ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Квартира (повесть)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

(Глава десятая)

0_dcb21_1b444267_MРаботая в гостинице, занимаясь вопросами  её хозяйственного обеспечения, я столкнулся с тем, что большинство проблем связанных со снабжением гостиницы необходимыми материальными ресурсами в порядке установленном  государственными органами материально- технического снабжения, не решалось. То о чем мне трендели в институте пять лет, о существующей и хорошо отлаженной системе снабжения материальными ресурсами народного хозяйства оказалось туфтой, такой системы просто не существовало. Снабжались в централизованном порядке монстры отечественной индустрии, крупные предприятия, на которых были заняты десятки тысяч людей, и оборонная индустрия, которая, как известно, составляла 80% промышленного потенциала страны. Туда как в чёрную бездонную дыру, уходило всё, что производила страна. Остальная часть народного хозяйства кормилась сама и гарантией того, что предприятие сможет жить и быть на плаву являлась предприимчивость ловких людей, евреями или прохиндеями их не хочется называть; это была какая — то особая  порода  или каста талантливых людей, которая создала свою систему снабжения, но правила игры в ней отличались от прописанных в учебниках студентов экономических вузов, как день и ночь. В этой системе осевым несущим принципом  конструкции, являлись личные отношения людей. Это они устанавливали свои правила обеспечения системы материальными ресурсами. Ключевым  термином в этом снабжении было слово «связи». Если человека брали куда-то  на руководящую работу заниматься снабжением, то в первую очередь его спрашивали о связях с людьми в системе материально-технического снабжения страны, от которых зависела жизнь предприятия.
В гостинице я  появился приглашенным варягом, и меня неприлично было спрашивать о связях. Вот, наверно, почему А.А.Морев до последнего патрона сражался на баррикаде, которую создал в надежде не пропустить меня, своего хорошего знакомого, работать в гостинице своим заместителем, варяга и как ему было известно человека в снабжении разбирающегося, но и только; соответствующих связей, он знал это отлично, у меня не было. В гостинице мне пришлось  постигать науку снабжения заново. Гостиницу всё время ремонтировали, переделывали, пытались сделать и внутри и снаружи это здание, в котором должно было быть общежитие, более привлекательным, комфортабельным, чтобы чуть-чуть этот уродец в результате адских трудов принял вид достойный недорогой, конечно, без «звёздочек», интуристовской гостиницы, в которой мог бы жить без особых претензий небогатый иностранец. И здесь мне повезло, когда я работал в обкоме комсомола,  то часто приходилось сталкиваться со строителями. Дворец молодёжи, в плане общения со строителями, стал неплохой школой, и потом уже, позже, заместитель Череватенко познакомил меня с руководителями 5 треста Главлениградстроя.
Я подружился со многими из них, и когда я столкнулся с проблемой перманентной стройки в гостинице, в которой начал работать, они не бросили меня и помогали чем могли, помогали неплохо. Ни у Морева, ни у главного инженера гостиницы ко мне серьёзных претензий не было. Строительные, отделочные материалы в гостиницу возились машинами. Конечно, все строительные   материалы оплачивались. И всё равно всё это было незаконно. Строители не имели права помогать мне. Такое право дало бы им магического слово «фонды», но в наших отношениях его не было. Помогали они мне по  дружбе и, слава богу, по этому поводу никогда ни с одним контролирующим органом встреч не было.
И тут вдруг появилась новая проблема. Я сам получил квартиру. И мне надо было отремонтировать старую комнату и сдать её жилищной конторе и самое главное в новой квартире по существу заново выполнить отделочные и сантехнические работы. Спасти меня могли только мои друзья из УНР. Я позвонил Коле Шендеровичу, договорился по телефону с ним о встрече и вечером они с его начальником, тоже моим приятелем, ждали меня у себя в управлении.
Вечером я был у них. Максимыч, начальник Шендеровича, уже знал, что я получил квартиру. Поздравил, мы налили по рюмке, и  выпили. Я сказал ему о цели своего визита, спросил его, где Шендерович?  Максимыч засмеялся и сказал, что Коля занят, но если я   ему не помогу, освободиться он не скоро.  И отправил меня к нему. До его кабинета я не дошёл, встретил Шендеровича в коридоре. Непонятно почему,  но он очень обрадовался нашей встрече. Сказал, что тоже знает о моей долгожданной радости,  и уже приготовил подарок. Самым большим подарком от него  стала бы для меня сейчас его помощь: «мне нужно отремонтировать квартиру» — объявил я ему о своём самом заветном желании.
— Помогу, помогу, — пообещал он, — только пойдём к Максимычу и там обо всём договоримся. У меня кабинет сейчас занят.
— Ну что? Наелся? Уже друзьям предлагаешь? — спросил Максимыч, входящего к нему Шендеровича.
О чём у них идёт речь, я не понял.
— Слушай, Максимыч, затрахала, сидит  у меня в кабинете целый день, мешает работать, люди смотрят, — стал жаловаться ему на кого-то Коля.
— Так ты дай  ей работу. Ведь обещал? Она без работы.  Поэтому из общежития её выгнали, — «Езжай к себе в Кронштадт» — говорят, — «блядей здесь и без тебя хватает». Денег у неё нет, работы тоже, жить негде. Работать тебе мешает? Так  ты её всё время под стол к себе загоняешь отсасывать. Посмотри, у неё губы распухли, конечно, мешает, если ты, когда кончаешь, лезешь на потолок.
— Да будет ей работа, вот на курсы какие-нибудь пошлём, получит другую специальность, пока ей где-нибудь надо перебиться, — рассердился Шендеровский.
— Да ты уже дал ей хорошую специальность, она теперь может работать профессиональной минетчицей, — стукнул кулаком по столу разъяренный Максимыч. Всё! Кончай базар, — закончил он дебаты  и перешёл к конструктивной части своего выступления: — Вот ему, — он показал на меня, — надо сделать ремонт. Пусть она этим займётся, помощь ты ей пришлёшь.  Пока поживёт у него, — захихикал Максимыч, — не всё коту масленица.  Дай и другому попользоваться.

            — Максимыч, ты опередил меня,- стал оправдываться Шендеровский: — Я как раз хотел ему сделать от нас подарок  на новоселье. Раздумывал, что лучше? Кошку, собаку или женщину? Остановился на последнем варианте. Увидишь её, не пожалеешь — обрадовал он меня.
—  Тем более Коля проверил и твоему здоровью ничего не угрожает. Зато сколько приобретений, — засмеялся Максимыч.
— Это называется без меня, меня женили, — пришлось  поблагодарить их за подарок: — А мое согласие, что не обязательно? — спросил я  сватов: — А подарок посмотреть?
— Дареному коню в зубы не смотрят, — хитро сощурившись, заулыбался Шендерович: — И вообще от подарков отказываться не принято. Нас обижаешь. Я тебя прошу, как друга, забери девчонку, пусть она у тебя поживёт, тело класс, а как е….. ! Я через неделю, другую  ей что-нибудь подберу.
— Кобеля или работу? — спросил я его.
— Не знаю, возможно, и то и другое, если тебе не понравится, и не оставишь себе. Но я уверен, будешь доволен. А как сосёт, как сосёт! Если надо механическую дойку заменит.
— У меня нет коровы. А х.. только один. Боюсь, она без работы останется, побежит на сторону.
Коля засмеялся: — Ну, договорились?  И потом она же тебе ремонт сделает. Она по специальности каменщик.
— Мне же не печку перекладывать надо.
— Она всё может, вот затрахал, ещё придирается, мне бы такой подарок кто-нибудь предложил я бы даже не раздумывал.  Ну, Максимыч, скажи ему что-нибудь.
— Хватит, надоело, — вмешался Максимыч, — зови девчонку, — приказал он Шендеровичу.
В кабинет к Максимычу вошла девушка и осталась стоять у дверей. За ней появился Шендерович  он прошёл к столу начальника и сел рядом с ним. Горела одна люстра, и по углам большого кабинета было темно. Темно было и при входе в него.
— Света, иди сюда поближе, и садись рядом с ним, —  приказал девушке Максимыч и показал на меня. Она прошла через кабинет и села рядом со мной. Мне было неудобно разглядывать её, и не было повода обратиться к ней, чтобы  хорошо  рассмотреть.
Максимыч распорядился: — Вот что, — сказал он ей. Хватит у Шендеровича в кабинете ошиваться и заниматься ерундой. Всё. Мы нашли тебе работу. Поживёшь у него, — он показал на меня, — поможешь ему с ремонтом, посмотри, что надо сделать в новой квартире. Скажешь мне или Шендеровичу.  Что будет нужно, мы пришлём; людей тоже дадим. Из квартиры пока не сделают ремонт, не уходи. Это приказ. Что будет потом, решите с хозяином квартиры сами.  Решили твои проблемы? — спросил он меня.
— Спасибо.
— Ладно, ладно, будет случай, рассчитаемся. Смотри, девчонку нам не испорти, не понравится, как справляется со своими обязанностями, вернёшь нам в целости и сохранности — он засмеялся как-то чересчур  весело.
— Света, вон там холодильник, — показал  Максимыч в угол. Рядом стол. Сделай нам чего-нибудь выпить и закусить. И принеси сюда.
Света стояла у холодильника спиной ко мне в длинном, чёрном, лёгком, не для зимы пальто. Она наклонилась  что-то взяла в холодильнике, распрямилась, повернулась  ко мне лицом. Действительно фигура у девчонки была отличная. Длинные ноги, затянутые джинсами, грязно-голубого цвета свитер плотно облегал фигуру, обтягивал небольшую грудь и кончался чуть, чуть ниже пояса. Она наклонилась над столом, и свитер полез вверх, оголив втянутый живот. «Горячая девушка» — подумал я про неё.  Света стягивала свитер на задницу, но  он упорно лез вверх. Я увидел её лицо, и только сейчас смог его хорошо  рассмотреть, и от удивления чуть не присвистнул. Оно не вписывалось ни в какие нормы. Его нельзя было назвать безобразным, страшным и даже некрасивым. На нём несомненно  был чей-то грех. Назвать её лицо оригинальным слишком неточно. Как будто Создатель начал  своё творение с тела, а на лице споткнулся, кто-то помешал, и, не закончив лицо,  он начал заниматься другим делом.  А может быть, запил и вернулся к творению рук своих нетрезвым, у художников и даже творцов гениального, бессмертного, того, что остаётся в веках, это часто бывает, и закончить лицо, как хотел он уже не смог. Глаза  у девушки были разного цвета, такое случается  у кошек, и широко расставлены. Большие, они были смещены относительно друг друга, прикрыты светлыми густыми длинными ресницами, одна бровь убежала от переносицы и  летела стрелой к виску, а другая выгибалась обычной дугой; небольшой нос хорошей формы, красиво очерченный рот, отчего-то припухшие, как у ребенка губы, лицо чистое, бледное, светлые длинные волосы спрятаны под чёрной шапочкой. Света стала готовить закуску, видимо, устала стоять, наклонившись над столом, разогнулась, посмотрела на меня как на пустое место или столб и опять наклонилась к столу; продолжала резать рыбу и делать бутерброды,  потом поставила тарелки с ними на стол, за которым мы сидели.
Я сказал, что мне надо идти. — А тебя никто не держит, — успокоил меня Максимыч — выпей с нами на посошок и иди. Девчонку захвати с собой. Пусть привыкает к тебе. Вот что я хочу сказать по поводу твоего новоселья. — Максимыч встал из-за своего рабочего стола.
Я понял, что это будет напутственный тост, в котором будет пожелание, забыть прошлое и начать новую светлую жизнь; это будет, так сказать, его нравственное поучение, в котором он попытается дать мне совет как жить дальше и какими должны быть  мои первые шаги на новом для меня неизведанном пути новосёла.
— Раз ты получил квартиру, — начал он говорить, — ты должен озаботиться, чтобы в ней всегда присутствовала жизнь. И должен кого-то завести:  женщину, кошку, собаку, или всех сразу. Ты должен приходить домой, чтобы кто-нибудь тебя там всегда ждал: может быть, подать тапочки, помурлыкать возле ног или завилять хвостом и радостно залаять. Ты сразу ощутишь домашний уют, любовь, ласку и заботу. Знаешь как это приятно? Ты будешь стремиться домой, а не как сейчас, пропивая последнее, шляться по кабакам, находиться среди таких же неприкаянных людей,  блядей, пить с друзьями  гопниками. Вы напиваетесь для того, чтобы пороть чепуху, строить на песке замки, принимать неосуществимые решения, о которых забудете уже завтра. И чем больше вы пьёте, тем больше воодушевление и грандиознее планы, вам не нужен никто, вы самодостаточны, это помогает избавиться от одиночества, домой вы попадаете только затем, чтобы рухнуть в койку и забыть всё, о чём наболтали, потому что это всё ненужное, фантазии нетрезвого ума. Я не советую тебе этот  образ жизни  совка из коммуналки переносить в новую квартиру. С этим,  коли ты, радикально меняешь свой быт,  ты должен покончить навсегда и жить совсем по-другому. Мы хотим помочь тебе в твоих усилиях начать новую жизнь и  вносим в неё свой вклад, так сказать, материального свойства, архинеобходимый тебе, чтобы ты не стремился убежать из дома к своим гопникам, не искал блядей, чтобы они тебя утешили; получив наш подарок, мы надеемся, что ты станешь домоседом, займёшься делом, станешь обустраивать свой дом, своё гнёздышко, в котором теперь будешь жить вдвоём. Мы не сомневаемся, что тебе понравиться наш подарок.
Максимыч посмотрел на Шендеровича и они засмеялись: — В нашем дружном коллективе мы вырастили тебе верную подругу, — он  захихикал, — молодую, красивую, способную, ласковую, заботливую и сегодня передаём тебе из рук в руки. Я надеюсь, что скоро ты оценишь наш вклад в твоё семейное счастье. Света, иди ко мне, — обратился он к девушке. Она встала из-за стола и подошла к нему.
-Ты слышала, что я сказал. Жить тебе негде, денег у тебя нет,  потому что работать по специальности ты не можешь, значит, и заработать тоже. Давай отправляйся с нашим другом к нему домой. По поводу ремонта ты всё поняла?
-Да, — коротко ответила она.
— Вот помоги ему, если ты не против такого моего решения.
— Нет, — совершенно спокойно ответила Света.
— Ну и хорошо, — сказал Максимыч, довольный тем, что  не пришлось уговаривать девушку и «сватовство» прошло буднично, спокойно.
— Мы выпили. И я стал прощаться.
— Коля, попросил я, выйдем со мной на минутку. Мне нужно тебя кое о чём спросить, так сказать, тэт а тэт.
Максимыч догадался, о чём я хочу его спросить. Света стояла к нему спиной. Он покрутил пальцем у виска, махнул рукой и сказал: — Да всё у неё в порядке.
Коля добавил: И  на месте, сам проверял.

Так Света оказалась у меня дома. Какая-то обреченность чувствовалась во всём, что она делала, в том, что почти всё время молчала. Не иначе, как только с помощью клещей или другого пытошного инструмента из неё можно было  что-то вытянуть заставить заговорить, рассказать о себе, о своём прошлом. Только через несколько дней, когда она немного привыкла ко мне, поверила в то, что я не хочу ей зла, что Шендеровский это прошлое, она оттаяла, стала немного веселей, её настроение улучшилось,  и мне удалось что-то узнать о ней. Она заговорила, но на вопросы о своём прошлом отвечала неохотно. В первый вечер нашего знакомства она, как испуганный зверёк забилась с ногами на диван, сидела, молчала, смотрела, что я делаю и явно со страхом чего-то ждала. По пути мы зашли в магазин, я купил поесть и выпить бутылку водки. Я не стал просить её ни о чём, приготовил всё сам. Когда мы ели я увидел, какие у неё грязные руки, с трауром под ногтями. И сама она чувствовалось, тоже давно не мылась, неплохо бы было постирать и одежду, в которой она была. Мы закончили есть она выпила со мной и всё также жалась в углу дивана.
— Чего ты боишься? — спросил я её.
— Ничего, — односложно ответила она.
Я сел рядом с ней. Не смотря на то, что я пил, у меня не было ни малейшего желания воспользоваться «подарком» и предложить ей себя. Я чувствовал она уже меньше боится меня, испуг прошёл, но её по-прежнему, видимо, беспокоила всё та же мысль, когда мы начнём  с ней трахаться. Наверно она решила, что это неизбежно и взяла инициативу в свои руки. Всё также молча подвинулась ко мне, расстегнула на моих брюках молнию и посмотрела на меня, как бы спрашивая: «продолжать»? Её рука двинулась дальше в трусы, и я почувствовал, как меня заполняет желание, однако я пересилил себя, отнял руку от расстёгнутого гульфика и положил рядом с собой. Потом взял её руку в свою и положил ладонью вниз к ней на колени, показал  на её грязные пальцы, спросил:- Света, ты не хочешь помыться?
— А где? — не стала отказываться она. Я не думал, что она так обрадуется, когда я отвёл ее в ванную комнату.
— Может быть, тебе нужно постираться? — предложил я.
— Неплохо  было бы, — согласилась она со мной.
Я дал ей во что переодеться, пока будет сохнуть её одежда, и она закрылась в ванной комнате. Мы начали нашу совместную жизнь с чистоты. И только потом стали трахаться. Причём я её не принуждал. Она захотела сама. Света  была классной трахальшицей. Но я чувствовал, что что-то не так. Чувствовал, что ей не хватает того, что я могу ей дать. Я грешил на себя. Не удовлетворяю девушку, переживал, не знал что делать. Когда она привыкла ко мне, стала более разговорчивой и немного рассказала о себе. В прошлом у неё оказалась изуродованная жизнь и тогда же по вине мерзавцев, приобретенная болезнь, которую надо было лечить у сексопатолога. Мне было жалко её, я хотел ей помочь, но ничего не получалось. Мы с ней, если  можно о наших взаимоотношениях так сказать, подружились. Потому что помимо секса, нас сблизила наша с ней совместная жизнь, мы много времени проводили с ней вместе. У неё оказалась неплохая голова, просто девчонкой никто не занимался. Она была из Кронштадта, отец когда-то плавал на атомоходе Ленин, потом на других ледоколах, всё время в море. Мать дочку не любила с рождения, больше того ненавидела. Это был комплекс вины перед дочерью, маниакальный бред, ей казалось, что окружающие считают дочь безобразной, она стыдилась её, и страдание матери проявлялось патологической ненавистью к дочери.
В школе девочку прозвали чучелом, так звали героиню фильма «Чучело». Школу Света не закончила. Пацаны, одноклассники заперли её в квартире у своего товарища и хором насиловали целую неделю. Они приходили к нему по утрам, как в школу на урок физкультуры. И беззащитную девчонку насиловали. Заступиться было некому. А милиция? Она боялась  милиционеров, боялась, что будет ещё хуже. Света сбежала из дома. Так она оказалась в Ленинграде. Как она попала к Шендеровскому я не знаю.
Когда  Света жила у меня она не раз приезжала ко мне в гостиницу, в которой я работал. Ей нравилось трахаться в номерах, где в спальне стена, в которую упиралась кровать, была зеркальной. Главный инженер гостиницы Валерий Степанович Алоянц, большой любитель экзотики,  и выдумщик, при ремонте гостиницы, переделывал номера на свой вкус. Когда приезжала Света, заведующая этажом, с которой мы дружили, по моей просьбе задерживала сдачу свободного номера в службу портье. Я не раз пользовался этой возможностью, для того чтобы покувыркаться со Светой в гостинице днём, на работе. Трахаться у себя в кабинете я не мог. Кабинет находился на служебном этаже, куда постороннего провести незаметно было сложно, и ко мне всё время приходили люди.  В один из дней, когда Света сидела у меня в кабинете, приехал Овчинников. Обета верности Света мне не давала, она отдохнула от Шендеровского, пришла в себя, стала замечать жизнь вокруг себя, интересоваться ею, в общем, ожила, как это бывает с бабочкой побывавшей в сачке, ей хотелось летать. В этот день мы пили в баре, затем в номере, здесь тоже пили и стали трахаться втроем, так  хотелось Свете. Потом поехали ко мне домой, пили и трахались опять. Я уснул.  А проснулся один. На столе стоял стакан с водкой, рядом лежал кусок хлеба с ветчиной и записка, написанная рукой Светы: «Не плачь, я ушла, больше мы не увидимся, я люблю тебя больше всех, спасибо за всё»!
В связи с этой историей мне вспомнился один старый фильм, называется «Ключ». Итальянский или французский, ещё чёрно-белый, показывали  это кино давно, но отчего-то я запомнил его. В нём рассказывалась грустная история женщины (её играла Софи Лорен), которая переходила из рук в руки, но при этом она не была проституткой. Шла война, моряки уходили в море и не возвращались, погибали там, выполняя задание. Моряк и женщина они очень любили друг друга. Ему надо было идти на задание в море. Он отдал ключ от квартиры, в которой жил с этой женщиной, товарищу и попросил того, если он  не вернётся с задания, позаботиться о подруге. Потом этот товарищ ушёл на задание в море и тоже не вернулся, ключ от квартиры оказался у следующего моряка, война была жестокой, и никто не задерживался у женщины надолго, все у кого оказывался в этой страшной очереди любви и смерти ключ, погибали. Женщина брала булочки у булочника, которого полюбила. Ключ не давал ей возможности любить, кого она хочет. Она решила бежать далеко от войны,  и вместе с ней  бежал булочник. Последний моряк, который жил с ней в квартире, уходя в море, ключ отдал консьержу.
В череде тех с кем трахалась Света, естественно, Овчинников был не первый и не последний, он воспользовался её болезненным состоянием, ей всё время хотелось трахаться. Он не знал о её болезненном недуге, украл у меня, потом бросил и тем самым подтолкнул к распутной жизни, от которой я хотел её спасти. Как-то я встретил  Свету ещё с Овчинниковым. Нам как всегда не хватило, и мы зашли к Валере Максимову,  в Союз художников. Света ему очень понравилась. У художников она задержалась надолго. Там она попалась на глаза одному из приятелей Максимова. Великий Боттичелли, был без ума от одной проститутки, и всё время её рисовал, она присутствует почти на всех его полотнах, он изобразил её даже в образе «Весны».  Приятель Валеры тоже потерял голову от Светы, сделал её своей любовницей и натурщицей и хотел, чтобы она принадлежала только ему. Он вылечил своё божество. Уехал с ней  куда-то и продолжал её рисовать. Она стала источником его творческого вдохновения. Они долго жили вместе. Света стала другим человеком. Где-то на кого-то выучилась. В Союзе художников друг Светы был свой человек, он помог ей, и она стала директором Дома творчества художников в Старой Ладоге. Потом случился переворот 1991 года, и она в нём исчезла. Где она и что с ней теперь я не знаю.
Шендеровский выполнил обещание и с помощью Светы, она руководила бардаком,  в который превратилась моя комната в старой квартире, и новая квартира, где всё переделали заново, ремонт, который я сам никогда бы не осилил, он сделал мне, не взяв с меня ничего; сказал, что это маленький подарок мне на новоселье от него и Максимыча. «А девушка, Света? – забеспокоился я, — ты был прав, я без неё теперь не могу». Коля был широкий человек во всех отношениях. Он напомнил мне, что Света это тоже их с Максимычем подарок на новоселье, просто они его сделали раньше. «Подарки назад не забирают,-сказал Шендеровский, — Максимыч, был прав, когда говорил, что дом не может быть пустым. Какое-то живое существо обязательно должно быть. У тебя трудности с этим. Попугаи дорого стоят, а научить говорить такую птичку надо нанимать репетитора. Это тебе не по карману. А девчонка хорошая, и с ней проще, она уже прошла свой курс производственного обучения и особых хлопот с у тебя не должно быть — засмеялся он. Смотри только, чтобы не увели, она очень ненасытная, как Каштанка, всё время голодная, любит вонючую колбасу. Будет обидно, если потеряешь её, равноценную замену будет трудно найти», — сказал он с хитрой усмешкой.
Когда грязная часть ремонта кончилась, я устал таскать на помойку мешки со строительным мусором и каждый день мыть полы, наступила передышка. В новую квартиру я переехал позже, там не было пусто и холодно, спать там можно было с большими трудностями. Из старой комнаты в коммуналке я не взял ничего, считал это плохой приметой, даже холодильник, который мне подарили, оставил не взял с собой, он мог служить ещё очень долго, так как в новой квартире холодильник появился только через несколько лет, после того, как я вселился в неё. Трахаться в новой квартире соответственно можно было  или на полу, подстелив тоненький матрас с моего дивана, в этом есть определенный кайф, но только не в марте в не отапливаемой и без воды квартире, или на диване. Я сделал исключение и взял его с собой в новую двухуровневую квартиру, поставил внизу у входа. С диваном было столько связано. До апреля, когда стало потеплей, мы со Светой жили в старой отремонтированной комнате, тем более нас никто из неё не прогонял. Какое-то время я  владел и старым и новым жильём. Наступила весна, пришло тепло, в новой квартире пустили горячую воду, я собрался переезжать туда насовсем. Не хотелось въезжать в квартиру одному.
Я рассчитывал, что Света будет со мной и дальше, и и в новой квартире мы будем жить вместе. Она была нужна мне. Я привык к ней. Разговора об оформлении отношений со Светой у нас не было, потому что не было такой потребности. В качестве кого она будет жить со мной мне было неважно.
Овчинников поломал эти планы, и Света исчезла из моей жизни. В новую квартиру я въехал один и даже без попугая. Так начался новый этап моей жизни.
Новоселье без того чтобы не пустить впереди себя какое-нибудь живое существо? Это нонсенс. Но я не обратил на это обстоятельство внимания. Как и на то,что вечерами возвращаюсь в пустую квартиру. Я всё время где-то пропадал, пьянствовал на стороне, и в квартире появлялся только поздно вечером или ночью. Если верить в приметы, то я сделал задел, который не обещал в будущем ничего хорошего. Квартира должна была превратиться в тыл, который бы укреплял меня, а у меня в квартире по углам торчало одиночество. Единственным утешением для меня была мысль, что это временное явление. Мне тридцать  четыре и  всё ещё впереди. Действительно один в новой квартире я  жил недолго, но оказалось, что приметы, эти выводы народной статистики, не только фиксируют случившееся, вроде чёрной кошки перебежавшей дорогу, они обещают беду, которая обязательно случится. Мой случай новоселья в  пустой без животных и близких мне людей квартире обещал мне  когда-нибудь выйти боком. Тем более жизнь так по-настоящему и не зацепилась за стены новой квартиры, она всё время стремилась покинуть её. Встречи со случайно встреченными женщинами, которые  на время становились моими подругами, с ними я проводил дни и ночи в этой квартире, случались всё реже.
И вдруг повезло  я встретил молодую женщину и мне показалось, что это то, что мне надо, хватит перебирать, как крупу, случайных попутчиц, пора остановиться, и Катя, так звали женщину, которую я встретил,  может стать якорем моих поисков спутницы жизни и не только якорем, но и той половинкой, что поможет мне в моём сиротстве, наполнит мою жизнь семейным счастьем, о котором я, до встречи с ней, мог только  мечтать.
Иногда коллизии, которые  случаются в жизни, вдруг оказываются для тебя благотворными. Так Овчинников увёл у меня необыкновенную девушку и гораздо позже, когда мы с ним стали работать опять вместе, к комсомолу это не имело никакого отношения, стали поднимать целину, ею можно было бы назвать занятие бизнесом в конце восьмидесятых и начале девяностых годов, он подарил мне замечательную женщину, и она стала мне подругой «дней моих суровых» и радостных тоже, поскольку это был отрезок моей жизни до предела насыщенный событиями; впервые в моей жизни я занимался делом, работал на себя не на дядю, крутился двадцать четыре часа в сутки и мне это нравилось.
Познакомил меня с Катей Овчинников случайно. Он не знал её, так сложились обстоятельства, это был итог его игры в своеобразный тотализатор, где он взялся исполнять роль букмекера. Мы где-то сидели и пили. Была мужская компания, одни мужики и как водится в таком сообществе собутыльников, пьяные разговоры не могли не затронуть тему женщины, вернее половых отношений, потому что говорить о женщине в возвышенным смысле, как идеале или какой-то святыне, говорить у нас не умеют, особенно это касается кабацких разговоров, где всё подаётся о ней только с клубничкой. Шла пьяная похвальба кто, где кого, конечно без фантазий и некоторых преувеличений не обошлось и нашем разговоре. Всё было как в том анекдоте: «Мы славно трахались на рояле она кончала, и в экстазе играла революционный этюд Шопена». Это не смешно и мне было так же не смешно от сочинений моих товарищей о своих сексуальных приключениях, которые я  должен был слушать в компании собутыльников. Кто-то сказал, что я импотент и меня эта тема не волнует, поэтому я сижу ничего не рассказываю; хочу всё время видеть пустым дно своего стакана, стараюсь поскорее набраться, чтобы свалить домой.
Вдруг Овчинников встал на мою сторону и решил защитить мою честь homo erotikus, он утверждал, что я могу ещё участвовать в сражениях, правда уже как тот старый конь, который глубоко не вспашет, но и борозды не испортит, но это не главное. Он уверен со мной всё в порядке. Обращаясь ко мне, он сказал: «Когда твои товарищи по оружию, в данном случае я не имею в виду по застолью, говорят, что  секс больше тебя не интересует, это, значит, намекают они, — ты плохой командир и проку, от тебя мало и тебя надо менять. Надо искать кого-то вроде Катаняна, чтобы фаллос, как шашка по земле волочился; я в таком случае  всегда вспоминаю пословицу, которую тебе только что привел. И чтобы отмести неоправданные подозрения, и в зародыше подавить бунт недовольных твоим правлением, я решил доказать им, всем сомневающимся, что если сперма у тебя из ушей не выливается, то это ещё не показатель твоего полового бессилия, её у тебя достаточно для того, чтобы решать наши неотложные дела, которые по Фрейду успешны только у людей, у которых спермы столько, сколько молока даёт корова в Израиле, для справки сообщаю, что корова в Израиле даёт ведро молока, и для всех сомневающихся в твоей потенции предлагаю устроить тотализатор. И, кроме того, я лично считаю, что твоё время ещё не пришло  «коней на переправе не меняют». Ты не всё ещё что мы хотели сделал. Тебе рано уходить на покой. Сейчас появились  демократические возможности не только публично нести всякий псевдореволюционный бред, вроде того словоблудия, которым пробавляется Ельцин, но и таким же образом заявить о своём неудержимом желании трахаться. Для этого и существуют средства массовой информации. Мы    в популярной в массах газете «Двое» и дадим объявление, по поводу твоих сексуальных страданий, таким образом, ты получишь возможность выбрать себе подругу жизни, а мы проверим тебя на «вшивость». В кабаке, его пьяной атмосфере на той пьянке были  и мои друзья и враги и тотализатор устраивал обе стороны. Овчинников был доволен, он не сомневался, что не проиграет и получит свой приз. Обещанное им объявление в газете «Двое» появилось на следующий день. И как только я получил первое приглашение на свидание с кандидатом на мою руку и сердце он заторопил меня.
— Не теряй попусту время,  лишнего его у меня нет, я на тебя поставил и не хочу проигрывать. Я хочу получить свой приз.
— Надеюсь, ты меня не считаешь скаковой лошадью? И я не на скачках, где ты букмекер, и собираешься сорвать за меня хороший куш? Боюсь, что разочарую тебя.
— Ну, какая же ты лошадь? Ты конь, с седыми яйцами, — успокоил он меня, — и мы обязательно выиграем, — попытался придать Овчинников мне уверенности.
Фирма, занимающаяся подбором пар для бракосочетания, а по существу сводничеством, дала мне несколько предложений для случки. Но приходили какие-то кикиморы, и даже в пьяном бреду я не решился бы не с одной из них лечь в койку. Овчинников изменил требования к претенденткам на мою руку и сердце, в частности, значительно снизил возраст невест. И дело пошло. Одна претендентка так понравилась Овчинникову, что он, чтобы её трахнуть, пошёл на подлог. Сказал мне, что не против сходить с ней  в ближайшие  кустики на разведку и чтобы я пропустил одно свидание. Невеста была в восторге от Овчинникова и брачное агентство стало уговаривать меня не отказываться  от брачных уз с невестой, которую я  никогда не видел. Невеста оказалась настойчивой и нашла меня, вышел казус, меня хотели оштрафовать и исключить из клиентов брачного агенства. Овчинников еле замял скандал. И тут появилась Катя.
Я увидел молодую, приятную женщину с роскошными каштановыми распущенными волосами, хорошо одетую, легко идущую на контакт, в её разговоре не чувствовалось фальши, и он не был вымученным, таким, когда люди не знают что сказать друг другу. Мы говорили легко и просто, в основном, нас интересовали биографии друг друга и профессиональные интересы. Я узнал, что брак для Кати не является самоцелью, и это ещё больше расположило меня к ней. Когда я смотрел на неё, мне казалось, что мы где-то уже встречались, а, может быть, она напоминала мне кого-то. Кого, думал я? И мучился не долго. Конечно! Я видел её у Боттичелли, среди красавиц, изображенных на его полотнах. Действительно, в ней было что-то от них, неуловимое, молодое, изящное, волнующее, так же притягивающее, может быть, завораживающее, проявляющееся в движениях, походке, повороте головы, грубо, но зато точно, в экстерьере. И эти роскошные волосы. В общем, она мне понравилась.
Первое время мы знакомились и привыкали друг к другу. Исходили все улицы вокруг Троицкого собора и набережную Фонтанки. Овчинников был недоволен и стал говорить, что пора приступать к делу.
— Не спеши, — осадил его я: — Доверяешь сомнительным теорийкам какого-то Фрейда, недоделанного еврея, для многих ставшего идолом в постельных делах, сформулировавшего закон о зависимости творческих возможностей человека от его либидо. Певцу и поэту Абеляру отрезали яйца, он перестал петь и писать стихи. Представь себе, была такая ужасная история, её рассказал в своей книжке Мечников. Возможно, этот закон где-то действует, но не в нашем деле. Для нас и я думаю, ты согласишься со мной, этот закон решающего значения не имеет.У нас же солидное предприятие, а не публичный дом. И ты, один из идеологов нашего дела, всё-таки мент, а не мадам в борделе. Продал меня за бутылку водки и торопишь.Хочешь, чтобы я поскорее доиграл роль шута, соблазнителя сексуально-озабоченных старушек, которую ты мне навязал. А последний акт? Семяизвержение. Его как? Производить публично? Или в интимной обстановке, у постели гетеры, которая довела меня до экстаза, в колбочку? Ты как режиссер-постановщик должен продумать эти мелочи. Ведь иначе тебе могут не поверить. И ты проиграешь.
— Я не расслышал. Какой ты сказал акт? — переспросил он меня: —  Мне нужно чтобы это был половой акт. Смотри, не подведи. Надеюсь со здоровьем у тебя всё в порядке? Может быть, тебе не пить несколько дней? И не дрочить? Копи драгоценный материал, это хороший стимулятор и питательный пищевой продукт. Что ты вылупился на меня? Разве ты не знал этого? Конечно, он не для тебя, впрочем, если хочешь, попробуй. Цвет лица, общий тонус. Тебе, как жениху, советую. Посмотри на Гайдара. Какая у него бархатная кожа, какой румянец, как у женщины, и не бреется, выдирает редкие кустики поросли эпилятором. Такой сопливый розовый поросенок. А всё от чего? От того, что берет.
— Что берет? — не понял я.
— Х.. в рот! Сосёт. И всё,что несут! — рассердился на мою непонятливость Овчинников.
— В общем, — вернулся он к основной теме нашего разговора, — она от тебя ждет решительных действий, а ты как всегда тянешь резину. О музыке, о цветах говорите. Взрослые люди, ведь это так просто. «Раз и утром стала взрослой». А то подумает, что ты педераст, как Гайдар, или  какой-нибудь мазохист. Повернется и уйдет. Я этого не допущу.
Трахаться мы стали не сразу. Катя уже приезжала ко мне домой, но мы по-прежнему, вернее я, всё чего-то тянул, говорил, говорил, всё больше об искусстве: о поэзии, музыке. Овчинников знал меня, как облупленного и был прав, когда говорил, что вместо дела я затрахаю кого хочешь рассказами о лягушках-квакушках, о цветах, о бабочках, а затащить себя в постель, сделать это, предоставлю  подруге, или вообще останусь без бабы. Моей визави, невольной участнице тотализатора Овчинникова, все эти рассказы порядком надоели, мне почему-то казалось, что ей будет особенно интересно прослушать в моем изложении курс музыкальной литературы, я старался вовсю и просто достал её. Она была, пианистка, закончила консерваторию, поэтому не выдержала и сказала: — Я на работе так устала от музыки и музыкантов, разве мы не можем заняться чем-нибудь другим?
— Отчего же, — согласился я с ней, и мы стали трахаться.
Трахаться с Катей было хорошо, но ей выкраивать на это время и мчаться ко мне через весь город было сложно, потому что первое время нашего знакомства она не порывала с домом, где жила в квартире с матерью и маленьким сыном, поэтому часто видеться с ней мы не могли, у неё были и другие проблемы. Она познакомила меня со своими домочадцами: пятилетним сыном, благодаря стараниям матери и в первую очередь бабушки очень продвинутым мальчуганом, и мы быстро подружились с ним; мать ещё совсем не старая совершенно очаровательная женщина, и взрослый  брат; все они жили вместе в двухкомнатной «распашонке». Я стал бывать у неё дома, теснота была невероятная, брат Кати приводил на ночь подругу, с которой жил, и создавал дополнительные трудности общежития, тем не менее, семья была очень дружная, из старых петербургских, интеллигентных семей. Теснота по большей части была связана с обилием книг, которые заполняли всё пространство квартиры и, казалось, что это они выживают людей. Пианино стояло в спальне у Кати, у самой кровати, здесь же для  ее сына Алеши, был выделен угол, что-то вроде детской комнаты, в котором он играл со своими монстрами, терминаторами, здесь же рисовал; мне даже показалось, что в его рисунках присутствует что-то от способностей к этому виду творчества. Обстановка в квартире, теснота, не позволяли Кате, когда мы собирались все вместе, поиграть для нас. Очень редко, когда мы были одни, и была возможность помузицировать, Катя никогда не использовала её,  я почти не помню такого случая, чтобы она играла бы только для меня. А жаль, я слышал её в концертном зале, заполненном публикой, играла она очень хорошо. Она говорила мне, что, играя,  она всё время ощущала моё присутствие, помнила о нем, и это заставляло её волноваться немножко больше чем обычно. Она знала, что я в прошлом несостоявшийся музыкант, и моё мнение об её игре ей было не безразлично. Я знаю, что теперь она лауреат международного конкурса. Мы расстались, но её профессиональный рост продолжался, наш разрыв никак не отразился на нем. И, Слава Богу. Наша с ней связь, не во что не оформилась, в её жизни она, наверно, осталась как какая-то проходная тема в одном из многочисленных музыкальных произведений, которые она исполняет, ничем не отмечена, никак не повлияла на судьбу. Она не отвлекла её от основного дела жизни, не помешала ему.
Катя ушла с «первым звонком». Я попал в больницу, и последняя в моей жизни постоянная подруга навестила меня здесь и сказала, что пришла сюда и вообще ко мне, в последний раз: — Горшки выносить и быть сиделкой мне вроде ещё рановато, я ещё не жила, мне надо растить сына и у меня работа, которую я люблю и ради тебя, её не брошу. Что у меня тогда останется? Наверно, я не для того родилась, чтобы закончить сейчас всё и стать сестрой милосердия. Извини, но я не видела жизни, она у меня вся ещё впереди. А с тобой я пропаду. Я не готова к такой жертве. Ты сам во всём виноват. По краю пропасти ты идешь давно, я тебе говорила об этом. Странно, что этого не случилось раньше. Она замолчала.
— Конечно, — почувствовав в груди жгучую боль, торопливо поддержал я её, — ты, безусловно, права. И у тебя вся жизнь впереди, не надо ничем жертвовать, живи как жила, работай, расти сына. Во всём, что со мной случилось, виноват я один. Было бы нечестно к моему несчастью пристегнуть тебя. Я этого не хочу и не имею на это никакого права. Знаю, это не просто и все же забудь, как дурной сон, наше прошлое, прости, если можешь меня и попытайся быть счастливой, для этого у тебя  всё есть.
Катя была моложе меня на пятнадцать лет. И нас ничего не связывало. Мы вместе ничего не создали, я не посадил даже березки на её участке в садоводстве, где у неё  вместо  дачного домика, стояла приспособленная под жильё избушка из фанеры. Конечно, она была свободна. И она ушла.
С её уходом кончилась часть моей жизни, когда она была движением вперед. У меня никогда в жизни не было ясной, четкой, осознанной цели, такой, чтобы я точно  знал, чего хочу. Поэтому зигзаги моей жизни напоминали броуновское движение. И, тем не менее, подсознательно, подспудно, я ощущал, что в итоге всё равно двигаюсь в правильном направлении. «Ты зриши нужды, которых я не зрю. Зри! — и сотвори со мной по милости твоей»! — с надеждой о наставлении на путь истинный взывает к Иисусу Христу в своей молитве Святитель Филарет Дроздов, Митрополит Московский. Быть может, и мне до какой — то поры была доступна Божья милость и, не осознавая этого, я пользовался ею? Не смотря на кажущуюся хаотичность, до моего ссудного дня, когда я первый раз попал в больницу, продолжалось моё медленное продвижение вперед, неэффективное, с огромными потерями, но, в конце концов, вперед. Наконец появилась цель,  она приобретала четкость, по мере моего приближения к ней, я почувствовал, что больше смысла стало в моей жизни. Был миг, когда вдруг показалось, что непостижимая судьба улыбнулась мне и настроена благосклонно. Мои неуклюжие попытки оседлать её, ничего не дали, более того скоро она совсем отвернулась от меня. Я едва прикоснулся, нет, только-только почувствовал вкус жизни, как всё оборвалось.
Что какие-то форс-мажорные обстоятельства, тем более болезнь, вот сейчас, помешает мне, или остановит меня, кто-то распорядится моей жизнью прекратит её движение и моя жизнь «как поезда с откоса» полетит вниз, в пропасть, из которой уже будет не выбраться, не могло мне присниться и в страшном сне. Это могло быть игрой расстроенного воображения, но тогда моё место было в дурдоме. То, что ушла Катя и моя жизнь пошла под откос, просто случайное совпадение. Она не была катализатором этого процесса. Просто её уход стал точкой отсчета времени, когда случилось непоправимое. Она нечаянно оказалась свидетелем «момента истины», когда моя жизнь перешла в другую плоскость. С неё был невозможен возврат в привычный мир, ко всему тому, чем я занимался до того, как болезнь выбила меня из седла. Я вдруг, в одно мгновение, превратился в изгоя, человека не нужного никому и, прежде всего, себе, потерявшего сразу всё, и обреченного теперь если хотел продлить своё существование, быть попрошайкой у Бога и людей.
Мы прожили с Катей вместе, наверно, лет пять. Она переехала ко мне с сыном; у неё были грандиозные планы по обустройству квартиры. Наверно всё это можно было осуществить, квартира двухуровневая и после определенных дизайнерских стараний и достаточно сложного труда строителей, по реализации фантазий  друзей Кати из института им. Мухиной это было бы модерновое жильё, в которое было бы приятно жить. Однако планы так и остались в намерениях, хотя мы с Катей прожили достаточно много времени вместе и за это время можно было ещё несколько раз переделывать квартиру, найти для неё идеальное архитектурное решение, чтобы уже никогда не возвращаться к вопросам благоустройства своего гнёздышка, в котором мы собирались жить долго и счастливо. В том, что ничего из наших планов не вышло, конечно, виноват  только я и мой образ жизни. Денег было достаточно, я занимался бизнесом и он приносил неплохие результаты. Мы могли с Катей позволить себе жить, не отказывая ни в чём. Но у меня  никогда не было времени заняться домом, собственной квартирой, тем более дачей, которую я обещал Кате построить у неё на участке. Я приезжал домой, как, правило,  поздно вечером, пьяный, только для того, чтобы выспаться придти в себя. Утром приезжала машина и увозила меня к «подельникам» по бизнесу и так было изо дня в день. С Катей я встречался только в постели или за столом, да и то только тогда, когда был аппетит, стимулировал его графинчик холодной водки из холодильника. Катя не хотела потерять меня, проявляла героическое терпение, если срывалась и говорила мне что-то резкое, то сердилась не долго. Мы виделись с ней мало, явно недостаточно, для того чтобы назвать это совместное проживание семьёй. Кате очень не хотелось расставаться со мной, тем более, несмотря на мой иногда непотребный вид, ко мне всё больше тянулся её сын Алёша. Она продолжала во что-то верить и возможно ещё долго  бы терпела меня, если бы  меня не свалила болезнь, итогом которой могла быть только моя инвалидность. К этому она готова не была и ушла; взяла с собой сына и вернулась в свою тесную квартирку к матери. С доходами у неё было туго, и пока те люди, кто остался  рулить моим бизнесом, не выкинули меня из него, я помогал ей, поддерживал с ней и её сыном связь.

Скоро я сам стал нищим и мне в пору было побираться самому. У меня был вклад в сбербанке, так теперь называют сберкассу. Завёл я его ещё в советское время. Когда власть захватила банда Ельцина я попытался  спасти свои сбережения, снять деньги со счёта и купить что-то, хотя бы щитовой сборный домик для Кати на участок. Она так мечтала о нём. Не тут-то было, стараниями «либерала» Гайдара мои сбережения превратились в дым. Суммы вклада, которую я получил, хватило мне на две бутылки водки. После моего перехода в состояние  человека лишенного средств существования, мне оставалось одно. Смерть. Но и здесь я получил отлуп. Достойно умереть не получалось. Травиться или вешаться не хотелось, а с эфтаназией человеколюбивые депутаты никак не могли определиться. «Если эфтаназию узаконить бюджет России не выдержит — запротестовал Жириновский: — Этих любителей сладкой смерти будет слишком много».
— Ельцин много говорил о гуманизме власти, о пенсионном рае и других льготах, которыми новая власть обеспечит, потерявших все свои сбережения людей и обещал, что не даст их в обиду, голову на рельсы за них положит, даст её дурную паровозу отрезать, если инфляция, увеличится хотя бы на один процент. Один Гайдар в этой своре преступников бы честен и цитировал Ницше: «Сострадание есть расточительность чувств – вредный для морального здоровья паразит; сострадание покоится  не на максимах, а аффектах: оно патологично. Чужое страдание заражает нас, сострадание – это зараза». Что же, пожалуй, эта цитата из Ницше, похоже, стала кредо новой власти.
С Катей мы  перестали встречаться и даже не звоним друг другу. Что с ней теперь я не знаю.

С Валентиной Ивановной Маскаленко мне довелось  встретиться ещё раз, как раз перед событиями начала девяностых годов, незадолго до переворота  Ельцина; острый политический нюх, позволил ей сделать верную ставку на этого юродивого партийца, члена Политбюро ЦК КПСС, и переворот 1991 года прошёл для неё гладко она осталась у власти и не просто осталась, сама стала властью. Но это к слову, просто небольшая ремарка, имеющее косвенное отношение к теме моей книжки. Наша случайная встреча с Маскаленко произошла в гостинице, которой я работал как её protégé. Маскаленко была первым секретарём Красногвардейского райкома КПСС. В районе должна была состояться партийная конференция, и где-то надо было кормить делегатов конференции. Единственным достойным местом в районе, где можно накормить делегатов посчитали гостиницу «Карелия». Буквально накануне конференции Маскаленко заехала в гостиницу лично проверить готовность  кухни и ресторана к приёму почётных гостей. Директор гостиницы, Николай Ефимович Демидов, тоже  в недалёком прошлом комсомолец, председатель КМО, перешёл к нам в гостиницу из «Прибалтийской», где был заместителем директора гостиницы по кадрам. Маскаленко неплохо относилась к Демидову, они тепло поприветствовали друг друга и отправились в ресторан через гостиницу. Она интересовалась, как гостиница выполняет план, в частности по валютной выручке, которой в плане доходов гостиницы отводилось важное место, посетовала на то, что гостиница расположена неудобно, и из-за это теряет туристов, так как они отказываются  жить в этой гостинице. Над входом в гостиницу была натянута сетка. Маскаленко поинтересовалась у  директора гостиницы,  что это значит. Демидов объяснил, что это страховочная мера, сетка натянута, потому что осыпается фасадная плитка, которой облицована гостиница. Тут Маскаленко вспомнила, что на хозяйстве в гостинице работает её protégé, и захотела увидеть меня. Демидов кого-то послал за мной. Шеф повар и директор ресторана  стали докладывать как будут кормить делегатов конференции. Шеф-повар показал ей меню, Маскаленко осталась довольна. Она поблагодарила всех и двинулась с Демидовым к выходу из ресторана, остальных отпустила на свои рабочие места. Я подошёл к ней, когда она с Демидовым была уже за пределами ресторана. Я поздоровался. Она не так радостно как с Демидовым, но всё же довольно дружелюбно поздоровалась со мной.
Её первый вопрос ко мне касался ремонта гостиницы. «Когда туристы не будут испытывать неудобств, связанных с ведущимися строительными работами, которые выполняют альпинисты и достаточна ли квалификация у этих людей, они способны качественно отремонтировать фасад гостиницы, и гарантировать администрации гостиницы, что плитка снова не будет сыпаться? — спросила она меня. «Безопасность людей должна быть гарантирована и это главное, что должно быть достигнуто в ходе ремонта»,  — сказала она мне. Спросила, как мне работается с новым директором, помогаю ли я ему войти в курс дела. Демидов, как всегда жевал конфетку, у него было что-то с желудком, и соска  во рту у него была постоянно; он не сделал исключения и для Маскаленко, не вынул её, поэтому говорил невнятно и Маскаленко приходилось его переспрашивать. Это её раздражало. Как я ему помогаю, он решил рассказать ей сам. Сказал, что пока я  исполнял обязанности директора гостиницы, накопилось много проблем. Что-то стал говорить о бунтующих горничных, и других работниках гостиницы, которых я хотел перевести на двенадцатичасовой рабочий день. Ему пришлось отменять мои решения. Этим  своим непродуманным решением  я настроил коллектив против себя, спецслужба докладывает, что и в плане моральной чистоплотности не всегда аккуратен, иногда номера гостиницы использует  не по назначению. Маскаленко не стала слушать его дальше. Спросила меня: — Ты что, действительно был директором гостиницы?
— Да, полгода, исполнял обязанности, пока не пришёл Николай Ефимович. Более достойной замены у отдела кадров Интуриста, видимо, не было, — Маскаленко с явным неудовольствием посмотрела на меня, хотела что-то резко ответить мне, однако промолчала. По моему ответу она почувствовала, что согласия между мной и Демидовым нет, но разбираться, почему мы не можем  найти общий язык и работать дружным тандемом, не стала.
Спросила: — Ты женат?
— Нет, Валентина Ивановна, я по-прежнему холост.
— А я ведь помогла тебе получить квартиру только потому, что думала, вот женится, пойдут дети, коммунальный рай не для них, пусть растут, не зная, что это такое, у семьи должны быть нормальные жилищные условия. Неужели ты, за всё это время, что мы не виделись, так и  не смог никого найти, для того, чтобы создать семью, жить вместе с любимым человеком рядом, завести и воспитывать детей, в аппарате обкома и горкома комсомола столько приличных во всех отношениях девочек работало, не может быть,  чтобы никто не нравился. Впрочем, что я перед тобой распинаюсь. Я не жалею о своём решении, и когда помогала тебе, думала, что этот кредит доверия оправдает себя. Ты же  распорядился моим кредитом,  как эгоист, так и не понял ничего, почему я так поступила. И это удивительно, ты в своём эгоизме не понял очевидного.
Жизнь летит стремительно, она расписана у каждого человека по часам, у тебя к счастью есть ещё время исправить ошибку, быть как все и не стыдится этого. Конформизм устоявшихся традиций благотворен. Если бы его не было, жизнь давно бы исчезла. Экологи, биологи говорят, что на земле ежедневно исчезают отдельные виды животного и растительного мира. Потому что исчезает среда обитания. Человек тоже имеет  свою среду обитания и важнейшая её составная часть это дом, квартира, где он может продолжить себя, воспитывая детей, своих детей, которые появились у него в этом доме. Неужели у тебя ничего не происходит в душе, когда ты берешь за руку ребенка, его тёплую ручку, видишь его улыбку или слёзы, ничего не переворачивается в душе и тебе не хочется утереть их, сделать ребенка счастливым. Ты можешь это, победи же, наконец, свой эгоизм, лень, отбрось свои дурацкие принципы. Я думала, что ты поймёшь это сам. Ты не захотел  помочь себе, изменить свою жизнь даже тогда, когда у тебя появились для этого все условия. Что же мне жалко, что мои усилия пропали даром. Бог тебе судья. Ко мне не приходи. Ты не оправдал моего доверия и поэтому не можешь рассчитывать на мою помощь. Прощай.
Маскаленко повернулась и пошла к выходу из гостиницы. Демидов посадил её в машину, и она уехала.
После своего последнего разговора с Маскаленко я ещё какое-то время оставался в гостинице, продолжал трудиться, но не долго. Это было уже в конце восьмидесятых годов, когда общественно-политическая обстановка в стране стала изменяться. К власти пришёл Горбачёв, который пытался расшевелить  Кремлёвский ареопаг, он заставил   Политбюро  ЦК КПСС принять реформы, они вошли в историю КПСС под общим названием «Перестройка». С помощью своего бездарного сочинения  он хотел добиться успеха, кардинально изменить ситуацию в стране. Эти поверхностные, часто ошибочные утопические программы,  или буксовали, встречая сопротивление  партийного аппарата на местах или просто, проваливались, как было с антиалкогольной кампанией. По его мнению, реформы должны были спасти страну, он чувствовал, что у коммунистов под ногами начинает гореть земля, инстинкт самосохранения, требовал от них решительных действий; ему казалось, что реформы  как раз такой инструмент скорой помощи с их помощью ещё можно вытянуть страну из пропасти, куда она стремительно скатывалась, сбить накал страстей, отвести от себя недовольство населения перевести  его в такое русло, где виноваты будут другие, они будут оправдываться перед  народом, будут отбиваться от разбушевавшихся масс. Для этого на Старой площади придумали ловкий ход, переложили всю ответственность за провалы в экономике, пустые полки в магазинах на хозяйственных руководителей, которых сделали козлами отпущения  в своей игре. По-прежнему линия партии и её авторитет оставались незыблемыми, решение всех проблем стали  трубить все СМИ лежит на местах. Там нерадивые хозяйственники коммунисты саботируют все предпринимаемые партией меры по выводу страны из сложного социально-экономического положения. Реформы,  санкционированные Кремлём, предусматривали послабление тисков тоталитаризма в стране; в рамках скромных демократических преобразований, о которых много  говорил Горбачёв, предусматривалось ввести на всех предприятиях и организациях страны выборность руководителей. Это привело к ещё большему хаосу в стране, а введение сухого закона в конце концов довело страну до коллапса. Кремлевские руководители делали ошибку за ошибкой, и скоро аксиома диалектического материализма о переходе накопившегося количества  в качество, воплотилась в реальной действительности. Горбачёв и компания старцев из Политбюро КПСС потеряли реальную власть, ещё и потому, что внутри самой КПСС успешно действовали кроты вроде Ельцина, Гайдара и других подонков; они разваливали единство партии, вместо того, чтобы сплотить её перед идеологическим и финансовым террором из-за рубежа.  Коммунисты побежали, кто куда, бежали как крысы с тонущего корабля, большинство, чтобы спастись поменяли окрас и присягнули триколору.
Маскаленко, естественно, не могла оставаться в стороне от этих процессов. Чтобы самой остаться во власти ей пришлось, как и другим здравомыслящим коммунистам присягнуть на верность  термидорианцам  в Кремле и лицедействовать делать вид, что принимает правила игры, установленные новой властью. Старый лозунг Бухарина «Обогащайтесь», стал фундаментальным кредо этой власти, она разрешила разномастной сволочи  из-за рубежа организовавшей переворот и оборотням-коммунистам: вождям бархатной революции Ельцина, Троцкий называл их термидорианцами, разворовать, развалить страну; («термидор» — уничтожение существующего режима его вчерашними сторонниками под прикрытием революционных лозунгов).
Маскаленко  претила ненасытность, алчность, порочность людей, которые стали хозяевами жизни. Как между Сциллой и Харибдой пробиралась она между этими  людьми, стараясь не запачкаться о них, старалась делать своё дело честно и декларируемые намерения власти о социальной поддержке населения  превращать в реальные дела. Ей бы уйти заняться бизнесом, приобрести какой-нибудь свечной заводик и жить спокойно. Но нет. Её гнала в этот зверинец воля к власти, потому что без неё, без власти она не представляла себе жизнь. К счастью воля к власти гнала туда и других порядочных умных людей, сложился баланс сил, и он пока выручает страну. Но не факт, что  этот баланс прочен. Чья возьмёт от этого зависит будущее России. Пока олигархи-вурдалаки выигрывают и тянут на себя одеяло, потому что на их стороне верховная власть. Неужели так сильна её зависимость от людей из «золотой сотни», список которой опубликовал журнал «Форбс»? Видимо, влияние олигархов, заключено не только в капитале, которым они владеют, и который представляет серьёзную угрозу новой власти. Возможно кто-то из российских олигархов входит в мировое правительство, где решаются вопросы планетарного масштаба и в том числе быть или не быть России и эта угроза не оставляет верховной власти выбора как быть только в вассальной зависимости от собственных вурдалаков-олигархов. Эти мутанты строящегося капитализма России, если не делать ничего то, как любое злокачественное новообразование уничтожает жизнь человека, они тоже  способны довести Россию до состояния коллапса и  смерти.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *