нашем путешествии.
— Мой друг! Ты где? — позвал меня Максимов, не обнаружив с собою рядом.
— Я, знаешь, — сказал он мне, сидевшему на корточках со спущенными штанами — взял ещё бутылочку яблочного десертного. Как ты думаешь, справимся, не упадём?
— Я от этой гадости, как какой-нибудь скунс всё время вынужден метить твою территорию, словно боюсь заблудиться, — пожаловался я Максимову на качество почти запатентованного вина.
— Не может быть. Я же пью и ничего. Правда, Алик тоже жаловался. Уезжая отсюда на новую работу он прихватил с собой бутыль вина. И в дипломате, с документами по борьбе с пьянством, таскал на работу фляжку винца. Говорят, как корова, таким же жидким говном обосрал все горшки в туалете Марининского Дворца. Уборщица ругалась, не могла понять, откуда в горисполкоме корова. О том, что Алик такой засранец, конечно, подумать никто не мог. Уборщица подняла шум, и вопрос был вынесен на очередное заседание  депутатов Ленсовета. Депутаты единодушно решили, что  коров в Мариинский Дворец пускать не следует. Алику поручили оформить волю депутатов секретным решением исполкома Ленсовета. Он как раз обосрался и жопу вытирал свежим решением исполкома Ленсовета написанным собственноручно.
Ты знаешь, в чём творческая сила изобретателя?-спросил меня Максимов: — Нет? В непобедимости, неутомимости  духа творчества, в бесстрашии перед опытом, который он  ставит на себе,  часто не зная всех последствий своего эксперимента. Алик был творческим человеком такого плана. Он изменил рецептуру вина, и первый попробовал результат своего опыта.
— Почему был, — испуганно спросил я Максимова: — Почему ты про Алика говоришь в прошедшем времени?
— Что  обосрался? — засмеялся Максимов
— Немного, — согласился я с ним, и вспомнил сколько раз я присаживался в кустиках у дороги. Если бы я  гадил в одном месте это была бы огромная куча говна. «И где столько говна умещается в человеке», — пробежала в голове светлая мысль.
— Я тебе дам попробовать из бутылки, которую прихватил с собой; это вино тоже по рецептуре Алика, усовершенствованной рецептуре. Оно не имеет  эффекта слабительного,  пьётся легко и весело, и когда утром просыпаешься, в голове, как от шампанского, одни пузырьки. Давай выпьем и помянём Алика. Горисполкому не повезло, потерял такого юриста.
— Не буду, — отказался я от предложения, испугавшись слов Максимова.
— Поздно, Эдюля, надо было раньше отказываться. На халяву-то как навалился.
— Но и ты же со мной пил.
— Я принял противоядие, прежде чем сел пить с тобой, — сказал Максимов и подленько захихикал. — Нет, Эдюля, ты не Моцарт, а я не Сальери, ты не мешаешь мне, и завидовать мне тебе не приходится. Возишься с какими-то засранцами, будь моя воля я бы их всех отправил винцом Алика на тот свет или хотя бы дал просраться.
— Послушай, Макс, это никогда не поздно.
— Что, отправить на тот свет?
— Нет, дать им просраться.
— Твои говнюки оттого, что просрутся работать лучше не станут. Оставь их в покое и сматывайся, а то потеряешь свой партбилет. Скажешь, заболел желудком, поел  в совхозной столовой. Ещё шухер подымешь. Эпидемиологи набегут.  Если надо будет представить анализ кому-нибудь из райкома партии, или совхозному начальству чтобы поверили, отпустили; выпей винца и насри им под носом.
Максимов разлил усовершенствованное вино Алика по грязным залапанным стаканам, которые прихватил с собой. Отставил мизинец и понёс стакан ко рту. Я понюхал очередную порцию пойла, которым продолжал меня потчевать Максимов, пахло также отвратительно. Понимая, что уже поздно бояться всё-таки спросил у него: — А отчего умер Алик? Перебрал или от запоя?
— Нет, — ответил Максимов, его пьяного сбила машина из горисполкома. Шофёр «Волги» повёз хладный труп Алика в больницу, там констатировали смерть от многочисленных травм не совместимых с жизнью. Пей, не бойся, после себя Алик оставил технологию и рецепт производства хорошего вина, от которого не проносит. Это вино можешь спокойно пить, теперь не обосрёшься.
Я с внутренней дрожью выпил пойло и помянул Алика, которого в Художественном фонде трезвым видеть не приходилось. Было ещё не поздно, но мы устали гулять и пошли назад. Мы прошли ещё на берег Волхова, посидели там, опять дёрнули яблочного десертного, мне было уже всё равно, пронесёт или нет, меня почему-то такой важный вопрос моего бытия уже не тревожил. И о чудо, наверно оттого, что я только пил, ничего не ел, срать я перестал.  Пьяный Максимов, не смотря на осенний холод, плюхнулся в грязную  быструю воду реки и поплыл на другой берег. Я вспомнил как Максимов  также, но только в жаркий летний день, мы поспорили на бутылку, переплыл грязнущий канал Грибоедова у моего дома, там, где он впадает в Фонтанку. Когда Максимов плыл через канал мне казалось, что он  загребает руками не воду, а говно. Но самое главное было в том, что в самом глубоком месте канала Максимов встал, и вода оказалась ему по пояс. Я хотел признать заплыв недействительным. Но Макс запротестовал, ссылаясь на эпидемиологическую обстановку, потребовал немедленно расплатиться мне как проигравшему, выставить ему бутылку водки. Я испугался за здоровье товарища и его выигрыш, бутылку водки, бросил в грязную воду там где он стоял, посередине канала. Не выходя из воды, Максимов заглотил эту водку, влив её себе в горло, не прикасаясь к бутылке губами, как в воронку, задавив всякую надежду дизентерийной палочке проникнуть в организм смелого пловца.
До другого берега Максимов не доплыл. В борьбе с сильным течением реки он растерял все силы, и благоразумно повернул назад; вылез на берег там, куда его снесло рекой, метрах в ста от того места, где плюхнулся в воду. И пешком, босой, по бережку, вернулся к понтону, где осталась его одежда, где сидел и ждал его я. Максимов дрожал от холода и чтобы ему согреться, мы опять выпили его яблочного десертного. Он оделся, и мы вернулись восвояси. В Доме творчества была тишина. Все художники, наверно, ушли рисовать вечерние сумерки, соревноваться в мастерстве с Куинджи. Делать было совершенно нечего; от пойла Максимова я стал какой-то ватный, меня тянуло в сон. Я сказал Максимову, что нагулялся и пора баиньки. Как у директора у него были ещё какие-то дела, и он попросил меня подождать немного.
— Сколько? — спросил я его.
— Ну, вот допьём бутылку, это будет означать, что рабочий день окончен и мы свободны, если хочешь, пойдём играть в бильярд или в карты, других развлечений у меня нет, баб тоже.
— А та на кухне?
— Она занята. Её обслуживает местный  пастух. Поживи монахом, воздержание полезно, сублимация стимулирует творческие способности.
— Что-то я не вижу, что бы  у тебя были заметны позывы к творчеству. Стихи больше не пишешь?
— У меня нет вынужденного воздержания. Мои сексуальные потребности на природе невелики. Я два раза в неделю отлучаюсь в Новую Ладогу, ты же знаешь, я книгочей, подружился с местным библиотекарем, хожу к ней в библиотеку, вместе книжки читаем. Очень полезное чтение. Ты помнишь одно стихотворение?
— Какое?
-Ну, как же, очень известное: — «На виноградниках Шабли пажи принцессу ублажали, они сонеты ей читали, а после всё-таки ебли». Невольник своей неодолимой страсти, я тоже паж, правда, среди полей турнепса, и ублажаю не принцессу, а носителя местной культуры, пропагандиста вечных, культурных ценностей, интеллигентную молодую девушку, библиотекаря; она всё-таки не как совхозные скотницы, выхаживающие бычков, от неё не пахнет навозом и прежде чем лечь со мной в постель, чтобы что-нибудь мне почитать она моет руки, но это не меняет сути дела, потому что чтение, как и в стихах о принцессе, только предлог, для того чтобы заняться с ней сексом. Моя находчивость, в корыстных целях завязать дружбу с представителем местной интеллигенции, — похвалил он себя, — спасает меня от опасной сублимации, которая иногда просто изводит и может спровоцировать неизвестно на что. Особенно по пьянке.
— Ты только что хвалил сублимацию, стимулятор творческого процесса, и здесь же называешь её опасной для психического здоровья.
— Ну не всех она зовёт к творческому процессу, наиболее одаренных, остальные разбираются с ней по-разному. Вон у Льва Толстого, он пишет об этом в одном из своих рассказов:  монах, отец Сергий, на сексуальной почве отрубил топором  себе палец на руке.
— Какие интеллигентные любовники, читают в постели Льва Толстого. Это, наверно, тебе твоя библиотекарша подсунула, чтобы страстей начитался и не отлынивал от исполнения долга, не сублимировал, не копил продукт для других красавиц.
— Что ты, говорю тебе как на духу, отдаю ей всё до капли. Она, дурочка молоденькая, боится, что брошу, оставлю одну с книжками здесь в деревенской глуши, как Евгений Онегин Татьяну Ларину.
— Ты что-то путаешь, плохо учился в школе, Онегин не трахал Татьяну. И Новая Ладога на глухую деревню не похожа. У тебя от десертного яблочного, наверно, крыша поехала.
— Нет, отчего же, речная вода меня освежила и я вполне в форме. Образность в выражении мысли и метафора, — это стиль моей речи. Мне хочется представить тебе свою интрижку, не как простую необходимость избавиться от лишней, сексуальной энергии, девушка, с которой я читаю книжки, достойна того, чтобы я рассказал тебе о ней в романтическом  ключе.
— Ну, представляй, я слушаю.
— Ты знаешь, она готова для меня на всё,  вот не умела делать минет, пришлось научить. Теперь, когда она его делает, мне хочется лезть на потолок, так сладко становится. Стала классной минетчицей.
— Такой же, как Лена?
Максимов вдруг замолк, как будто кто-то ударил его по голове, но не сильно,  посмотрел на меня, спросил: — А причём здесь Лена? Это моя незаживающая, душевная рана, прошу тебя, пощади меня, не напоминай о былом и ещё не забытом.
— С кем она теперь? – спросил я его.
— Не знаю.
— Врёшь, знаешь, только мне наплевать, у меня в отличие от тебя всё зарубцевалось. Я вдруг вспомнил один твой визит с ней ко мне, когда я ещё жил на Садовой. Она уже ушла от меня, и мне казалось, что путалась с Овчинниковым. Дверь в комнату у меня была не заперта, замок в очередной раз я пьяный не мог открыть и сломал. Я спал и не слышал, как вы вошли.
Ночью я проснулся, мешал спать глухой стук, словно где-то рядом равномерно стучал паровой молот, я хотел встать и выглянуть в окно, хотел спустить ноги на пол, и оказалось, что сделать  это невозможно, так как почему-то лежу на полу, а не на своём любимом диване, лежу на коврике, который  кто-то заботливо подстелил мне. Это ты, когда я находился в пьяной нирване, подумать только, какая наглость, согнал меня  с собственной постели, и как какую-нибудь собаку дворняжку положил на коврике, ни грана заботы в этом не было, был голый эгоизм, иметь с Леной плацдарм, на котором тебе с ней будет удобней трахаться.
По причине отсутствия у меня штор всё вокруг заливал лунный свет. Я вспомнил  одно прекрасное стихотворение Ивана Алексеевича Бунина, в котором тоже была луна и спящая девушка, свет луны творил волшебство и поэт запечатлел это мгновение. «Я к ней вошёл в полночный час, она спала – луна сияла в её окно, — и одеяла светился спущенный атлас. Она лежала на спине, нагие раздвоивши груди, — и тихо, как вода в сосуде, стояла жизнь её во сне».
То, что я увидел в лунном свете, в своей комнате, ничуть не напоминало мирную сцену любования прекрасной, нагой девушкой в описании Бунина. Здесь тоже было нагое женское тело, и в окне луна, однако  девушка лежащая на спине не спала, в том, чем она занималась, поэзии не было; девушка лежала, раздвинув ноги, и было такое впечатление, что её распластанную, кто-то огромный пытается растоптать, расплющить своей задницей. Огромная жопа поднималась и опускалась, словно это был паровой молот; оказалось звуки, которые разбудили меня, не слуховая галлюцинация, а реальность. Казалось, жопа сейчас раздавит девушку. Я ждал криков ужаса, мне казалось, что я уже вижу, как рекой течёт кровь, в лунном свете белое тело девушки, вздрагивало, извивалось, подпрыгивало, у меня создалось впечатление, что его рубят на части. Я затаил дыхание, боялся пошевелиться, обнаружить себя. Жопа истязала девушку, я подумал, что будет со мной, если она доберется до меня. Страх парализовал меня, и как это бывает во сне, мне хотелось кричать, но я не мог, не получалось, меня одолела немота. Я смотрел на это представление в лунном свете молча. Слышно было нечленораздельное бормотанье истязаемой, её стоны  совсем не страшные, сладострастные, от которых  у меня проснулось желание и понимание того, что происходит на самом деле. Кто-то трахался на моём диване и собирался кончить, потому что скоро крик и хрипение слились в одном аллилуйя. Удары молота прекратились. Наступила относительная тишина, слышно было, как на диване устраиваются удобней. Я не способен  был сейчас ссориться и скоро опять заснул, а когда утром проснулся диван стоял пустой, не званные гости исчезли.
— Эка невидаль, — спокойно отреагировал на мой рассказ Максимов, — ты видел, как я её трахаю?Признайся, не можешь забыть девушку? Вот и я с нею влип, заболел от неё, тоже не могу забыть. помимо триппера, который я лечил на легендарном крейсере Аврора, заболел каким-то ещё психическим заболеванием, названия которому я не знаю, оно состоит в том, что я не могу забыть её. Она что-то чего у меня не было в жизни. Меня тянет к ней как  медведя на мёд. Что ты смотришь на меня такими большими испуганно-удивленными глазами; ты чему удивляешься, моей неизлечимой страсти или тебя удивляет место лечения венерического заболевания? Да не смотри ты на меня так, мне удалось единственный раз побывать на крейсере и то по нужде, у доктора, который лечил команду корабля революции от разных заболеваний, а заодно и нахимовцев от простуды. Моё заболевание у сведущих людей тоже в какой-то мере считается простудным, его тоже лечат антибиотиками, ну, а  доктору один хер, кого колоть в жопу, нахимовца или меня.
— Ну не скажи, размеры твоей жопы впечатляют. Попасть в жопу с кулачок, нахимовца или твою. Вот если разрисовать твою жопу как мишень для игры в пёрышки все будут выигрывать, попадать в очко. Просто не промахнуться. А что касается девушки. Раньше, когда  я ежедневно встречался с Овчинниковым, работали вместе, естественно, мы с ним часто говорили о женщинах и он всегда был категоричен, говорил, что плохих женщин не бывает у него была собственная шкала их  оценки:  «хорошие и разные», как видишь, позиций немного, поэтому действовал соответственно; такие нюансы, о которых ты рассказываешь, ему неизвестны. Овчинников мне часто говорил: — «Ты у нас с придурью». Наверно, эту его присказку, можно было бы отнести и к тебе, но здесь другое. Лена удивительная девушка. От неё сходят с ума, вот и тебя  она приворожила. Лена, не колдунья, но мне кажется, что-то  от эзотерического в ней есть. Об этом говорит хотя бы её необычная внешность. Так что, возможно, ты влип не случайно. Без исключений из правил не бывает ничего, а в отношениях с  женщинами тем более. Вообще же для тебя, как  и для Овчинникова, характерен общий подход любознательных мужчин к женскому полу. Любознательный мужчина – достаточно расплывчатое и неточное определение того, о чём я говорю. Однако назвать тебя кобелем я не решаюсь, обидишься. Кобель нюхает сзади и у большой и у маленькой собачки. Он всеяден. Твоя философия сексуальных взаимоотношений с женщиной: не западать, не задерживаться на ком-то одном, потому что задержка всегда чревата непредвиденными осложнениями. Философия Овчинникова более примитивна: «Ебать всё, что шевелится» — в этом заключаются все его сексуальные устремления. Овчинников, часто показывая мне на какое-нибудь женское туловище, говорил мне: — «Засадить бы ей по самые яйца». Я пожимал плечами, не понимая сексуального порыва товарища. Наши оценки часто не совпадали, потому что оценивали мы разное. Он трахал всех подряд, молодых и не очень; требования у него к партнёрше были минимальные, как к любой шлюхе: на месте должны быть жопа, сиськи и пизда. Отработала и ушла, если понравилась, осталась. Он оценивал женщин как лошадей; его, прежде всего, привлекали их внешние данные, наряды, косметика интересовали постольку поскольку, как совсем необязательное приложение. «Мы же не на конкурсе красоты» — обычно раздраженно говорил он: — «Разденется, вымоется, ляжет и будет такой, как мать родила». Он знал о моём особом отношении к женщинам. Я не мог рассматривать их как взвод солдат, трахаться и через пять минут не помнить с кем, не спросить имени той с кем провёл ночь; у Овчинникова это было обычным делом. У него была жена, этого ему было достаточно, чтобы не заводить  себе другой постоянной связи. Иметь любовницу было накладно и хлопотно. Поэтому он трахался, но любовниц не заводил. Наблюдая за моими действиями в сфере сексуальных отношений,  зная многих из тех женщин, что видел со мной, говорил: «У тебя с головой не всё в порядке. Ты не состоявшийся извращенец. Тебе нужна только женщина с червоточиной, других ты не видишь» – считал он. С женщиной он обращался даже не как с партнёром по сексу, он  низводил её положение до уровня  куклы из секс-шопа, он не видел целесообразности в других отношениях. Наверно в чём-то он был прав, когда говорил о моих предпочтениях в отношениях с женщиной.
Мне не хотелось подражать ему, походя трахать всё что шевелиться, и двигаться дальше ничем не обременяя себя. Я всегда стремился в сексе не только к плотской связи, хотел и каких-то человеческих отношений. Если я видел, что у женщины есть не только чудо между ног, но и голова на плечах, в придачу она красива, мне хотелось задержать такую женщину у себя. Я любил странных женщин, которые не сразу раздвигали ноги, а требовали внимания к себе и отдавались, только после того, как измучат партнёра. Я любил женщин ведущих себя нестандартно – это всегда возбуждало меня. Овчинников, Катанян считали такую потерю времени на ухаживание роскошью.
Да. Я не любил спешить, набирать количество женщин, с которыми спал, я хотел смаковать каждую связь, получать сполна от каждой подруги. Ведь каждая новая подруга, которая задерживалась со мной, это было всегда  путешествие в неизвестность. Среди таких подруг оказалась и Лена. Нет, я её не любил. Да и слишком мало времени мы были вместе. Но мне хотелось, что бы она у меня задержалась подольше. Не получилось. Она очень нравилась мне как раз своей нестандартностью. Я замолчал. Максимов слушал меня, но добавлять к сказанному мной ничего не стал.
— Ладно, хватит о бабах, пойдём доить коз — сказал я.
— Спохватился, их давно уже подоили. И молоко выпили.
— А что же мы будем пить? – поинтересовался я у Максимова, потому что яблочное десертное мне можно было вводить только ректально. Если я пытался залить его в  себе в  рот, оно тут же выливалось назад. Возможно, эта была защитная реакция, инстинкт самосохранения, который спас меня от более  тяжелых последствий. Но он не спас меня от тех мучений, которые начались ночью.
— Пойдём спать, если ты не хочешь больше яблочного десертного, — сказал мне Максимов, и мы пошли к сарайчику, в котором намеревались заночевать. Завтра утром  он должен был отвезти меня  в Новую Ладогу, убирать урожай турнепса. Я хотел выспаться.
В сарайчике стояли две железных кровати, были два тюфяка набитых свежей соломой, подушки, в общем, было всё  необходимое, чтобы переночевать не с ахти какими, но удобствами. В стену  сарайчика там, куда упирались кровати и где лежали подушки, на них должны были лежать наши головы, кто-то стучал. Стук был беспорядочный, никакого ритмического рисунка. «Кто это будет помогать нам уснуть? — спросил я Максимова: — «А это козы стучат рогами, — успокоил он меня —
— И долго будет продолжаться этот стук? —  на всякий случай поинтересовался я у него.
— Какой ты странный, откуда я знаю. Бывает, стучат всю ночь. Чешутся, бодаются, выясняют отношения между собой. Два козла, у них патриархат, поддерживают порядок. Всё как у людей.
— Но мы же с тобой не бодаемся. И в стену не бьём копытами.
— Это у кого копыта? — уточнил у меня Максимов.
— Ну, это я для образности, ты же любишь образность, она – твой стиль, ты давеча сделал по этому поводу программное заявление.
-Да. И не отказываюсь от него, — зевнул он: — Козы, — сделал он ещё одно программное заявление, — после свиней, ближайшие человеку родственники. Тот, кто родился под созвездием козерога, имеет маленькие рожки, ты не замечал?
— У тебя  их, слава богу, я не заметил, но ты же не козерог и жены не имеешь. Вообще по поводу рогов на голове, которые бывают у людей, я должен тебе сказать, что для этого совсем не обязательно родиться под созвездием козерога. Жил  когда-то давно в XIX веке, в Париже, анатом Галль, который составил так называемую френологическую карту мозга. Он локализовал в коре головного мозга такие участки, как любовь к родителям, честолюбие, агрессивность, независимость, верность, ну и так далее. Многим импонировала сенсационность открытия Галля. Дело в том, что некоторые черты характера особенно развитые у человека, предполагают гипертрофию соответствующих участков мозга; гипертрофированный участок мозга давит на черепную коробку и меняет  её форму. На месте увеличенного мозгового поля возникает выпячивание  черепа – шишка. По этим шишкам френологи угадывают склонности, характер и способности человека. Рожки козерога – это элементарная ревность, предполагают френологи, и чем больше человек страдает от  неверной жены, тем больше становятся у него рожки, у некоторых они превращаются в ветвистые рога. Ты видел, что некоторые артисты не снимают головных уборов; что они прячут под ними? На Кавказе вообще не принято снимать головные уборы. Неужели там все рогоносцы? Или это превентивная мера, на всякий случай, чтобы избежать позора, в случае измены какой-нибудь из жен? Что ты думаешь по этому поводу? — спросил я Максимова. Но в ответ услышал только его мощный храп. Я не заметил, как он завалился на свой тюфячок и мгновенно отрубился. Мне не осталось ничего другого кроме как последовать примеру приятеля и тоже завалиться спать. Его страшный храп, от которого содрогались стены сарайчика и пугались козы, они  притихли, не блеяли, не стучали рогами в стену, меня не смущал, я провалился в яблочно-десертный сон, как только моя голова коснулась подушки.
Но спал я недолго. Мне снился навязчивый сон, я хочу пить, слышу, как где-то рядом бьёт в землю струя воды, кто-то всё время топчется за моей головой, как только я прошу пить, сразу наступает тишина. Через какое-то время всё повторяется вновь. После моей просьбы дать мне воды, опять тишина. Сон мне кажется, длиться вечно. Жажда становится нестерпимой; я с трудом открываю глаза и просыпаюсь. В сарайчике темно ни зги не видно. Максимов храпит. Больше никого нет. Нет, вот опять за головой топтание чьих-то ног. Я слышу, струёй полилась вода. И здесь я окончательно просыпаюсь. «Это козы» — вспоминаю я. Впотьмах кроме бутылки с яблочным десертным  найти другой сосуд, в котором была бы вода не удаётся. Я выползаю наружу. У дверей валяется пустая кружка. Она пахнет вином. «Где же вода — думаю я, — неужели и козы пьют только пойло Алика? А как же закон по борьбе с пьянством. Они что его не соблюдают? Мысли у меня заплетаются как пересохший от жажды язык. Должна же быть здесь какая-то вода». Узкий серп луны единственный источник света на территории Дома творчества.
В загончике у коз темно. Увидев меня, козы сбиваются в кучу, и громко блеют. «Да не трону я вас, дайте воды», — прошу я у них. Я шарю в загончике, ищу какую-нибудь посудину с водой; в руках отвратительно пахнущая  кружка. Воды нигде нет. Кто-то больно толкает меня в зад, — наверно проснулся Максимов, — я оборачиваюсь обозленный его пинком в зад, хочу попенять ему на отсутствие воды, смотрю назад. И вижу чёрта с бородой и рогами, он смотрит на меня злыми козлиными глазами, наклонил голову, я понял, сейчас я получу ещё один пинок в зад. Я проворно перемахиваю через ограду загончика. «Только чертей здесь не хватало» — испуганно думаю я. Возвращаюсь в сарай и пытаюсь разбудить Максимова. Все мои попытки растормошить его заставить проснуться напрасны. Он отпихивает меня руками, что-то бормочет. «Где вода?» — спрашиваю я его.  В ответ он только мычит, как Герасим в «Му-Му». Я начинаю подозревать, что мне суждено здесь погибнуть от жажды. Максимов специально напоил меня отравой, чтобы я в муках здесь у него помер. Он тихо закопает меня, зная, что меня никто не хватится. Не могу понять только какой резон ему в моей смерти. Ведь я не Моцарт и мы объяснились с ним по этому вопросу. Пьяные слезы текут у меня рекой. «А ещё друг называется», — бормочу я. И тут мне приходит мысль простая и такая доступная, «Как я раньше не подумал об этом. Надо подоить коз. Это же так просто». Я возвращаюсь в загон. Козы опять в куче. Козёл готов к нападению. Я вижу верёвку, висящую на ограде. Сопротивляющегося козла я привязываю за рога к ограде и вхожу в загон. Темно. Я встаю на колени и перебирая руками, ползу по подстилке унавоженной говном и мочой коз к ближайшей из них. Подставляю кружку, ничего не видя во тьме, к тому месту, где у козы, должно быть вымя. Дёргаю за соски, коза блеет и не даёт ни капли молока. «Испугалась дура» — говорю я ей и ползу к следующей. Эта коза крупная, я нащупываю у неё вымя, оно какое-то необычное, плотное, большое, не могу найти сосков, тяну за вымя, коза блеет, оборачивает морду с рогами и одним ударом рогов в плечо, заваливает меня на бок. Кружка выскакивает из моих рук.
Из сарайчика вышел Максимов стоит и спокойно ссыт.
Он  спрашивает меня: — Что ты там делаешь? Ты что козлом стал? Смотрю, выясняешь отношения с вожаком стада.
— Дурак, я пить хочу, воды у тебя не нашёл, решил подоить коз.
Максимов продолжает ссать, он предлагает: —  Хочешь, налью, у меня ещё много, свежая моча залечивает раны; тебя козёл не зашиб? — участливо спросил он, — моча полезна для здоровья. Уринотерапия передовой и универсальный метод современной медицины. Вот если тебе, скажем, ноги покусали комары. Надо поссать на них и зуд как рукой снимет.
— А вонь?
— Свежая моча не пахнет. И потом от тебя сейчас тоже не французскими духами пахнет.
— Где вода, пить хочу, — взмолился я.
— В доме. Забыл, что после яблочного  бывает жажда.  Ладно, за водой сходим после, я так и быть  покажу тебе, как надо доить коз, — сжалился он надо мной.
Мы зашли в загон. Максимов с моей кружкой присел у одной из коз, и я услышал характерные при дойке звуки сцеживания молока. Я выпил несколько кружек тёплого странного вкуса молока, и не напился. Я сказал об этом Максимову: — «Пойдём в дом. В холодильнике у меня есть вода «Полюстрово», в бутылках. Припас для тебя».
— Гад, что же ты мучил меня, заставлял пить козье молоко.
— Я приучал тебя к жизни в экстремальных условиях. Проверял на выживаемость. Видишь, выжил, может ещё, яблочного десертного? А? — спросил он и засмеялся.
Я напился воды, взял в холодильнике у Максимова две холодные, сразу запотевшие в тепле, бутылки «Полюстрово», выдул их, и жажда  на какое-то время притихла, и мы отправились спать. Я провалился в глубокий  сон и если бы Максимов рано утром не разбудил меня, то спал бы ещё наверно долго.
— Вставай, поехали, а то твои говнюки уедут без тебя на работу. Вот будет позор, — стал тормошить он меня: — Иди, помойся, от тебя говном воняет, ночью с  козлом в загоне выясняли отношения. Я не знал, что у тебя склонность к зоофилии. Вот как иногда совершенно неожиданно открываются самые сокровенные тайны человека. Не вышел бы я поссать и ничего бы  не узнал о твоём позорном увлечении белыми козочками, — Максимов засмеялся.
— Перестань говорить глупости. Лучше помоги мне привести себя в порядок. У тебя не вино, а отрава. Я напишу на тебя донос в КГБ, о том, что  вы с Аликом террористы и травите замечательных советских художников своей бодягой. Алика прибрал Бог, а ты продолжаешь свою деятельность. Когда окажешься в пытошном застенке тюрьмы КГБ на Каляева, то вспомнишь меня, Сальери. Но ты можешь получить у меня индульгенцию. Отдай  кому-нибудь почистить мою одежду, а пока я моюсь, ты закажи мне завтрак и обязательно похмелиться чем-нибудь настоящим. Если это опять будет твой коньяк, я выполню свою угрозу.
— Ладно, давай, топай, мойся. Я чего-нибудь придумаю. Всё- таки гость дорогой.
Мы поели, я похмелился, Максимов расстарался и угостил настоящей водочкой, потом сели в его драндулет и он отвёз меня восвояси; на сей раз он под мою задницу заботливо подстелил резиновый коврик. Мне было хорошо, свежий утренний кайф  согревал мою душу, вообще пока я был с Максимовым, я оттаял от того холода суровой действительности связанной с моей миссией руководителя анархистов из Интуриста. Максимов предложил свои услуги, сказал, что в пять минут наведёт порядок в шайке моих головорезов. Все будут шёлковые и  станут исправно, строем ходить на сельхозработы, станут ударниками коммунистического труда.
-Почему этого не получается у меня? – спросил я его
— Ты плохо знаешь, свои права и не использовал ещё все свои резервы. Они все дорожат своими рабочими местами. В Интурист устроиться не так просто. Ты сыграй на этом, — И Максимов стал учить меня как работать с моим контингентом, чтобы не подчиняющаяся мне публика слушалась и боялась меня.
Мы приехали, к бараку, где жили  мои подопечные. Максимов уехал, а я остался со своими проблемами. Я послушал совета Максимова, и скоро дело у меня наладилось. Я вернулся в город, выполнив задание парткома, злополучный турнепс мы убрали.

Я вышел на работу в гостиницу, где,  казалось, всё было тихо и можно было подумать, что меня оставили в покое. Однако я помнил слова директора, и когда узнал о том, что готовиться партийное собрание, где я буду мальчиком для битья,то сделал упреждающий ход и скоро работал в Леноблисполкоме, там, в соответствии с требованиями горбачёвской перестройки, создали новый отдел комплексного социально-экономического развития Ленинградской области, меня назначили куратором пяти районов области; теперь я должен был развивать экономику этих районов, заботиться об их социальной составляющей. В общем, это была очередная туфта того времени, но меня она устраивала, и три года я занимался такой ерундой, как планово-убыточные предприятия.
Как-то мне позвонил Овчинников, он работал в ГУВД и был уже подполковник, сказал, что надо встретиться и переговорить, у него для меня есть интересное предложение.
-Ты предложишь мне стать постовым милиционером? – пошутил я.
-Да, что-то вроде этого, — ответил он, — не пожалеешь, если всё получится, так как я хочу, ты будешь в шоколаде.
Так для меня начался новый этап в моей жизни. Как потом оказалось последний, однако, до какого-то момента вполне благополучный. В своей книжке «Между прошлым и будущим», в предисловии к ней, я так написал об этом моменте истины.
«Несправедливость устройства жизни раздражала меня и загоняла в депрессию. Бутылка и стакан в кругу друзей, приключения вокруг этих нехитрых радостей и работа, всегда бесполезная, лишенная смысла, не приносящая ни денег, ни  удовлетворения, заполняли всю мою жизнь. Эта бесцельность существования, угнетала меня, я всегда хотел вырваться из очерченного кем-то мне круга бытия, но не мог. Наверно это была судьба, а её, как известно, не перешибёшь, не исправишь. Я чувствовал в себе силы и способность на большее, но доказать это не представлялось возможным, это было никому не нужно, устраивало то, что я делаю. Надеяться, на то, что вдруг круто изменится моя жизнь, пробьет мой звёздный час, не приходилось.
В массе людей иногда встречается особый тип человека, способного генерировать идеи. Людей генерирующих идеи очень мало. Большая удача оказаться рядом с таким человеком. Он как паровоз обязательно потянет тебя за собой. Случайно со мной оказался такой человек им был Сережа Овчинников. Он, как и я, тоже почему-то при всех своих способностях  вёл  беспорядочную,  неустроенную,  бесцельную  жизнь,  и  Богом отпущенный ему талант разменивал по мелочам, тратил на дела, которые не стоили того, чтобы он ими занимался.
В стране  повеял ветер перемен, ослабли путы госмонополии  на  всю экономическую жизнь страны. Овчинников, как и большинство людей тогда, жил на зарплату, левых доходов не было и денег при его образе жизни, естественно, ему всегда не хватало. Сережа, пользуясь благоприятной ситуацией, быстро нашёл способ, как поправить своё материальное положение. Это был переломный момент и в моей жизни. Овчинников попросил меня заняться реализацией идеи, автором которой он был, и знал, как воплотить её в жизнь. Скоро я впервые почувствовал настоящий вкус жизни, и не только оттого, что у нас появились деньги. Теперь в работе появился смысл, мы знали, для чего мы работаем. Это было здорово! Мы могли думать о будущем и строить его сами. По крайней мере, мне так казалось».
Это было счастливое для меня время ничего подобного со мной раньше не случалось, да и не могло случиться в том прошлом, которым мы  все тогда жили. Я не собираюсь петь аллилуйя новому строю, он ужасен, особенно отвратительны люди, которые пришли к власти в 1991 году и верховодят по-прежнему; конечно, те, первые, кто ещё жив, как насосавшиеся клопы  уже отвалились от государственной кормушки, крутят теперь «своими», наворованными тогда огромными финансовыми средствами, сейчас правит уже следующее поколение ельцинистов, которое свято чтит заветы своего вождя основателя строя-мутанта: особенного изощренного российского фашизма. Защищать  старый строй  и коммунистов смешить людей и, тем не менее, достаточно было тех послаблений, в экономической и политической жизни страны, которые они допустили, и энергия миллионов предприимчивых людей выплеснулась, зажатая тисками всевозможных ограничений идеологического порядка, вышла  на свободу, и страна зашевелилась, ожила; мы были среди тех, кто не растерялся и пытался не упустить свой шанс.
Вообще-то защищать или ругать тот или иной строй и власть, которая его охраняет бессмысленное занятие. Государство никогда не защищает и не отражает интересы народа, проживающего в той или иной стране. Достаточно вспомнить Карла Маркса, он говорил: «Всякое государство есть особая сила для подавления угнетённого класса. Поэтому всякое государство несвободно и ненародно». Процесс борьбы за власть, я думаю, никогда не останавливается ни на минуту. Это обычная эволюция общественного развития, объективный исторический процесс. Сейчас власть, существующая в стране, защищает и обслуживает интересы кучки обогатившихся в одночасье людей, их называют олигархами. Это вызывающее, раздражающее не только простой народ, одиозное, шествие безграничной алчности, разоряющее страну, конечно, должно быть прервано. Однако пассивность народа даже при его ужасающей нищете, делает пока невозможной борьбу с поработившим страну злом. Инстинкт самосохранения диктует власти как спрятать столь неприглядное явление и она лжет везде где может. С помпой в Думе говорит о существующем в стране и растущем бурными темпами среднем классе, хотя такого класса нет, не было, и никто не знает такой политической силы. Учиться лгать наследникам Ельцина не приходится, они умеют это делать просто фантастически ловко; в данном случае власть выдаёт желаемое за действительность. Когда проснётся народ одному Богу известно, но то, что  существующие разнополярные силы по  своим весовым и  стоимостным  показателям находятся в вопиющем дисбалансе очевидно. Борьба за власть продолжается, а значит неминуемо рано или поздно существующий строй рухнет, а вместе с ним и власть олигархов; скорее всего, установится власть сил, которые ликвидируют существующую кричащую диспропорцию, и  тогда жизнь людей будет регулироваться более или менее гуманными социал-демократическими законами исключающими нищету и бесправие, рабство.
В этом плане, то есть плане проведения определенных мероприятий с целью достижения поставленной цели, которой может быть выравнивание колоссальной диспропорции в доходах населения  с одной стороны и олигархов с чиновниками с другой, в истории России есть пример успешного решения задачи не менее сложной, такой как наделение 9 миллионов крестьян собственной землей. Всем людям, изучавшим историю России, известен Пётр Аркадьевич Столыпин, председатель правительства России, с 1906 по 1911 год. Коммунисты его иначе как  палачом и вешателем  не называли, современные любители истории, власть предержащие, считают его великим реформатором и патриотом России. Имя его, растоптанное при коммунистах, ныне реабилитировано. Не смотря на такие полярные характеристики одного и того же человека обе стороны  правы. Столыпин был двуликим, как Святой Янус. Как ни странно на земельные реформы,  благодаря которым он собственно и прославился, его подтолкнули террористы. В 1906 году ими были убиты 1600 губернаторов, генералов и жандармов. В ответ на террор социал-революционеров в отношении царских чиновников по приговору  военно-полевых судов учрежденных Столыпиным было повешено в короткий срок, за три месяца лета 1906 года 600 человек террористов, именно тогда народ прозвал петлю палача «столыпинским галстуком». Террористы ещё висели на веревках, а премьер-министр уже  взялся за основную земельную проблему. Не правда ли хороший пример для подражания? Методы, которыми  царя и власть заставили  кардинально раз и навсегда решить архиважную для России проблему  и сегодня являются столь же современными и эффективными.
Россия, к сожалению, больна политической  импотенцией, нет  партии, которая могла бы взять на себя бремя ответственности в разговоре с властью. Единственный пример, наказания особо опасных преступников из окружения Ельцина, это покушение на Чубайса и то оказалось неудачным. Все остальные: прохиндеи, мошенники, воры, которых уничтожили по делам их, просто мелочь. Основные фигуранты кого следует подвергнуть казни за преступления против народа России известны. Я думаю исполнителей воли народа более чем достаточно, нет только политической воли у людей, которые рвутся к власти. Они могут стрелять только по воробьям.

Случилось так, что именно тогда, когда на страну надолго опустилось несчастье, я заболел и скоро оказался зрителем того, что происходило за окном моей квартиры и в бизнесе, которым я так успешно занимался в течение нескольких лет. Я не имел права заболеть в этот момент. Я должен был  быть в строю тех, кто стал участником сопротивления поганой власти и если бы понадобилось с оружием в руках. Смести её, пока она была занята грабежом и еле держалась на рахитичных ножках, не имея серьёзной опоры в силовых структурах. Но у неё был, как и положено человеку-зверю,  зверский аппетит и она быстро набирала вес и силу. Одним словом, зверела. Как известно: «человек предполагает, а Бог располагает», — получилось так, что я всё   время отдалялся от того, что происходило в стране, и всё больше замыкался в себе и своей болезни. Болезнь тоже озверела и моя жизнь быстро покатилась под гору, и я даже иногда подумывал, что это начало конца. Скоро моя квартира превратилась в берлогу. Из-за болезни я стал редко  выходить  на улицу. В 1995 году моя трудовая деятельность закончилась. Работать я больше не мог. Не позволяло здоровье. Полнокровная жизнь с постоянным, нервным и физическим перенапряжением, требовала сил, а их у меня уже не было. Я стал аутсайдером, а все кто был со мной, не оглядываясь назад, на упавшую «загнанную лошадь», побежали дальше. Я стал им не нужен. Я пытался вернуться в строй и упорно боролся с болезнью. Мне иногда казалось, что мои дела не так уж плохи, и я скоро выберусь, одолею болезнь, но этого не случилось. Я остался там, где упал. Для того чтобы окончательно понять, что возврата к прошлому нет, мне понадобилось дожить до 1997 года, когда болезнь, нищета,  и одиночество стали невыносимы, достали меня и довели до суицида. Я уже был готов заглянуть по ту сторону добра и зла, однако, чья-то высшая воля не дала завершить его и оставила жить. Постепенно я пришёл в себя и вернулся в жизнь, в ту, которая стала продолжением моей судьбы. Я перестал думать о смерти, как единственном выходе из той жизненной коллизии, в которую я попал. Для этого мне понадобился стол и пишущая машинка, я стал писать,  о недавнем прошлом, обо всём, что произошло со мной в последние годы, когда я оказался один на один с собственной судьбой. Эта работа принесла мне облегчение и удовлетворение, я жил в виртуальном мире, и окружающая действительность с ужасами бытия уже меньше травмировала меня. Мне казалось, что через работу, которой я занимаюсь, лежит путь к моему духовному возрождению, пробуждению интереса к сегодняшней жизни, и быть может, к здоровью, как определенному  психофизиологическому состоянию.
Готовясь к собственной смерти, я собирался сделать так, чтобы когда она произойдёт, после неё не сталось никаких следов о том, что я существовал в этом «прекрасном и яростном» мире. Следы моего пребывания на голубой планете должны были исчезнуть вместе со мной. Стремление, по Фрейду, всего живого к смерти,  к возвращению в неорганическое состояние, в моём варианте ухода из жизни, превращения в земную или космическую пыль, стало бы подтверждением гипотезы великого врачевателя. Предваряя смерть, я сжег всё, что горело, свой архив, в основном, состоящий из фотографий и каких-то, памятных и дорогих моему сердцу мелочей. Не осталось ничего, чтобы могло напомнить о том или другом эпизоде из моего прошлого и теперь в своём ренессансе, в новой жизни, которую я собирался начать заново, я мог использовать только память, но она была вся в дырках перфоративной амнезии. Но это была моя единственная опора в поисках пути, по которому я теперь должен буду идти.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *