ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Квартира (повесть)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

(Глава девятая) 

0_b995a_6136f5f8_LЭто случилось дождливым осенним вечером 29 октября в День рождения комсомола, который мы, как теперь принято говорить, корпоративно, то есть  всем управлением делами, отмечали в кафе «Сонеты». Были приглашенные, среди них выделялся человек в форме железнодорожного начальника. На галунах обшлагов его рукавов красовалась большая генеральская звезда. Это был Пётр Варежкин, начальник станции Ленинград-Московский пассажирская. Его пригласил Катанян, он дружил с ним,  их дружбу скрепляла общая страсть, оба  без женщины и дня прожить не могли.  Петя был  жуткий кобель, к тому же из плебеев и если женщины, которых имел Катанян, как правило, были от него без ума и потом долго помнили секс с ним как единственное и исключительное ни с чем не сравнимое наслаждение, сумасшествие восторга, то женщины, побывавшие в постели у Варежкина, могли сказать о нём только, что это настоящий кобель и скотина. Его стремительная карьера совершенно необъяснима. Сам откуда-то из деревни, кончил ЛИИЖТ, был на Московском вокзале бригадиром носильщиков, потом помощником начальника вокзала, стал начальником Московского вокзала; такое ощущение, что его столь быстрому продвижению по службе постоянно способствовала чья-то рука. «Судьба – женщина, — писал в одном из своих трактатов Макиавелли, — и чтобы одержать над нею верх, нужно её бить и толкать. В таких случаях она чаще уступает победу, чем в случае проявления к ней холодности. И как женщина она склонна дружить с молодыми потому, что они не столь осмотрительны, более пылки и смелее властвуют над ней». Петя Варежкин своих женщин бил, колотил, насиловал, издевался над ними,  не ставил ни во что, не считал их другим особым полом, к которому должно быть трепетное, галантное, предупредительное отношение; своих взглядов он не скрывал от друзей, к которым относил и Катаняна; его убеждение, что все они суки не претерпело изменений с годами, полученное в детстве  где-нибудь на скотном дворе у грубой деревенщины, соответствующее воспитание, превратило его в Дон-Жуана со скотного двора;  он и рассуждал как эти убогие люди: «бабу  как корову, разницы никакой, надо бить, хотя бы за упрямство». Возможно такая грубая прямота, наглость, невоспитанность, в отношениях с женщинами импонировали его ветреной подруге. Парадоксальность её предпочтений иногда поражает своей, казалось бы, очевидной несправедливостью. То, что одно время ветреная непостоянная, изменчивая судьба заботилась о нём, несомненно; природа создала  из него на радость женщинам настоящего мужчину, самца, племенной экземпляр, Homo erotikus, c наглостью, не знающей предела; доверила ему полноценный и настроенный инструмент тела, такую viola d’amore, (скрипку любви) чтобы он мог играть на ней всю жизнь. Внешний облик этого буцефала,  ничем не выдавал в нём мужчину, со столь яркими достоинствами, он был не в духе модной сегодня физической красоты мужчины, эдакого жеребца с накачанными мышцами рук и ног, был строен и красив, в общем, внешне это был bel homo. Избранник судьбы, он был преисполнен собственного достоинства, говорил со всеми через губу надменно и поучительно. Видимо, как необходимое приложение к его достоинствам, виртуозно владел матом. Был мелок, имея высшее образование, необразован, скушен, неинтересен. Кого он там трахал в Управлении Октябрьской железной дороги, но не без этого; начальник отдела вокзалов была ещё молодая  женщина, её подруга, тоже молодая женщина, была секретарём партийной организации управления дороги,  однозначно, что без их помощи, ему никогда не стать самым молодым генералом, начальником самой крупной и престижной станции на Октябрьской железной дороге. Причём свой карьерный путь проделал со скоростью курьерского поезда, за несколько лет. Когда он стал начальником станции, ему было  33 года. Скоро он взял в полон весь город. Все хотели ездить с удобствами и он, используя своё служебное положение, обложил всех данью. Череватенко, например, по его записке, которую он передавал через Катаняна, устраивал ему детишек своих деревенских родственников или детишек начальства Управления дороги в пионерские лагеря, «Артек», «Орленок», отправлял бесплатно в молодёжные лагеря «Спутника» в Сочи, на Чегет, повеселиться своих подружек, которых пользовал постоянно. Коньячные заводы города исправно снабжали его дорогим коньяком. В ресторан на вокзале он приходил не как посетитель, а как лицо уважаемое, высокочтимое, ел и пил вволю, приводил своих знакомых, среди них  бывал и Катанян, но никогда не платил, считая ресторан своей вотчиной.

В тот ненастный октябрьский вечер Варежкин был с нами в «Сонетах». Ему очень нравилась одна волшебная девушка из управления делами: инструктор-контролёр, очаровательная, на щечке ямочка, прелестно картавила; познакомил их, конечно же, Катанян; он приводил её к  Пете на вокзал за билетами, однако от его предложения провести с ним вечер она отказалась. Он не забыл её и сегодня рассчитывал, что не упустит её; его не смущало то обстоятельство, что она была с женихом. Все быстро напились, стоял какой-то пьяный базар. Петя подумал, что пора действовать и получил по морде от жениха за то, что стал лапать его невесту. Их еле разняли. Разгневанный генерал покинул «Сонеты» и за ним увязался Катанян. Они пошли по направлению к Московскому вокзалу, но не по Невскому, а кружным путём,  его машина ползла за ним. Он не мог успокоиться. Пинал, встречающиеся по пути тротуарные тумбы с мусором, бил  руками по водосточным трубам, но это было всё не то. Не было настоящего противника. Чесались кулаки. Они сели в машину он приказал шофёру, чтобы вёз их к гостинице «Октябрьская». Для него здесь всегда если не держали, то находили номер, в котором он мог придти в себя. Отоспаться перед работой или вызвать дежурную шлюшку, чтобы отсосала ему почмокала губами и успокоила. Сейчас он хотел другого, возмездия и  ему нужна была жертва,  какая-нибудь женщина чем-нибудь вызывающая, раздражающая его; насилием, зверством над ней он отомстит за унижение, которое ему нанесли. В гостинице с Катаняном они пошли в бар и здесь опять пили, не смотря на то, что ему сегодня надо было отправлять «Стрелу» и вообще он с ночи дежурил по станции. С Катаняном  они почти не разговаривали, пили молча, смотрели по сторонам; Варежкин выбирал себе жертву.
В бар вбежала явно под кайфом смеющаяся, стройная, молодая, красивая девчонка. Она не искала ни места, ни знакомого, залетела просто так. Варежкин вздрогнул, как зверь, который увидел свою жертву, он почувствовал прилив крови, ему стало жарко,  желание тот час же оттрахать эту незнакомку лишило его рассудка и способности держать себя в пределах разумного и не переступать черту, за которой могли быть самые непредсказуемые и ничего хорошего не обещающие последствия. Он грубо схватил её за руку и толкнул на место возле себя.
— Что будешь пить? – спросил он у неё.
Она или не поняла вопроса или не расслышала его,  и дёргалась в каком-то только ей известном ритме, непрерывно смеялась, на  грубое с ней обращение не обратила внимания и вообще всё, что происходило вокруг неё, не затрагивало её сознания. Она находилась в виртуальном мире и  сейчас жила только в нём.
— Ты слышишь, блядь, что я тебе говорю, — он дёрнул её за руку и повернул лицом к себе:
— Я спрашиваю тебя, что ты будешь пить?
Девушка смотрела на него, явно не понимая, что он от неё хочет.
— Хочешь покурить травки? — предложила она ему.
— Ах, ты блядь, за кого ты меня принимаешь, сука! — заорал он на неё.
Девушка посмотрела на него без страха, единственно, что проникло в её сознание это непонятная ей его агрессивность.
— Отчего ты такой сердитый. Какая на тебе форма? Ты кто? Лётчик? — спросила она его и засмеялась опять: — Дай поносить фуражку, она мне пойдёт, — девушка протянула руку к его голове,  за фуражкой;  он, как татарин, сидел за стойкой бара в головном уборе.
Варежкин с силой ударил её наотмашь рукой по лицу. Девчонка от такого удара свалилась с барного табурета на пол. Она заплакала и с пола не поднималась. Катанян поднял её и посадил на стул, стал её успокаивать. Сильный удар по лицу, видимо, пробил брешь в её сознании, она пришла в себя, испуганно смотрела на Варежкина, ей было больно, она не понимала, за что её ударили, видела, что человек в форме смотрит на неё зверем, и хочет ударить опять. Подошёл бармен. «Пётр Афанасьевич, не трогайте девушку, она живёт в гостинице, в люксе, отец у неё  большой человек, сейчас его нет. У вас могут быть  большие неприятности. Она балуется  марихуаной, и не пьёт. Отец не поощряет её увлечение,  это она в его отсутствие расслабилась. Оставьте её в покое». Варежкин тупо смотрел на него. Бармен пошёл на своё место. Катанян продолжал успокаивать девушку, и она потихоньку пришла в себя. Он спросил, в каком номере она живёт, и повёл девушку из бара прочь. Он был уже в коридоре и вёл девушку  в её номер, когда его догнал Варежкин.
—  Андрей, мы что, не трахнем её, так отпустим? — недовольно спросил он.
— Успокойся Петя, здесь ты пролетел, сам виноват, нашёл на ком свою злость выместить. Возвращайся в бар, найди кого-нибудь попроще,  я сейчас приду.
Они с девушкой стояли в холле на пятом этаже гостиницы.
-Присядем, — предложил девушке Катанян.
Она согласилась.
— Мне к себе возвращаться ещё рано. Давай покурим, — предложила она Катаняну.
Они закурили. Варежкин не уходил; присел с ними, курить не стал, сидел и молчал, казалось, он задремал. Девушка опять поплыла, повеселела, спросила Андрея: — А здесь есть место, где можно потанцевать?
Варежкин открыл глаза, сказал: — Конечно, пошли в ресторан на вокзал. Там потанцуем.
— А ты не будешь больше драться? — спросила его девушка.
— Нет. Если будешь себя хорошо вести.
— Это как? – спросила она
— Не будешь дурачиться и будешь слушать меня, что я скажу. Договорились?
— Я согласна. Пойдём танцевать?
Катанян попытался отговорить Варежкина от его затеи: — Петя, может не стоит? Ты же видишь. Она не в себе. Найдём другую.
— Нет. Я хочу эту. Трахну и отпущу. А ты не будешь?
— Нет, я не сумасшедший. С нею будут одни неприятности.
— Как хочешь. Всё равно пойдём на вокзал. Я её оттрахаю у себя в кабинете. Она сейчас шёлковая и уговаривать не надо.
— А танцы? Когда будут танцы?- спросила Варежкина уже всё забывшая девушка: — Я хочу танцевать, — повторяла она, заранее ликуя от предстоящего  развлечения.
— Ты знаешь пословицу? — спросил  у неё Варежкин.
— Какую?
— А вот такую. Будут тебе санки, будет и свисток. Но всё в своё время.
— Нет, не слышала и вообще о чём она не понимаю. Говоришь загадками.
— Скоро поймёшь. Санки не знаю, а салазки, я тебе обещаю, сделаю.
Они втроём сели в машину объехали площадь и остановились у Московского вокзала.
— Приехали, вылезай,  — сказал он девушке и вышел из машины.
В ресторане при вокзале они были недолго. Девушка за столом сидеть не хотела, и если играл оркестр, она выбегала на танцплощадку и танцевала сама с собой; к ней сразу же начинали цепляться кавказцы, ими был забит весь зал. Надо было уходить, чтобы не нарваться на мордобой. Девушка идти никуда не хотела. Варежкин был  в форме, он подозвал милиционера, который кормился при ресторане, присматривал за порядком, и тот буквально вынес её на руках из ресторана.
— Куда её, Пётр Афанасьевич? — показал на девушку услужливый милиционер, когда они вышли из ресторана: — Отведи девчонку ко мне в кабинет — попросил Варежкин милиционера.
Сопротивляющуюся девушку милиционер, через зал ожидания, где было полно народа, повёл к Панушкину в кабинет, входная дверь в него находилась в углу зала ожидания, перед выходом на платформу, там же, где и депутатская комната. Сам кабинет начальника станции, находился на втором этаже прямо над ней. В приёмной начальника станции никого не было. Милиционер посадил девушку на стул, откозырял Варежкину, и ушёл. Андрей Катанян  не покинул своего приятеля и был здесь же. Варежкин скинул  с себя шинель и фуражку и остался стоять у входных дверей кабинета. Огромной длины стол заседаний, с зеленым бильярдным сукном в оправе из полированного дуба, упирался в столь же массивный, с крышкой из зеленого сукна, дубовый стол начальника станции.
— Куда ты меня притащил, — спросила девушка у Варежкина; она вошла в его кабинет и оглядывалась по сторонам.
— Ты плохо вела себя в ресторане, и сейчас я тебя здесь буду наказывать. Разложу на столе и выпорю.
Варежкин стал расстёгивать брючный ремень. Девушка повернулась к дверям, хотела бежать, но он перехватил её на выходе из кабинета, легко поднял и бросил, в чём она была, в шубе и в сапогах на длинный стол заседаний.
— Петя,  остановись, — попытался урезонить его Катанян.
-Уйди не мешай. Если хочешь, можешь быть вторым — предложил ему Варежкин  и показал на девушку, лежащую на столе; она пыталась подняться, но он крепко держал её, прижимая рукой к столу.
Катанян вышел из кабинета.
Ночью по залам ожидания  вокзала, по территории, примыкающей к вокзалу, бегала  обезумевшая, босая, в шубе одетой на голое тело, девушка. Она  забежала в отделение транспортной милиции и просила о помощи, но из милиции её грубо прогнали.  И только  случайно проезжавшая  машина с оперативниками из  ГУВД, увидев обезумевшего, босого человека остановилась и подобрала его. Девушка ничего не могла рассказать о себе, сказала, что её насиловали на вокзале, в большой комнате на столе с зеленым сукном. Тело у неё было всё в кровоподтёках, и искусано так, что на нём остались следы зубов. Сосок на одной груди был перекушен и еле держался.
Варежкина вычислили;  нашли без брюк и трусов, спящим за столом, у себя в незакрытом кабинете. Повсюду было раскидано нижнее женское бельё. Сапоги, чтобы девушка не убежала, были спрятаны в сейфе. Милиционер из ресторана показал, что насильников было двое. С Варежкиным был ещё один человек. Катаняна взяли спящим, у себя дома, с какой-то шлюхой в четыре часа утра; его  привезли в отдел транспортной милиции на вокзале и закрыли в «обезьяннике».

«Стрелу» утром встречал заместитель Варежкина. Второй секретарь Обкома партии Можаев, видимо, трепетно относившийся к регламенту встречи этого элитного поезда, он сам сегодня приехал из Москвы на «Стреле», не преминул спросить у заместителя начальника станции, «почему поезд не встречает Варежкин? Где он»? — поинтересовался секретарь Обкома.
— Его допрашивает транспортный прокурор, — несколько смущенно, шепотом, доложил ему  заместитель Варежкина.
— Что?! — вскинулся Можаев,- зачем он здесь?
Вместе с заместителем начальника станции Можаев не поленился и поднялся на второй этаж в кабинет Варежкина. Прокурор встал, увидев такого посетителя. Варежкин сидел тут же, он почти протрезвел. Можаев брезгливо посмотрел на его расхристанный вид, спрашивать ничего не стал, попросил выйти с ним в приёмную прокурора.
Таким образом, дело об изнасиловании дочки одного из министров правительства страны приобрело общегородское значение. Романов находился на отдыхе, и дело взял под личный контроль сам Можаев.
При обыске в кабинете Варежкина чего только не нашли. Сотни визитных карточек заслуженных, уважаемых, высокопоставленных людей. Многочисленная элита города приходила к нему на поклон. Стали обзванивать этих людей выяснять, почему  их визитные карточки оказались у Варежкина. И выяснили интересные вещи. Конечно, большинство их них поддерживали отношения с начальником станции только по причине существующих билетных проблем. У них поинтересовались, что просил в обмен на билеты начальник станции. И поразились аппетитам и алчности человека занимающего столь ответственный пост, оказавшийся для него бездонной кормушкой. В его кабинете по закромам:  в шкафах, специально оборудованной кладовой, всюду, где только можно было, он спрятал столько  различной товарной продукции, в основном продовольственного назначения, что  в кабинете, не выходя из него можно было жить не один год. Когда стали разбираться с делишками, которые проворачивал Пётр Фёдорович, невыносимо запахло парашей, не только насильника, прокурору показалось она потребуется и другим высокопоставленным чиновникам города, так или иначе связанным с ним. Можаев понял, что если это дело раскручивать по полной программе то разразится грандиозный скандал, затрагивающий многих известных в городе людей и не только в нём, кое какие следы вели в московские кабинеты. У Варежкина конфисковали не всё, кое какой компромат на людей «во власти» у него остался. И это было опасно.

Прокурор только вошёл в служебный раж, он чувствовал у себя на плечах уже генеральские погоны. Его вызвал помощник Можаева и изложил мнение обкома партии, по нашумевшему делу об изнасиловании  девушки в кабинете начальника станции на Московском вокзале. Он предложил прокуратуре закончить дело в кратчайшие сроки, но в суд его пока не передавать. Пусть   партийные комитеты организаций, в которых работали обвиняемые, займутся ими и примут свои решения; в партийном порядке накажут  коммунистов насильников, исключат их из партии, и потребуют от руководителей организаций суровых кадровых решений
Оставалась проблема с девушкой и её отцом, крупным государственным чиновником. Он требовал наказания  насильников в суде, потому  что считал,  как и все другие, кто был знаком с этим делом,  что изнасиловали дочку  и терзали её два подонка. Он не понимал, почему они должны быть наказаны только в партийном порядке. Его вызвали на Старую площадь и кое-что объяснили. С тяжелым сердцем несчастный отец принял доводы партийных товарищей по поводу  случившегося с его дочерью несчастья. Девушка десять дней боролась со смертью. Воспаление лёгких в купе с другими страшными травмами, насильник разорвал ей матку, и у неё было внутреннее кровотечение, держали её жизнь на волоске от смерти. Она победила смерть, выжила, и это примирило её отца с несправедливой судьбой. Когда её жизнь была уже вне опасности, в Смольном вздохнули с облегчением. Прокуратуре дали отмашку, что дело можно закрыть.

Катаняна исключили из партии и уволили с работы. Варежкина тоже исключили из партии,  сняли с должности начальника станции Ленинград-Московский пассажирская, но с железной дороги не выгнали. Он стал начальником станции на Адмиралтейском заводе. Скоро после перехода на новую работу Варежкин погиб; его сбил маневровый паровоз. Начальник станции переходил железнодорожные пути в неположенном месте. Андрей несколько лет работал инженером по технике безопасности на Балтийском заводе. Сумел получить там квартиру. Потом началась перестройка, со всеми её кульбитами, но последовавшее за ней разрешение на частное предпринимательство позволило ему заняться бизнесом. У него было несколько начинаний и всё неудачно. Уже при новой власти он ещё раз попробовал заняться бизнесом, ввязался в авантюру, которая привела его в африканскую тюрьму. В этой африканской стране правитель был каннибал. Народ не был таким, ел в основном растительную пищу. Четыре года в африканской тюрьме не прошли для Андрея бесследно; он вышел из заточения  тяжело больным человеком. В этой стране не было российского посольства, не было консульства, ни одной российской  кампании, ни одного россиянина и всё же Андрей сумел передать весточку о себе в Верховный Совет Российский Федерации. Поскольку Андрей писал, что он ленинградец его записка попала к Маскаленко, она была депутатом Верховного Совета от округа,  в который входил  Ленинград. Помочь Андрею по дипломатическим каналам обычным путём было невозможно, по решению суда он должен был сидеть в африканской тюрьме ещё несколько лет, возможности его освобождения сводились к каким-то частным инициативам. Короче кто-то должен был выкупить его или помочь бежать из тюрьмы.

Я уже от Андрея, после его освобождения мы разговаривали с ним по телефону, знаю, что Маскаленко не оставила его в беде и в этот раз; и то что освобождение стало возможным, в этом несомненно её заслуга. Его освобождение из африканской тюрьмы детективная история и возможно Андрей когда-нибудь сможет рассказать её. После своего возвращения из Африки мне говорили, что он работал в аппарате Калякина, представителя города Москва в Санкт-Петербурге. Где Катанян сейчас и чем занимается, я не знаю.

Когда первым секретарём обкома комсомола был Александр Калякин, то решение моего квартирного вопроса во многом зависело от него. Мы с ним почти не общались, следовательно, он меня не знал, и помогать мне с получением квартиры, у него не было никакого резона. Череватенко должен был взять на себя труд и убедить его в том, что у меня плохие жилищные условия, мне самому их не улучшить, обком комсомола имеет такую возможность, может помочь своему работнику улучшить свои жилищные условия, за счёт лимита на жильё, который выделяет горисполком. Убедить Калякина, почему он должен помочь мне, Череватенко не сумел. И пока Калякин не ушёл в Москву секретарём ЦК ВЛКСМ вопрос с улучшением моих жилищных условий не продвинулся ни на йоту, завис на мёртвой точке. Была очередь, были первоочередники, а были ещё и внеочередники, и я понял, что, кажется, опять пролетел. Надеясь  наверстать упущенное, вернувшись в комсомол, я взрослый дядя,  впал в маразм детства, и уже не один год бежал, «задрав штаны, за комсомолом», но всё оказалось напрасно, я зря потерял время, которого у меня уже не было совсем. Надежда получить квартиру, приобрести хоть что-то из того обязательного минимума, из той триады условий, выполнение которых позволяет считать человеку что его жизнь состоялась, таяла на глазах. Тем не менее Череватенко не забыл обо мне, и не оставил мысли о том, чтобы помочь мне с жильём. Однако один решить этот вопрос он не мог и ждал подходящего случая; зорко сёк комсомольскую конъюнктуру, следил за ротацией кадров, и когда Ленинградскую областную комсомольскую организацию возглавила Маскаленко, появилась надежда, что мой вопрос можно будет включить в повестку дня при разговоре Череватенко с ней на соответствующую тему. Она постоянно интересовалась, и сама занималась  вопросом улучшения жилищных условий, работников аппарата обкома ВЛКСМ, её занимало в этом вопросе всё: размер ежегодного лимита на жильё выделяемый  обкому комсомолу городом и кому, в каком порядке, предоставляется жилая площадь. Интересовалась у него кому из работников управления делами необходимо улучшить жилищные условия. Среди других он озвучил и мою фамилию.
Я уехал в Москву в Управление делами ЦК ВЛКСМ, решать вопросы, связанные с обеспечением наших заказов в Лениздате материальными ресурсами. Типография Лениздата отказывалась работать с нами, пока мы не обеспечим свои заказы  типографской бумагой. Опять надо было что-то срочно печатать, и я загрузил на складе типографии «Комсомольской правды» несколько трайлеров типографской бумагой, отправил их в Ленинград, а сам решил, что побуду в Москве, отдохну дня два в гостинице ЦК ВЛКСМ «Юность». Однако моим планам безмятежного отдыха в Москве сбыться было не суждено. В управлении делами ЦК ВЛКСМ, куда я зашёл отметить командировку, мне сказали, что меня разыскивает Череватенко, я ему зачем-то срочно понадобился. Я набрал его номер. Он, не здороваясь с разбегу, накинулся на меня, — «Где ты шляешься, когда надо, тебя никогда нет на месте, с тобой хочет переговорить Маскаленко, — выпалил он.
— Что я должен для этого сделать? — спросил я его.
— Быть здесь в семь часов вечера, — ответил он.
Было два часа дня. Я попросил Володю перенести разговор с Маскаленко на другой день, но мои доводы, что сегодня я не успею вернуться в Ленинград, он принять во внимание не захотел.
— Это нужно тебе, потом у неё не будет времени и твой вопрос останется не решенным. Надо ковать железо пока горячо, у Маскаленко есть  договорённость, — он говорил со мной   в телеграфном темпе: — Люди ждать не будут, найдут  кого-нибудь другого.
— Володя, о чём ты?
—  Быстро лети сюда, я тебе всё расскажу, — закончил он разговор и повесил трубку.
Как не старался, в Ленинграде я был только в шесть вечера. Машина Череватенко ждала меня в аэропорту. В семь часов я был  у него в кабинете.
— Пойдём, — ничего не объясняя,  повёл он  меня к Маскаленко.
У неё никого не было. Она была одна, работала за своим письменным столом. Мы посидели, подождали, когда она закончила что-то писать, подняла голову и посмотрела на нас. Поздоровалась со мной, спросила, как в Москве, всё ли успел сделать, посмотрела на меня, помолчала, сказала:- Я пригласила тебя к себе, хотя давно собиралась это сделать, но сейчас появился повод для разговора с тобой, и дело, о котором я хочу переговорить не терпит отлагательства. Не надоело работать в комсомоле? — спросила она меня: — Претензий к твоей работе  у меня нет, можешь работать и дальше. Но сколько тебе лет? Ты работаешь в молодёжной организации, в которой быстрая смена кадров нормальное явление. Поработал, показал себя и вперед на самостоятельную работу. Если засиделся в комсомоле, вон как твой начальник, тринадцать лет работает в управлении делами! В этом ничего хорошего нет. Ну, хорошо, у финансово-хозяйственной работы есть своя специфика и здесь могут работать и люди не комсомольского возраста. Но мне кажется, для Череватенко рамки управления делами уже тесноваты, ему нужна другая работа, другие масштабы, он способен на большее, явно засиделся в комсомоле, ему тоже надо менять работу, однако это другой разговор, и он состоится, однако всему своё время.
Череватенко покраснел, на лбу выступил пот, он испуганно смотрел на Маскаленко;  никак не ожидал, что разговор обо мне может затронуть и его положение, он явно струсил, наверно подумал, что у неё и для него есть сюрприз.
— Если Череватенко задержался в комсомоле, то у него для этого есть свои резоны, — продолжала Матвиенко: — У него кругозор шире, чем у тебя, возможностей больше; ищет, выбирает, хочет не продешевить. Я ему не мешаю. Но думаю, я последний  первый секретарь обкома комсомола, который терпит все прелести работы с Володей. Однако речь у нас не о нём.
Тебе столько же лет, сколько и Череватенко, он сидит на комсомоле ещё и потому так долго, что другой работы практически не знает, боится неизвестности и ищет для себя место в системе власти, работать в которой привык. А ты ведь ушёл с комсомола сам, тебя никто не гнал, пытался заняться  хозяйственной работой, наверно, рассчитывал сделать карьеру. Почему не получилось? Я не хочу слушать того, что ты мне скажешь в своё оправдание. Время всё равно ушло, и я думаю, причина того, что у тебя ничего не получилось в жизни, твоя несостоятельность. Ты ушёл из комсомола, ушёл, не продумано, практически в неизвестность, когда ещё не созрел  для самостоятельной работы. Для некоторых, таких как ты, комсомол может оказаться в какой-то мере инкубатором. Посмотри на Череватенко, ему явно пошла на пользу работа в комсомоле. Лицо округлилось, вырастил живот, привык к сладкой жизни, законных привилегий у него  нет, но он всё равно находит пути к их получению, пользуется ими и всё потому, что работает в обкоме комсомола на хозяйственной должности.
Череватенко опять заёрзал в кресле, котором сидел: — Валентина Ивановна, но я же годами сижу, работаю без отпуска, бывает, кручусь круглые сутки без сна и покоя. Какие привилегии? Одни шишки. Как где-то что-то случилось, зовут Череватенко. Нашли палочку–выручалочку, — попытался  защищаться Володя.
Маскаленко не обратила внимания на его причитания.
— Рано ты ушёл, — сказала она мне, — наверно, отсюда все твои беды. Мне, кажется, пришло время тебе вновь попробовать себя на хозяйственной работе. Хватит протирать штаны в комсомоле. Я сегодня была в Ленинградском отделении «Интурист» разговаривала с его генеральным директором, мы решали с ним вопросы взаимодействия Ленинградского отделения Международного молодёжного бюро «Спутник» и «Интуриста» и когда прощались, он сказал, что его заместитель по кадрам ищет на должность заместителя директора гостиницы инициативного, грамотного,  делового, человека. Я пообещала ему, что найду ему такого человека среди работников аппарата обкома ВЛКСМ. Вот подумала, почему бы, не рекомендовать тебя на это место. Как ты, думаешь, справишься с новой работой? Можно тебя рекомендовать? Твой начальник считает, что ты справишься, говорит что, все данные для этого у тебя есть. Что ты скажешь по поводу моего предложения?
— Да что тут говорить, Валентина Ивановна. Спасибо за доверие, за интересное предложение. Мне действительно надо уходить из комсомола, пора, только куда? Я работал с «Интуристом», неплохо знаю эту организацию, и думаю, справлюсь с работой, которую вы мне предлагаете. И перешёл бы на эту работу хоть завтра, но я не могу уйти из комсомола, не решив проблему с жильём.  Благодаря вашему вмешательству дело с мёртвой точки сдвинулось. Сейчас я в очереди на улучшение жилья среди первых. Мне Череватенко сказал, что я могу рассчитывать на то, что получу квартиру уже в этом году. А как быть теперь, если я уйду из комсомола? Меня  вычеркнут из очереди. А в «Интуристе» с жильём туго, как и везде люди годами стоят в очереди на улучшение своих жилищных условий. Начинать всё заново, помилуйте, Валентина Ивановна, времени у меня уже нет, моя жизнь скоро покатится под гору. В моём возрасте люди начинают уже пользоваться её плодами. А что я?
-Ты, вот что, не драматизируй ситуацию, не надо сочинять себе эпикриз; это герой рассказа Чехова  бегал по комнате и кричал, что ему 34 года, а он ещё только учитель, ничего не успел, не рассчитал и не заметил, как жизнь пролетела мимо. Ничего заново начинать не придётся, не надо высиживать в комсомоле квартиру, тебе давно пора заниматься делом, это здесь мимо тебя пролетает жизнь, потому, что ты взрослый мужик занимаешься ерундой. Если согласен с моим предложением, то уходишь в «Интурист», заместителем директора гостиницы и спокойно работаешь, там ждешь квартиру. Я обещаю тебе, что как только горисполком отдаст остаток лимита на жильё, причитающийся нам в этом году, он превратиться реальные квадратные метры, я подпишу все необходимые документы, и ты, вместе с другими очередниками, получишь свою квартиру. Ну что, решай, как ты поступишь, откажешься от места в «Интуристе» и будешь ждать квартиру в комсомоле или согласишься с моим предложением? Думай, но только недолго.
— А что тут думать, Валентина Ивановна, не верить вам я не могу, — ответил я на её предложение: —  Ещё раз спасибо за помощь. Конечно, я согласен.
Череватенко остался у Маскаленко, а я попрощался с ней и пошёл к себе. Скоро он вернулся довольный.
— Ну, ты поступил, правильно. Её слово это железная страховка от непредвиденных обстоятельств. Да, не успел тебе сказать. Я говорил  с директором гостиницы, хороший мужик, он оказывается тебя знает. Сказал, что не против твоего назначения к нему заместителем. Он, если будет нужно, поддержит твою кандидатуру. Генеральный директор «Интуриста», я знаю, к нему хорошо относится и прислушается к его  мнению.
Мы, как водится, выпили с Володей по рюмке конька и разбежались. Я стал готовиться к новой работе. Однако перешёл на работу в гостиницу только в октябре. В декабре, незадолго до Нового года, мне позвонил в гостиницу Череватенко. И как обычно, когда он говорил кому-то неприятные вещи, гнусавя, недовольным голосом сказал, что с квартирой ничего не получается, нужны ещё какие-то документы, какие он скажет, надо для этого приехать сегодня, прямо сейчас, к нему в обком комсомола. Я так расстроился, что не мог работать, у меня тряслись руки, я чувствовал, как где-то копятся слёзы, нужно было совсем немного, чтобы у меня началась истерика. Меня как мог, успокаивал главный инженер гостиницы. Его лекарство, конечно, было универсальным на все случаи жизни. Он был армянин, пользовался большим авторитетом в армянской диаспоре, его уважали, с ним считались, приезжали советоваться; он устраивал на хлебные места совсем неизвестных ему армян приехавших из Армении, оказывал материальную помощь попавшим в беду соотечественникам, в общем, это был замечательный мужик. У него никогда не переводился хороший армянский коньяк.  Мы выпили с ним бутылку коньяка, и я ничего не почувствовал, был трезв как стёклышко. Он дал мне вторую бутылку и взял с меня слово, что выпью я её только дома и сразу лягу спать. Я, конечно, пообещал ему сделать так, как он просил, и поехал в обком комсомола.
Череватенко был у себя в кабинете; хмурый, сидел за столом. Дверь в кабинет заместителя Череватенко была открыта, он увидел меня, когда я проходил мимо; зашёл  за мной в кабинет Череватенко и закрыл за собой дверь на замок.
-Ну, что, приехал? — не здороваясь со мной, спросил меня Череватенко, и полез в холодильник; достал бутылку коньяка и уже порезанный присыпанный сахаром лимон, достал тарелку с бутербродами, поставил всё на стол. Я прибавил свою бутылку коньяка. Череватенко взял  мою бутылку коньяка в руки: — Вот что, значит, работать в гостинице «Интуриста» — похвалил он мой коньяк.  Его заместитель, смешливый, улыбчивый  парень засмеялся: — Упьёмся же ребята. Чьё безутешное горе заливать будем? – спросил он Череватенко и при этом хитро улыбнулся.
—  Круткова, ему отказали  в квартире, —  в горисполкоме сказали, что пока не женится, квартиры не получит.
-Так мы ему сейчас девчонку найдём, устроим комсомольскую свадьбу, — сказал заместитель Володи.
Я понял, что меня разыграли.
-Володя, разве можно такие провокации устраивать? У меня нервы испорченны тяжелой жизнью, а ты им такие испытания устраиваешь. Я чуть с ума не сошёл, так расстроился. Мне и сейчас плохо, всё ещё трясёт.
-Пьёшь, наверно, много, вот и трясёт, вон какой коньяк принёс. Даже во втором дворе Смольного такого конька не бывает, 25 лет выдержки.
— Кончай. Колись,  говори, зачем позвал.
Он полез в сейф и достал синего цвета, как бюллетень, госзнаковскую бумажку. Это был ордер на мою квартиру.
-Держи, мы победили. Теперь ты с квартирой, — обрадовал он меня.
Какое-то время я ничего не чувствовал, стоял как истукан. Шутка Череватенко вогнала меня в стрессовое состояние и в этом состоянии, понимать что-либо был не способен. Только тренированные люди способны выдержать такую психическую атаку на нервную систему. Естественно от состояния глубокой подавленности к безудержной радости в одно мгновение перейти нельзя, этого фокуса  не может проделать даже очень хороший актёр, чтобы придти в себя, необходимо какое-то время. Только постепенно вернулось ощущение бытия, палитра чувств приобрела цветность, и тёплая радость случившегося стала заполнять моё сознание; ускорению выхода из ступора, в котором я находился, способствовала  окружающая меня обстановка; из соседней комнаты пришли ребята, с которыми я работал, они тоже радовались моей победе; наконец, поверив, в реальность происходящего, моё настроение, как в барометре, при резкой смене погоды, поменяло свой знак на противоположный, я окончательно пришёл в себя и был готов со всеми вместе отметить столь знаменательное в моей жизни событие.
Шофёр Череватенко отвёз моё неподвижное тело домой, на Садовую, в коммунальную квартиру, занёс в комнату, и положил на диван. Я спал счастливым сном, не раздеваясь, чтобы не расставаться ни на минуту с голубой гознаковской бумажкой, ордером на квартиру, лежащим у меня в кармане пиджака.

Постепенно я привык к своему ощущению, чего-то большого, свершившегося в моей жизни, оно утвердилось, быстро стало привычным и радость  пошла на убыль. Появились заботы и какие-то приятные хлопоты по дому, тому дому, который я так долго ждал, который я считал уже своей собственностью, хотя с точки зрения права он не был моим; де юре моя квартира, принадлежала государству, я был всего лишь квартиросъёмщиком, но меня это не волновало, проблемы собственности, в том числе и жилья, по-моему, тогда  не волновали никого. Новая квартира была в безобразном состоянии, по существу  в ней надо было заново  делать полный ремонт: надо было менять всю сантехнику, рамы в окнах,  двери, делать косметику: заниматься потолком, клеить новые обои, менять жуткий линолеум на что-то другое. Нужны были деньги, которых у меня никогда не было и немалые и радостное событие, наконец, случившееся в моей жизни по-прежнему согревающее меня, заставило меня ломать голову, решать воистину шахматные задачи,  как сделать так, чтобы я смог почувствовать себя  в своей новой квартире комфортно.
Кредитных учреждений в той стране, в которой я когда-то жил, для физических лиц не существовало. «Всё вокруг народное, всё  вокруг моё», — пелось в советском пропагандистском фильме о народной собственности; власть знала об этом глубочайшем заблуждении советского человека, и продолжала утрамбовывать в мозги советских людей эту химеру и создавать для них кредитные учреждения не собиралась. Зачем они раз и так всё кругом моё. Загнав советский народ в эту недобросовестную коллизию, власть предлагала искать выход из неё каждому советскому человеку самостоятельно. Для многих попытка поставить знак равенства между вымыслом и действительностью заканчивалась плачевно. Люди путали  государственную собственность с народной и оказывались за решеткой.

Говорят, к Брежневу пришли ходоки просить повысить зарплату работникам торговли, «уж больна она у них мала» — говорили они. Генсек и генералиссимус вскипел, не выдержал такого наглого обмана, лоббирования интересов прослойки самой зажиточной части советского общества. «Так они ж воруют!!», —  указал он на источник счастливой жизни этой части советских людей. В реальной действительности воровала не какая-то прослойка советских людей, а вся страна,  другого способа существования с стране развитого социализма не было;  у разных слоёв (классов) советского общества разнились только размеры наворованного, часто в разы: в зависимости от места занимаемого в иерархии власти, степени близости к материальным ценностям и возможности распоряжаться ими. Я помню как у нас в институте, на  занятиях по политэкономии, преподаватель, говоря об эффективности советской экономики и её успехах, говорил, что они могли бы быть ещё больше, но существуют пережитки прошлого, которые влияют на темпы развития народного хозяйства. Они глубоко укоренились в массовом сознании, и  удалить их пока не удаётся, пробовали и кнутом и пряником, но всё безуспешно, нужны, видимо, какие-то другие радикальные меры. «Какие же это пережитки так крепко сидят у советских людей, — помню, подумал я: — Неужели   власть, у которой столько  заслуг, в борьбе с врагами народа, её славные «Щит и меч»,   даже эти каратели не могут справиться с чем-то таким, что как зараза сидит буквально в каждом советском человеке, так надо было понимать слова нашего преподавателя. Он  не стал мучить студентов догадками насчёт того, кто пытается помешать нам строить коммунизм, а прямо назвал болезнь, которой поражено всё общество и для этого провёл небольшой эксперимент со студентами, после чего всем стало ясно, от чего страдает наша экономика, наше общество, от чего мы не можем избавиться с помощью репрессивных мер, не смотря на то, что их арсенал в нашей стране огромен; болезнь оказалась наследственной, передаётся генным путём, и является составной частью менталитета русского, на неё в генах у него нет табу. Эта зараза, как любая другая, поражает и другие нации; в дружной семье народов Союза Советских Социалистических республик было не принято отгораживаться заборами границ друг от друга, тем более от старшего брата русского, которому были обязаны всем  и у которого учились всему, вот и научились на свою голову, одетую в тюбетейки, воровать по-русски. Преподаватель задал студентам  несколько  вопросов. Он спросил студентов: — «Кто из них приобрел молоток для дома, для ремонтных нужд, в магазине строительных товаров»? И попросил  таких студентов поднять руку. Студенты смотрели друг на друга, смеялись дикости вопроса преподавателя; в аудитории не оказалось ни одного человека, кто бы купил молоток в магазине. «У всех ли дома есть молоток? — спросил преподаватель? Все дружно подняли руки. Преподаватель пошёл в аудитории по рядам, спрашивая каждого студента, где он или его родители приобрели молоток. Выяснить историю появления молотка хотя бы в одном доме ему не удалось. «Вот та ржа, которая подтачивает устои нашего государства, его силу и мощь», — сказал преподаватель. Мы, создавая его, сами его разрушаем. Наше общество, наш общественно-политический строй обречен, если мы не найдём радикального средства, как уничтожить в каждом из нас вора, потенциального или уже действующего. Несуны – это низшая ступень в иерархии этого национального несчастия. Им нет числа, предполагаемое их количество потрясает воображение. Как невозможно сосчитать крыс обитающих в городе, так и  дать хотя бы приблизительную цифру, статистические методы здесь не пригодны, о количестве людей в стране, тех, кто ворует не по призванию, а по нужде. Масштабы этого национального бедствия невероятно огромны. Часто вор это не тот, кто примитивно крадёт, вор из плебеев, кто грубо и откровенно ворует из карманов, а тот, кто вынужден это делать, потому что другого пути, овладеть чужой собственностью, в этом государстве не существует. И, вообще, это тема, скорее политическая, нежели экономическая. Это вопрос социально-экономической политики государства. Поэтому оставим «Кесарю кесарево»» — на этой оптимистической ноте преподаватель распустил студентов.

Наверно и мне теперь предстояло встать в строй несунов, потому что другого выхода для себя я не видел. Денег на ремонт взять было негде и надо было искать какие-то другие пути,  используемые  при расчётах в нашей стране; товарно-денежные отношения в моей ситуации не годились. Бартерные отношения вошли в практику взаиморасчётов гораздо позже с приходом к власти  плагиаторов, сочинителей уродливой модели нового общественно политического устройства: хищнического российского капитализма, где важным условием его становления, особенно в период первоначального накопления капитала, стала возможность безнаказанно воровать; она была жизненно необходима  кучке жидов организаторов бархатной революции Ельцина и разномастной российской сволочи,  чтобы выжить и утвердиться с новым строем мутантом. Это они после бартерной прихватизации все стали олигархами. Бартер в моём положении всё время буксовал.  Я работал в гостинице, занимался хозяйственной деятельностью; размещением в гостинице занимался другой заместитель, и мне  всё время приходилось у него клянчить номера для нужных людей. И всё же даже такой бартер в какой-то мере, стал палочкой-выручалочкой, в моём  казалось безнадёжном деле.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *