ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Квартира (повесть)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

(Глава восьмая)

i (4)Скоро все забыли о празднике в «Юбилейном», другие дела и заботы захлестнули аппарат обкома ВЛКСМ. В 1980 году страна готовилась к Олимпиаде, Москва готовилась принять участников и гостей Олимпийских Игр. Наряду с Комитетом по спорту в подготовке этого международного спортивного праздника принимал участие и комсомол. Его вкладом должна была стать достойная встреча гостей олимпиады и, прежде всего, их размещение. Чтобы разместить массу гостей, долго не мудрили, заказали где-то в Сибири на специализированных предприятиях, изготавливающих строительные вагончики, жилые домики, из вагончиков, переделав их по специальному проекту, в многофункциональные жилища для кратковременного проживания  в них непритязательных к бытовым условиям молодых людей, гостей олимпиады. Были заказаны тысячи домиков. Олимпиада, как известно, состоялась, но гостей было  намного меньше, так как Олимпийским Играм в Москве, в столице «империи зла», по инициативе США был объявлен бойкот. Домики оказались лишними, и ЦК ВЛКСМ (заказчик и получатель готовой продукции, домиков для олимпиады), должен был их где-то использовать. На основании постановления ЦК ВЛКСМ, крайкомам, обкомам, ЦК комсомола союзных республик, предлагалось в кратчайшие сроки, на местах организовать лагеря комсомольского актива, для чего использовать домики, которые заводы изготовители по разнарядке ЦК ВЛКСМ отправили по указанным в ней адресам. Ленинградский обком ВЛКСМ тоже получил свою порцию домиков, и никто не знал, что с ними делать, куда везти. Продать домики, естественно, было нельзя, это значило нарушить постановление ЦК ВЛКСМ. Первым секретарём обкома ВЛКСМ в то время был  Колякин, он поручил заниматься этим вопросом Череватенко. Домики стояли на станции, на платформах, их беспощадно грабили, надо было срочно что-то делать, иначе от домиков скоро остались бы одни рожки да ножки. Череватенко  поручил заниматься  этой проблемой Андрею Катаняну. И скоро у домиков появилась военизированная охрана, штраф за простой железнодорожных платформ был аннулирован, и они двинулись в путь к месту своего назначения. С помощью технической помощи лётного полка, который стоял недалеко от станции Громово, домики  свезли к даче комсомольского актива в посёлке Портовом.Там они кое-как сваленные  в кучу стояли несколько лет. Колякин стал секретарём ЦК ВЛКСМ. Постановление ЦК ВЛКСМ не было отменено, и теперь уже Маскаленко должна была заниматься этой проблемой. ЦК ВЛКСМ собирался прислать  ревизию проверить, как используются домики, и посмотреть на каком этапе находится строительство лагеря комсомольского актива. Маскаленко как-то давно была в Портовом и видела эти домики, и в каком состоянии они находятся. Она знала, что ГлавАПУ, не смотря на неоднократные обращения туда руководителей Ленинградского комсомола, до сих пор не определилось с отводом участка под строительство лагеря комсомольского актива, и что вся деятельность управления делами обкома комсомола по организации лагеря комсомольского актива, сводится к поездкам работников на дачу обкома ВЛКСМ для того, чтобы организовать там консервацию домиков, подготовить их к передислокации на новое место. Такие поездки работников управления делами выливаются в многодневные загулы с аборигенами: егерем, трактористом и другими местными жителями, привлеченными для выполнения  работ по обеспечению сохранности домиков. В подобных днях здоровья, которые постоянно устраивали для себя работники управления делами, сказывалась нерешенность вопроса с  будущим лагеря комсомольского актива. Это безобразие надо было кончать. Проблему с организацией лагеря комсомольского актива в кратчайший срок закрыть. Этот очаг бесхозяйственности, не делал чести  обкому комсомола в целом, бросал тень на его руководителей. Ставил под сомнение их способность справляться с проблемами, которые подкидывала им жизнь.
И тут может быть, впервые на посту первого секретаря Ленинградского комсомола Маскаленко проявила ту решительность, которая  позже стала составной частью её имиджа делового человека, руководителя. Вопрос, который заволокитили из-за плохих отношений Калякина и начальника ГлавАПУ решился после единственного визита Маскаленко в ГлавАПУ. Скоро домики стояли на берегу Медного озера, там, где ГлавАПУ отвело место под строительство лагеря комсомольского актива. Но и на новом месте после перебазирования туда домиков ничего не изменилось, всё оставалось по-прежнему, строительство не начиналось; потому что не были решены многие вопросы и, прежде всего, финансирования. Но начало было положено. В Ленпроекте Петя Прохоров, главный архитектор Дворца молодёжи, лауреат премии Ленинградского комсомола, по старой памяти, согласился, пока на общественных началах, сделать проект лагеря комсомольского актива на Медном озере. Маскаленко немного успокоилась, но, занимаясь другими делами, всё время помнила о будущей стройке на озере Медном. Череватенко к проблеме строительства лагеря комсомольского актива на Медном озере опять прикрепил свою тяжелую артиллерию; Катаняна назначил «куратором» стройки  и прежде чем идти  на секретариат, который Маскаленко проводила каждую среду, спрашивал  его о том, что делается в том месте где теперь находились домики.
Обком комсомола давно переехал в здание напротив Смольного, в Дом политического просвещения и занимал в этом центре ликвидации политической безграмотности членов партии четвёртый и пятый этажи. Кабинет Маскаленко был на пятом этаже. Здесь для её нужд были выделены помещения, которые раньше занимал председатель Леноблисполкома: кабинет, приёмная и большая комната для совещаний. Леноблисполком переехал в новое здание на площади Пролетарской диктатуры. Управление делами занимало часть четвёртого этажа, комнаты хозяйственного управления находились как раз под  рабочими помещениями первого секретаря обкома ВЛКСМ. Кабинет председателя Леноблисполкома был  оборудован персональным лифтом; по каким-то, видимо, техническим причинам Маскаленко он не достался. Маскаленко пользовалась общим лифтом, и я  в нём  довольно часто встречался с ней, особенно по утрам, когда  она и работники управления делами поднимались в лифте к себе на рабочие места. Случалось,что я входил в лифт, чтобы попасть на свой этаж и оказывался в нем с Маскаленко. Она поднималась выше, к себе на пятый этаж. В лифте, как это не парадоксально, стал постепенно решаться мой вопрос с жильём. Маскаленко, по-моему, раз в месяц принимала работников обкома комсомола по личным делам. Я был у неё, и она знала о моей проблеме с улучшением жилищных условий. Она ничего не обещала, сказала, что переговорит с Череватенко и председателем профкома, в общем, надо определиться с какой стороны можно подойти к решению моего вопроса, тогда мы ещё раз встретимся с ней и переговорим уже конкретно на эту тему. У Маскаленко великолепная память, я больше не напоминал ей о своем вопросе, но она помнила о нем, и  несколько раз в лифте мы ещё раз говорили о моей проблеме. Напоминала о ней, она сама. Проявить инициативу и говорить в лифте о своем личном деле я не решался.
А с домиками на Медном озере, как когда-то с «Шуриком», монументом Героическом комсомолу, на детской площадке в Автово,  тоже сразу что-то не заладилось. Первая беда была хронической болезнью любой  новостройки. Хотя Катанян нанял сторожем лесника, дом его стоял всего за полкилометра от территории отведенной под лагерь комсомольского актива, которую он должен был охранять, домики стали потихоньку растаскивать. Крали, в основном, начинку, потом принялись и за сами домики. Рядом с территорией будущего  лагеря комсомольского актива расположилось садоводство КГБ, я не думал, что садоводы этого ведомства такие шустрые и не будут  ничем  отличаться от обычных воришек промышляющих в других садоводствах. Но это было так. Уважения к государственной собственности, как ни странно, у царёвых слуг не было, хотя они знали, что за строительство затевается у них под боком. Катанян  рассказал о  воришках из КГБ Череватенко, а тот Маскаленко и на какое-то время воровство из домиков прекратилось. Затишье длилось недолго, скоро домики стали опять грабить. Дело в том, что кроме садоводов из КГБ, вокруг никаких других жилых построек не было, и обвинять в воровстве других соседей оснований не было. Дорога, ведущая на участок строительства лагеря комсомольского актива, была перекрыта шлагбаумом. Предупреждающие надписи на нем: «Стой злая собака!» «Стой, стреляют!» не действовали. У лесника было ружьё, но оно никого не смущало. Многие жители садоводства имели право на оружие покруче. Надо было принимать какие-то срочные меры, иначе  в скором времени от домиков ничего не осталось бы. Их просто растащили бы.

Было дежурство Катаняна в приёмной у Маскаленко. Он знал, что она у себя в кабинете одна, снял трубку прямого телефона и попросил разрешения зайти к ней. «Заходи», — сказала она. Катанян прошёл через комнату совещаний, в которой никого не было, зашёл к ней в кабинет.
— Что у тебя? — спросила Маскаленко.
Она сидела за своим рабочим столом, в углу кабинета, у окна, из которого открывался чудесный вид на прекрасный собор Растрелли, перед ним площадь с огромной клумбой цветов; как на ладони, напротив, стоял Смольный, зеленел деревьями сквер возле него; был виден, прямой как стрела, обсаженный непроходимыми кустами шиповника, проезд откуда обычно вылетала машина Романова. Сесть Маскаленко  Катаняну не предложила, так  как обычно он появлялся, на минуту другую, и исчезал.
— Валентина Ивановна, — обратился к ней Катанян: — я сегодня дежурю в приёмной и хочу воспользоваться случаем, чтобы обратиться с просьбой прямо к вам. Череватенко нет, он в Москве, то, что я хочу сообщить, не терпит отлагательства, касается озера Медное, вернее лагеря комсомольского актива, который там будут строить.
— Садись, — показала она ему на стул у её стола: — Что там ещё опять? — спросила  Маскаленко его не очень доброжелательно.
— Да все то же самое, что уже было и прекратилось после вашего вмешательства. Опять стали воровать. Лесник говорит, почти откровенно тащат, даже днём; он не может сидеть всё время дома, куда-нибудь отойдёт, возвращается, чего-нибудь уже нет. Кто-то из садоводства КГБ повадился, никого не боятся.
Из-за того, что Катанян никогда не задерживался в ее кабинете, приносил что-то, отдавал и исчезал, занятая каким-нибудь делом или беседой с кем-нибудь она обычно не обращала внимания на него. Поэтому рассмотреть его толком, поговорить с ним не удавалось да и времени на беседу, когда он влетал в её кабинет, никогда не было. Тогда после прокола Катаняна с цветами в «Юбилейном» и неожиданной просьбы Григория Васильевича  Романова уступить ему парня для службы в его охране, она посмотрела анкетные данные и ещё раз характеристику на Катаняна, которую дал ему Череватенко. Пригласить к себе, поговорить с ним, так и не получилась. И вот он оказался у неё в кабинете случайно. Катанян оказался кстати. У неё было немного времени и Маскаленко хотела использовать его с пользой. Она могла спокойно рассмотреть его, расспросить о чём-то из его личной жизни, узнать о нём больше. Он был так вызывающе заметен среди других молодых ребят, о нем так много говорили, особенно женская часть аппарата обкома ВЛКСМ, и она решила побеседовать с ним, чтобы иметь своё представление об этом работнике аппарата.
Впервые Маскаленко посмотрела на Катаняна оценивающе, как женщина. Из его анкеты она знала, что они почти одного возраста. «Безусловно, красивый парень, правильные черты лица, аккуратно подстриженные усики, которые ему идут, делают не так заметными узкие губы, чистое, гладко выбритое лицо, хорошая причёска. Узкие губы обычно характеризуют жестокость, властность, — вспомнила она. А парфюм! Французский. Она как любая женщина, которая следит за собой, естественно, хорошо разбиралась в духах.  Интересно где он их  достаёт?
Зайцев, с которым она дружила, смеялся, предостерегал её, чтобы близко к нему не подходила: «Аура Катаняна – это энергия сильной страсти, противостоять которой чрезвычайно трудно, на женщин она оказывает почти гипнотическое влияние. Ты зря не замечаешь его, — говорил он ей, — он смотрит на тебя, как какой-нибудь зверь, облизывается, мечтает о такой добыче; или как Дон Жуан, помнишь о  его mille e tre?, тоже хочет занести тебя в свой список. Интересно  знать его заветную цифру, к которой он стремится. Или он альтруист и не ведёт счёта? Благотворительность и только? Ещё один Казанова, тот каждую свою женщину хотел сделать счастливой».»Что ты несёшь Володя?» — осаживала Маскаленко Зайцева.
— Хорошо, сейчас что-нибудь с этим решим, — сказала она Катаняну по поводу ситуации на Медном озере: — Ты мне лучше вот что скажи, в КГБ тебя, что не взяли? Была осень, уже весна. Должна же быть какая-то определенность?
— Не знаю. Я, Валентина Ивановна, не очень стремлюсь в эту организацию. Она со своим уставом, методами работы, закрытостью, ограничениями  на личную жизнь, и другими требованиями, наверно, не подходит мне. Это какой-то орден иезуитов. Это не моя стихия, я хочу быть вольной птицей; любое ярмо, самое мягкое, из хорошей кожи, со стразами, остаётся ярмом и трёт мне шею, поэтому я не люблю рубашек с жёсткими воротничками.
Маскаленко с удивлением посмотрела на Катаняна. Он сидел совершенно спокойный, уверенный в себе, ей показалось, что сейчас положит ногу на ногу, в нём  не было ни на йоту скованности, казалось он сидит не у неё в кабинете, а, по крайней мере, сидит с ней, как с хорошей знакомой, где-то в общедоступном месте и чувствует себя в разговоре с ней равным партнёром. Она подумала, что Череватенко никогда себе не позволил, не осмелился бы вот так, как ей показалось запросто, в подобной манере разговаривать с ней. И, тем не менее,  такая вольность в  поведении Катаняна, как ни странно, нравилась ей.
— Меня туда не вызывали, сам я инициативы не проявляю, мне нравится работа в управлении делами, сейчас вот занят лагерем комсомольского актива, но дело почти не движется, а тут ещё помощники из КГБ, казалось бы, такое соседство, повезло, имущество Ленинградской комсомольской организации будет в сохранности.
— Причём здесь КГБ, садоводство же не подразделение комитета. А плохие люди есть везде. По каждому случаю воровства, оттого что рядом с нашей стройкой  расположилось садоводство КГБ, звонить начальнику управления КГБ я не стану. Будем искать воров в другом месте. Хорошо, что напомнил об этой проблеме. Череватенко последнее время молчит, не вспоминает о стройке на Медном озере.
Её заинтересовало начало их разговора. Ей показалось, что в ответе Катаняна  чувствуется отсутствие симпатии к организации, которая могла бы круто изменить его судьбу.
— Позже позвоню Зайцеву, ты с ним работал раньше, расскажу ему про эту беду, я имею в виду воровство из домиков на озере, он тебе поможет. Я поддержу любое ваше предложение. Чувствую, с этими домиками толку не будет. Завтра, может быть, съездим на озеро Медное. Если Череватенко всё ещё не будет,тогда ты и Зайцев поедете со мной. Надо от этой болячки избавляться. Вот завтра и решим или строиться дальше или, — Маскаленко посмотрела в окно, помолчала, она, видимо, хотела сказать что-то другое, но передумала, сказала: — я  думаю, что Зайцев найдёт правильный выход из этой несколько лет не решаемой проблемы.
—  Андрей, — спросила она его, — а как ты попал в обком комсомола? Ты ведь из города Котовска под Одессой. Так ведь? Закончил там железнодорожный техникум, работал на железной дороге и вдруг оказался в Ленинграде. И уже не первый год работаешь в обкоме комсомола и, не плохо работаешь.
— Не вдруг, Валентина Ивановна. Я не карьерист, но, как и все нормальные думающие о своём будущем люди, хочу чего-то достичь в своей жизни. Да, наверно, можно было остаться в Одессе, найти какую-то работу, успокоиться и жить как другие. Может быть, это самонадеянность, переоценка своих способностей, но мне кажется, что во мне есть талант организатора, пускай небольшой, назовём его потенцией, но реализовать себя в Одессе я не мог. Этот город живёт по особым законам моим уделом в этом городе, как и большинства жителей города, могла стать только торговля, то, чем там занята большая часть населения. Эта страсть в менталитете города и чтобы не быть как все надо было уехать в другой город и попробовать себя в том, что получается у тебя лучше. И я это сделал. Прежде чем я попал в Ленинград, и кое-как закрепился в нём,  были мытарства по стране на колёсах; да я  работал на железной дороге, сначала по специальности: механиком морозильных установок; простите мне мой неловкий каламбур, но вы уже «далеки от народа», однако не настолько, чтобы не понять психологию, вырабатывающуюся у людей этой профессии, они возят в вагонах-рефрижераторах продукты и кормятся с них. В стране тотального дефицита продовольствия, иметь возможность обеспечить себя и своих близких продуктами питания не считается воровством, это скорее синекура, привилегия, доблесть. Устроится на такое место без взятки невозможно. Я у вас не в церкви, не на исповеди, об этой странице моего хождения в народ  можно было бы и промолчать, тем более в анкете об этом времени всего одна строчка. Я вам  это рассказываю для того, чтобы вы знали, если бы мои карьерные устремления сводились только к сытому желудку и безбедному существованию, то, как видите, такую жизнь я мог устроить себе давно. Однако от такой жизни мне было скучно, нет, не стыдно. Стыд это во многом условное понятие, связанное с воспитанием, окружающей средой, социумом, его моралью. Стыдно от морали ханжей, когда вам говорят одно, а делают другое. А когда, промыслом,  подобным тому, о котором я вам рассказал, вынуждено, занята большая часть населения страны, принимаешь это как неизбежность, с которой приходиться мириться. Ибо «один в поле не воин». И в результате лучшее, что ты можешь сделать, не мешать, отойти в сторону. Иначе зашибут, просто так, оттого что мешаешь, не оттого, что сопротивляешься, борешься с конкретным злом, а именно мешаешь людям заниматься их делом. В итоге я очень скоро бросил  тёплое местечко, не хотел вживаться в социальную роль, которая опасна уже своей предсказуемостью и кроме неприятностей мне ничего не сулила. У Киплинга замечательные стихи мне запомнились строчки: «Нас изжаждавшихся, звал горизонт, обещая сотни путей. Мы видели их, мы слышали их, пути на краю земли».  Я по натуре мечтатель и мне хотелось туда, поближе к горизонту. Там был Ленинград, и мне казалось, если я сменю колёса  моих железных коней на  паруса далёких кораблей, так будет лучше.
— Слушай, Андрей, прервала его Маскаленко, — у меня мало времени давай без лирики. Я Киплинга тоже люблю, но не сейчас. Мы как-нибудь с любителями поэзии где-нибудь соберемся и устроим вечер поэзии. Оказывается, ты любишь стихи. Видишь, я совсем не знаю тебя.
— Это дело поправимое. Мы можем познакомиться ближе, — ничуть не смущаясь, предложил Андрей Матвиенко. И посмотрел ей прямо в глаза своим особенным с загадочным прищуром глаз взглядом.
Странно, но его хамство не вызвало у неё вспышки гнева. Она засмеялась и спросила его:
— Интересно, как это ты себе представляешь?
Ей казалось нереальным то, что происходит у неё на глазах. Казалось, Катанян разыгрывает перед ней какой-то фантастический спектакль, играет  перед ней роль соблазнителя  и в этом спектакле у неё есть тоже роль, по которой она не должна отказываться от его предложения. «Чушь и только» — подумала она, и продолжала слушать, что он ей говорит.
— Посмотрите за окно. Сейчас весна греет солнце, всё распускается, скоро зацветут первые цветы. Вы бываете когда-нибудь за городом, на природе? Нет? Давайте завтра без Зайцева, поедем на озеро Медное,  я вам всё покажу, расскажу, и мы погуляем. На озере очень хорошо. Там красивое место. И когда Зайцев  предложит решение, что делать с лагерем комсомольского актива, вам не придётся соглашаться с ним, доверяя только его компетентности. Если вы согласитесь с его решением, это будет означать, что оно верное  и единственное, потому что вы тоже были на озере, и знаете проблему не понаслышке,  видели всё своими глазами.
Маскаленко смотрела на Катаняна и молчала. С нею давно такого не было. Буря смешанных чувств переполняла её. Наорать на него, выгнать? Но он не сказал ничего дурного,  его предложение наивно, но в нём нет бесцеремонности, она не чувствует себя оскорбленной,  он сохраняет дистанцию, не забывает о разнице в их положении. Ей наоборот, хочется согласиться с его предложением. Она чувствует, что так и будет, она поедет и только с ним. Она поняла, что перед ней это хищник, и он не отпустит её и самое удивительное в том, что ей хочется поиграть с ним. Он плохо знает её, её волю, которая может выдержать любые испытания, любой искус; ей не раз приходилось одерживать победу над собой, своими желаниями, укрощать их, если они угрожали  стабильности, комфортности её психологического состояния или карьере. Может быть, и впрямь поиграть с ним в кошки мышки? Игра ей нравится своей непредсказуемостью, но она уверена, что выиграет, обманет его и потешит своё женское самолюбие.
Без стука в кабинет вошёл Сережа Соболев, её референт, и сразу же, не спрашивая разрешения, развалился в кресле для гостей. Не обращая внимания на Катаняна, он спросил  Маскаленко: — Валентина Ивановна, вы готовы? Будем работать над текстом вашего выступления на съезде профсоюзов?
Чтобы  избавится от состояния некоторой растерянности, замешательства, которое на какое-то мгновение парализовало её способность принимать адекватные решения она, чтобы придти в себя, накинулась на Соболева: — А спрашивать разрешения войти, когда у меня кто-то есть, тебя не учили? Я уже не говорю о твоей беспардонной  наглости, развалился в кресле у меня в кабинете, как у себя дома.
— Так спрашивать некого. Катанян у вас, в приёмной никого.
— Выйди и посиди в приёмной вместо Катаняна, я его сейчас отпущу, — приказала она Соболеву. Он нехотя встал и вышел из её кабинета.
— Вот что Катанян, — Маскаленко еще не остыла возбуждения и поэтому говорила с ним резко, может быть, по отношению к нему, несколько не заслужено: — Единственно, что я принимаю из твоего предложения это поездку с тобой и Зайцевым на Медное озеро. С Зайцевым,- подчеркнула она. Я согласна гулять и наслаждаться весенним солнышком и заодно займёмся делом  посмотрим насколько там всё плохо и примем решение. И ещё. Ты в своём самомнении потерял чувство реальности и поэтому перепутал меня с какой-то хорошенькой машинисткой из нашего машбюро. Да, я тоже женщина и чувства увлеченности кем-то могут быть, как и у машинистки из машбюро и у меня. И почему, действительно, я не могла бы увлечься, скажем, тобой?
Как женщина я могу сказать тебе откровенно ты  привлекательный красивый молодой мужчина, только я, в отличие от машинистки из машбюро, вижу  то, чего не может видеть она, возможно у неё недостаточный жизненный опыт, возможно, она просто глупая увлекающаяся неосторожная девчонка. Природные данные, отпущенные тебе с  излишком, ты сделал инструментом своих побед над женским полом и без зазрения совести пользуешься  божьей щедростью, превратился в эдакого Казанову, перебираешь женщин ради интереса, но не только ради него. Ты достаточно умный и сообразительный человек и поэтому  твой интерес  к женщине простирается дальше голой физиологии, ты ищешь внимания женщин недоступных тебе сегодня, в силу твоего социального положения, женщин, достигших положения в обществе, которые, вступив с тобой в связь, могли бы помочь тебе в карьерном плане. Таким женщинам часто трудно найти и тем более иметь любовника, потому что любое их незапланированное, спонтанное увлечение, как правило, кончается плачевно, оно почти смертельно для них, они слишком многим рискуют. Я не ошибусь, если скажу, что я для тебя как раз одна из таких целей. Ты был бы счастлив, если бы я вдруг оказалась с тобою. Вдвойне драгоценна победа над женщиной выше тебя по социальному статусу, такой, например, как я; она тешит твоё самолюбие, и позволяет иметь в карьерном плане быстрые результаты, ибо всё остальные ипостаси это тяжелый упорный труд и удача. И ещё. Ты не Вронский, не какой-нибудь  принц крови, и овладеть  женщиной с именем тебя гонит азарт плебея, удовольствие здесь вторично, важна моральная победа. Только она принесёт тебе удовлетворение и даст передышку; на время ты успокоишься, но этот покой  у тебя непрочен, только до новой охоты.
Любовь вне брака даже с точки зрения церковных канонов всегда есть ересь плоти, а, как известно, ересь наказуема. Анна Каренина, самый известный  роман на эту тему. Так что экспромт с тобой мне не нужен.  Уж извини. И потом я почти не знаю тебя. Какие мы любовники. И работаем вместе. Мне не хватало только публичности  наших отношений. Видишь, Андрей, я честно прикинула наши шансы. Представила на секунду, что такое возможно. Нет, мой дорогой, это наверно, может случиться, действительно только на краю земли, где есть сотни  путей, которые, быть может, и ждут нас. Так об этом сказано у Киплинга? «Мы с тобой когда-нибудь поедем в самый синий, самый звёздный край, о котором видим сны и бредим или вспоминаем невзначай». Это уже Всеволод Рождественский. Мечтать можно и надо, однако я лично выбрала свой путь и с него  сворачивать не собираюсь ради твоих красивых глаз.
Маскаленко засмеялась, встала из-за стола: — Ладно, закругляемся, я довольна беседой с тобой. Теперь я знаю кто ты. А теперь  работать, Соболев заждался. На сегодня всё. Завтра встречаемся, будь на месте, шофёр тебе скажет, когда мы поедем.  Иди в приёмную.
— Вы, Валентина Ивановна, всё же не правы, — уходя из её кабинета, сказал Андрей: — и я вам это скоро докажу.
— Бог мой, он докажет. — Маскаленко вдруг вспыхнула. Видимо разговор с Катаняном разбудил в ней что-то глубоко интимное и это было так не вовремя и не к месту, и она рассердилась на себя за то, что она на минуту расслабилась, оказалась без привычных доспехов, защищающих её от  вторжения простых человеческих желаний и виноватым в этом оказался Андрей Катанян. И  милость к нему моментально улетучилась. Гневно она говорила ему:
-Что ты  собираешься доказывать? Кто ты? Что ты собой представляешь? Ты пигмей. Тебе двадцать семь лет, а ты ничего не достиг, у Череватенко мальчик на побегушках, и рассчитываешь, что я буду с тобой. Зачем? Чтобы слушать тебя и твой бред, который ты приберег в оправдание? Будешь рассказывать о своих чувствах, по шпаргалке, которую выучил наизусть, по шпаргалке, которая служит пропуском в постель. Я сказала тебе ты перепутал двери машбюро и мою. Иди в приёмную, Паратов, твою наглость я оценила и поэтому не выгнала, искать «пути на краю земли». Это я тебе говорю в утешение.
Утром Маскаленко вызвали в обком партии на внеочередное заседание Бюро Обкома КПСС, по поводу закрытого письма ЦК КПСС. Череватенко по-прежнему не было. Она вызвала Зайцева и отправила на озеро Медное, сказала, чтобы захватил Катаняна. «Он тебе всё расскажет, посмотрите вместе, как можно поставить точку в этом бесконечно затянувшемся деле. Я больше не хочу ничего слышать об этих домиках. Возьми этот вопрос себе и реши его».
Зайцев позвонил Катаняну и они съездили на озеро Медное. Он был поражен состоянием домиков. В половине из них  не было рам, внутренняя облицовка ободрана, вместо неё торчал утепляющий материал. Электропроводки, и обогревающих домики радиаторов не было. Зайцев стал  кричать на Катаняна, обвинять его в том, что он не обеспечил надлежащую охрану, и теперь он и Череватенко ответят своими партбилетами за тот вандализм и разруху, которая царила  на территории будущего лагеря. «И ещё передай ему, чтобы сушил сухари», — сказал Зайцев Катаняну.
«А с кем ты тогда будешь играть в карты»?  — смеясь, спросил его Катанян. Ему понятна была истерика секретаря обкома комсомола, на которого Маскаленко повесила всю ответственность по ликвидации последствий от воровства лихих людей и безответственности тех, кого уже нет в обкоме комсомола, работают в другом месте, ушли со значительным номенклатурным повышением на партийно-хозяйственную работу; обязала его по существу заниматься  заваленным другими делом, и реанимировать то, что  оживить было уже невозможно. Единственный выход мог быть только в том, чтобы как можно быстрее избавиться от этих домиков, похерить запрет на их продажу, надо было пойти на это, найти кого-то кто по «дружбе», согласился бы приобрести этот, мягко выражаясь, некондиционный товар. Карательных санкций ЦК ВЛКСМ было не избежать, как не крутись, но продажа домиков меньшее зло, чем невыполнение постановления ЦК ВЛКСМ. Зайцев позвонил начальнику ЛенГЭСС, он неплохо знал его, эта организация занималась строительством дамбы, и предложил купить домики для строителей. Тот дал команду оплатить домики и  перевезти  их на территорию строительства дамбы. Так благополучно завершилась не один год длящаяся эпопея с неликвидами, которые обкому комсомола навязали в ЦК ВЛКСМ. Маскаленко каким-то образом, наверно, через Калякина уладила претензии отдела строительства ЦК ВЛКСМ по поводу несостоявшейся новостройки.
Скоро должен был состояться  XVII съезд профсоюзов, к которому, казалось бы, комсомол не имел никакого отношения, но на съезде должна была выступать Маскаленко, и мы стали готовить её в дорогу. Перед съездом Маскаленко хотела посетить в Москве несколько детских домов, пообщаться детьми сиротами; кроме того, она хотела встретиться со своими московскими знакомыми; провести встречу с некоторыми секретарями обкомов и крайкомов комсомола которые будут на съезде, которых она хорошо знала и поддерживала с ними тёплые отношения. Она попросила Череватенко  обеспечить запланированные мероприятия всем необходимым и командировать кого-нибудь из своих работников для доставки её солидного  багажа в Москву.
Череватенко расстарался и два купе в «Стреле» мы забили коробкам с детскими игрушками и алкоголем. Доставить этот груз по назначению в целости и сохранности Череватенко поручил мне и Олегу Андрееву из Василеостровского райкома комсомола. Мне одному было бы тяжело возиться с тем, что мы везли на съезд для Маскаленко, взять кого-то из моих подчиненных, того же Катаняна, он не разрешил, справедливо полагая, что мы можем потревожить багаж Матвиенко и  устроить пьянку; он знал, что ещё один прокол она бы ему точно не простила. Череватенко считал Олега Андреева выдержанным непьющим человеком, поэтому послал со мной. Перед поездкой он его   соответствующим образом проинструктировал, в основном, стращал того последствиями невыполнения этого ответственного задания. Олег должен был помогать мне во всём и пресекать мои попытки нарушить его табу, запрещающее мне пить в поезде.
Делегаты съезда жили в гостинице «Россия». У Маскаленко был скромный, однако, достаточно большой и удобный одноместный номер. Коробки с содержимым были аккуратно упакованы в специальную подарочную бумагу, перевязаны симпатичными цветными лентами, так хотел Череватенко. Наша задача была всё это богатство доставить в номер Маскаленко; для этого надо было попасть в гостиницу, пройдя через кордон работников КГБ. Мы надеялись, что они не будут обыскивать нас и наш багаж. Выполнив ответственное задание, оставив багаж делегата съезда профсоюзов в номере, мы были свободны, других дел у нас в Москве не было. Олега я хорошо знал, мы не однажды надирались с ним, и я знал, что проблем с выпивкой не будет. Всю ночь мы пили из запасов делегата съезда профсоюзов Валентины Ивановны Маскаленко за её здоровье, резонно посчитав, что Череватенко перестарался и Маскаленко ущерба, который мы нанесли её багажу, не заметит. Спать с Олегом мы легли только под утро. На каком-то перегоне поезд резко затормозил и я свалился с нижней полки, на которой спал, на пол, ударился об угол  одной из коробок носом и несильно рассёк себе переносицу; пошла кровь. Я разбудил Олега и показал ему нос и кровоточащую рану на переносице. Сказал, что в таком виде меня в гостиницу не пустят. «Будешь таскать коробки один» — испугал я Олега. Он налил в стакан водки,  намочил в ней платок протёр мою рану, остатки водки в стакане я выпил в качестве анестезирующего и психотропного средства.  Когда мы подъезжали к Москве, я привёл себя в порядок, у проводницы попросил пудры и припудрил нос. Когда я увидел себя в зеркале, мне стало не по себе.
Командировка  в Москву была только у меня, у Олега её не было, но я подумал, что с такой рожей никакая командировка не поможет и в гостиницу, где будут жить делегаты съезда профсоюза меня не пустят. Ещё предстояла встреча с Матвиенко на вокзале. Она обещала машину, которая будет её встречать, отдать мне, чтобы её «скромный» багаж, которым снабдил меня Череватенко, я доставил в гостиницу. А сама она поедет на машине Калякина. Валентина Ивановна, не подозревала, что Череватенко будет действовать по пословице: «Заставь дурака молиться он и  лоб расшибёт».  Она не видела багажа и думала, что всё уместится  в багажнике машины.

Поезд катил уже по Москве, оставалось минут пятнадцать до его прибытия под своды Ленинградского вокзала, когда в дверь нашего купе постучали. Мы с Олегом переглянулись, гостей мы не ожидали, чай проводник нам принёс, билеты отдал, все формальности были соблюдены, мы добавили для бодрости в чай коньячку, сидели и  кайфовали, как вдруг этот встревоживший нас стук. «Кто там»? — спросил я, не открывая дверь; мы везли драгоценный груз и должны были любой ценой доставить его по назначению. Пускай наш груз не был дипломатической почтой, как у Теодора Нетте, дипломата и коммуниста, в стихотворении Маяковского, однако это был багаж делегата съезда профсоюзов, и мы с Олегом отвечали за него головой перед Череватенко, и поэтому не могли открывать дверь на любой стук. Нужна была определенность. Мы должны были знать кто там за дверями враг или друг.
Вчера дверь у нас была открыта и многие пассажиры,  проходящие мимо нашего купе, видели, что мы пьём, и бутылки достаём  из красивой коробки, обёрнутой подарочной бумагой с бантиком, стоящей у наших ног. Может быть, кто-то пришёл попросить похмелить его. Беда в этом поезде частая. Ночью здесь пили многие, и утром у них болела голова, в буфете была очередь, а в Москву приезжать с больной головой не хотелось и они пришли к нам. За дверью на мой  первый вопрос не ответили, и я повторил его снова: «Кто там»? – спросил я ещё раз. Голосом Катаняна, аранжируя свою просьбу матом, меня довольно невежливо попросили открыть дверь в купе. Я обалдел от такой наглости и открыл дверь, впустил незваного гостя; им действительно оказался Катанян.  Он посмотрел на меня, на Олега Андреева, на наши запасы, которые сам помогал нам собирать и усмехнулся:- Нехорошо, очень нехорошо вы себя ведёте. Череватенко был бы вами чрезвычайно недоволен. Вы вскрыли багаж делегата съезда профсоюзов, который он с такой любовью собирал. Это вам так с рук не сойдёт — засмеялся он.
— Андрей, — я протянул к нему руки, — тебя послал к нам сам Господь бог, ты ангел спаситель, но прежде чем послать тебя к нам, бог покарал меня. Не зря Иисус Христос говорил: «На чужой каравай рот не разевай.
Катанян засмеялся: — Я не очень послушный сын церкви. Нагорную проповедь слушал в пол-уха, но такой заповеди Христа не припомню.
— Я тоже не открывал  библии, где-то слышал эти мудрые слова, и всегда думал, по своей религиозной неграмотности, что так мог сказать только Иисус Христос.
Катанян посмотрел на моё мурло и спросил: — А где же ты умудрился себе нос разбить? – спросил он меня.
— Здесь, в купе, где ещё? Видишь чуть припудренная свежая рана. Олег дезинфицировал её водкой. Моё здоровье в безопасности. Но нет гарантии, что Маскаленко, увидев меня с таким носом, захочет, чтобы у неё были такие помощники. Тогда моя квартира, когда вопрос, наконец, сдвинулся с мёртвой точки, горит синим пламенем. Я должен доставить багаж Маскаленко в гостиницу «Россия», но кто меня пустит туда с таким фейсом? Андрей, только ты можешь спасти меня.  Помоги мне справиться с этим опасным для меня грузом,  отвези его по месту назначения. Ты сейчас на вокзале встретишься с Маскаленко, скажи ей, что я приболел, и ты заменяешь меня.
Андрей понюхал коньяк в бутылке, плеснул из него  немного себе в стакан, выпил, закусил бутербродом с красной рыбкой и только тогда решил успокоить меня, сказал, что всё сделает, с Олегом отвезёт багаж по назначению.
-А как ты оказался в поезде? – спросил я его: — Где ты был, почему не пришёл к нам? Что за самодеятельность и кто тебя послал в командировку? – спросил я Катаняна как его непосредственный начальник.
— Очень много вопросов и не на один у меня, Эдичка, к сожалению, нет ответа, — коротко информировал он меня, как мой подчиненный.
Я проглотил обиду на неуправляемого, пустившегося в самостоятельное плавание подчиненного, и пытать его больше не стал. Я понял, что утолить своё любопытство мне не удастся. Катанян не хотел рассказывать о том, где провёл ночь в поезде.
Маскаленко, тоже ехала в  нашем поезде,  в вагоне «СВ», в отдельном купе, под номером 19. Отдельные купе с такими же номерами  в «Стреле» были во всех вагонах. Этими местами командовал лично начальник станции. В свободную продажу, в кассы вокзала, они никогда не поступали. Конечно, Маскаленко не был положен такой дорожный уют, но Череватенко наладил дружеские отношения с начальником станции, и у неё тоже появилась возможность ездить в Москву в одноместное купе. Она быстро привыкла к такому дорожному сервису и уже требовала  одноместное купе, как  законную привилегию. Такая привилегия позволяла ей брать с собой своего парикмахера, та обычно ехала в  обычном купейном вагоне, но утром, перед Москвой приходила к Маскаленко в купе, чтобы сделать ей причёску. Это было удобно. Маскаленко не тратила время на то, чтобы привести себя в порядок и могла сразу же заняться делами.
Я был очень далёк от мысли, что появление Катаняна в «Стреле» может быть как-то связано с Маскаленко. Мне показалось, что в нашем поезде он оказался случайно, наверно, провожал подружку, с которой он познакомился  на вокзале, куда пришёл проводить нас. Она оказалась из Москвы, увлекла его, и он бросил все дела; друг, начальник станции, Петя Варежкин, помог с одноместным купе и он провёл эту ночь со своей новой знакомой в том же поезде, в котором мы ехали в Москву,  а теперь объявился  у нас.
Прозрел я много времени спустя, и то опять с помощью Катаняна, когда и он и я в обкоме комсомола уже давно не работали. Мы сидели с  ним  у меня в гостинице, в которой я тогда работал; мы давно не виделись, радовались нечаянной встрече и потихоньку надирались в баре, он почему-то назывался Охотничьим; единственным атрибутом, который мог свидетельствовать о том, что здесь собираются охотники, были рога какого-то о козла; кто-то пьяный подарил их бармену, и тот  повесил рога на стену на  видном месте.
— Всё было просто, —  рассказывал мне Андрей: — На какое-то время Маскаленко превратилась для меня в какой-то фетиш, которому я готов был поклоняться, и просить снисхождения, милости, я боготворил её и готов был  сделаться её рабом, чтобы находиться с ней рядом. Она была моей богиней, прекрасной и недоступной и вся моя жизнь превратилась в одно стремление покорить её, обладать ею. Мне казалось, что только я смогу дать ей то, что недоступно другим, пожелавшим её поклонникам. Она не должна отвергать меня, предполагая, что я один из тех, кому нужно её положение и кого привлекают возможности, которыми она располагает. Мне надо было доказать ей, что мне от неё ничего не надо кроме самой, этой истой, спелой, красивой молодой женщины.  Застать её где-то одну было почти невозможно; ты же помнишь, охрана ей не полагалась, но рядом с ней всегда были люди. Я был у неё в кабинете, когда дежурил в её приёмной, пытался  расположить её к себе, напомнить ей, что она молодая женщина и любить ещё кого-то не грех, она отчитала меня, надежду на возможность между нами неформальных отношений назвала самонадеянностью, высмеяла меня и выгнала из кабинета.
Почему Маскаленко так сильно привлекала меня как женщина, я определенно не могу ничего сказать, также как о мотивах, по которым я встречаюсь с другими женщинами, перебираю их как  крупу, но это другое, это поиск без адреса и без какой-либо перспективы. Просто я иначе не могу, здесь одна голая физиология, потребность плоти, желание иметь не одну, а разных женщин и как можно чаще; я веду себя так возможно из-за своей гиперсексуальности; я не могу  существовать без женщины, если её нет рядом, меня одолевает сексуальная озабоченность, это что-то вроде головной боли, она мучает, изводит, я вынужден всё бросать и срочно заниматься ликвидацией этой проблемы. Это, может быть, шлюха, любая женщина, которую я прижимаю в каком-нибудь тёмном углу и чувствую, как её  трусики в моих руках становятся мокрыми. Но как любой человек я подвержен и сильным увлечениям, которые не похожи на мимолётную случку в подъезде. Такие увлечения захватывают меня надолго, я становлюсь охотником, и мои действия напоминают охоту на дичь, какую-нибудь неуловимую лань. Я не знаю что такое любовь. Любовь, по-моему – это соединение фантазии мозга и деятельности семенных желез. Мои увлечения — особая разновидность моей половой жизни, приятная разновидность. Желание раздеть женщину и овладеть ею, здесь уступает достаточно длительному процессу обольщения моей пассии. Прежде чем я раздену женщину, я буду ухаживать за ней, и это доставляет мне массу приятных хлопот, но, в конце концов, всё кончается также как и с другими, единственное отличие трёхчастная форма сексуальных отношений, почти как в музыке: прелюдия, аморозо и скрябинский экстаз в финале. Это, конечно, намного интересней, чем в подъезде со шлюшкой. Ты согласен со мной? – спросил меня Андрей и засмеялся. Он помолчал, выпил глоток коньяка и вернулся к основной теме нашего разговора: — Почему, я так стремился к Маскаленко? Потому что она необычная, яркая, редкая, умная женщина и моё увлечение ею, ухаживание, обольщение и, наконец, если бы  это удалось овладение, превратилось бы в спортивное состязание, где от обоих партнёров потребовалась полная отдача душевных и физических сил. У меня в жизни среди моих женщин никогда не было достойного «противника» и, скорее всего, желание иметь его влекло меня к ней. Я ещё раз утверждаю, что её общественный статус для меня ничего не значил.  Победа  в таком поединке, это то же самое, как если бы Дон Жуан достиг своей заветной цифры и тогда бы мог считать себя  повелителем женщин. Вот на какую вершину я стремился.
Так я оказался в поезде, в котором Маскаленко и вы ехали на съезд профсоюзов. Это было единственное, причём идеальное место, где можно было попытаться разыграть нашу партию, и нам никто бы не помешал. Петя Варежкин, с которым я был уже накоротке, сделал мне купе по соседству с купе Маскаленко. Проводнице бригадир поезда сказал, чтобы ко мне никого не подселяли. Когда-то я  работал  проводником поезда, просто никому этого не рассказывал, тонкости этой работы знаю, поэтому с девчонкой проводницей я быстро договорился. Поезд летел в сторону Москвы уже минут сорок, я надел форменную фуражку, взял в руки поднос со стаканом чая и понёс его Маскаленко. Я знал она одна, и спать ещё не легла, потому что просила у проводника чаю. Постучал в дверь её купе, сообщил, что несу чай, она  позволила мне войти к ней в купе. На проводника она не обращала внимания, была занята работой и поэтому головы от  стола не подняла.
— Валентина Ивановна, — спросил я её, — куда можно поставить ваш чай. Она показала свободное место на столике, не занятое бумагами. Какое-то мгновение она не двигалась, сидела в прежней позе, застыла в ней, казалось, она что-то мучительно вспоминает. Потом подняла голову и спокойно спросила, как будто ожидала меня:- Катанян это ты?
— Я, Валентина Ивановна.
Реакции Маскаленко по поводу моего появления в её купе была непредсказуемой. Самая вероятная, конечно, ярость, гнев, от моей выходки, эмоциональный взрыв, за которым последует  предложение немедленно убраться из её купе; испуг, растерянность от моего визита к ней были маловероятны. Она была не тот человек. Звать кого-то на помощь она тоже не стала бы. Она не могла и подумать о том, что я представляю для неё какую-то опасность.
— Слушай, у тебя не плохо получается. И фуражка тебе идёт. Спасибо за чай, надеюсь, заварил для меня покрепче. Чай, индийский?
— Валентина Ивановна, простите, но чаем не занимался, взял с общего подноса у проводницы в купе. Поэтому, какой чай не знаю.
— И все-таки, какой наглец, — без негодования, скорее с удивлением  отреагировала Маскаленко на моё появление в ее купе.
— Со своими талантами ты, Катанян, далеко пойдёшь, — продолжала она. К своей цели, ты, идёшь уверенно, никакие препятствия тебя не пугают, изобретателен, ничего не скажешь. Конечно, где меня ещё можно застать одну? Охраны у меня нет, из-за тебя шум поднимать не стану, и звать милиционера не буду. Всё рассчитал. Ты посмотри, со всех сторон прикрыт. Хорошо. Внешние препятствия ты преодолел, оказался со мной один на один и что дальше? Ты знаешь, я в поезде амурными делами никогда не занималась. Тем более не представляю себе как можно женщину заставить заниматься сексом с незнакомым ей человеком, только потому, что этого  хочется ему. Я понимаю, в поезд для свидания со мной тебя привлекла не экзотика этого места, просто это единственное место, где ты сможешь оказаться со мной наедине и поэтому можешь на что-то рассчитывать. Я люблю отважных людей и не могу отказать тебе в смелости твоего  предприятия. Я не дура и понимаю, что такие рискованные трюки не выкидывают ради женщины, от которой хотят не любви, нет, хотят переспать с ней и уже  считать себя, её бойфрендом,  чтобы эксплуатировать её положение в своих интересах. То, что ты, несмотря на  наше с тобой неравенство в общественном положении смотришь на меня как на обычную женщину, которая тебя влечет, и ты делаешь всё для того, чтобы она стала твоей, мне нравится. Где-то ты прав я постоянно занята делами и иногда забываю, что я женщина и моё время любить бежит и как у всех остальных его в жизни не так много; ты  лишний раз напомнил мне об этом.
Катанян стоял возле столика с чаем, оперся спиной на стену, сесть было не на что, плюшевый диван, на котором сидела Маскаленко был единственный, присесть на него она не приглашала. Он смотрел на Маскаленко, слушал её и понимал только одно, игра началась, она включилась в игру. То, что его не выгнали сразу, уже хорошо. Он кайфовал от присутствия рядом с нею и хотел невозможного, чтобы они хотя бы до Москвы были вместе.
— Конечно, — сказал он, — вам всегда будет некогда оглянуться вокруг, и вы свою женскую невостребованность, семья не в счёт, огромный потенциал любви будете тратить вот так, как сейчас, в детских домах раздавать детям игрушки, гладить их по головке, таким микроскопическим образом освобождаясь от накопившейся  неутолённой любви.
— Андрей, — сказала Маскаленко, — и он почувствовал  в её голосе, какую-то нерешительность.
—  Давай не будем спешить делать выводы.
— Присядь, — показала она ему рукой на свой диван: — Стоишь, как неприкаянный, а я не замечаю, ошарашенная, по-другому не скажешь, о твоём явлении; сесть не предлагаю, может быть, оттого что ты не гость, а самозванец, ведь хотела выгнать тебя — Маскаленко, впервые за всё время пока Андрей был у неё в купе, улыбнулась: — Вот, хотела доделать кое какую мелкую работу, на неё всегда времени не хватает, и лечь спать, ведь уже ночь, уже устала, а тут ты. Конечно, какой тут сон, улетучился, теперь не заснуть и не хочется оставаться одной и поэтому не хочется, чтобы ты уходил. И здесь нет никакого подтекста, не ищи его, его просто нет. Если я чего-то хочу я называю вещи своими именами. Мне просто захотелось поговорить с тобой, сделать своим собеседником, неважно, что у нас с тобой  для этого ночного разговора почти нет тем, может быть, кроме одной. Мы с тобой такие разные люди. Хорошо давай поговорим о любви. Правда, это  многогранное понятие, так много значащее в жизни каждого человека, ты практически свёл к одной его стороне, плотской, физиологической и поэтому вся твоя любовь это один голый секс, меняются  лишь  партнёрши и их имена. Вот ты говоришь, что я теряю время в детских домах и там оставляю часть своей неизрасходованной, сексуальной энергии. Большей чуши ты не мог придумать? Как у тебя язык-то поворачивается такое говорить.
— Не надо передёргивать, — Валентина Ивановна, — остановил её праведный гнев Катанян: — Есть масса людей обиженных Богом лишенных счастья материнства, у вас, Слава Богу, с этим всё в порядке. У них же порыв сердца направленный на то, чтобы помочь бедным детям, крик отчаяния, компенсация собственной неполноценности. Богом так придумано, не нами. Какой уж тут секс, здесь катарсис изуродованной судьбы. И вам, если вы бываете в таких местах с чистым сердцем,  зачтётся у Бога, но осмеливаюсь и продолжаю утверждать, что в основе вашего, несомненно, бескорыстного желания и таких же, как вы одиноких женщин, — Маскаленко с недоумением посмотрела на Катаняна, — лежит совсем другое  обычное чувство сексуальной неудовлетворенности, как следствие образа жизни, ограничений на секс из-за всяких искусственных препонов, являющихся следствием, может быть общественного положения человека, его пола и других причин. Я могу утверждать, что при всей своей занятости на работе, при всём том, что даёт вам дом, ваша семья муж и ребенок, когда кажется, что больше ничего не нужно, а если что и надо так это прибавить к суткам ещё несколько часов, чтобы высыпаться, вам всё равно чего-то не хватает; признайтесь, иногда вас прихватывает тоска, и причину её вы знаете и  прячете это желание подальше, стараетесь забыть о нём, переводите его в подсознание;  так страус прячет голову от опасности под крыло. Но вы же знаете, это не выход, не освобождение от проблемы.
— Освобождение от проблемы это ты? – засмеялась Маскаленко.
— А почему бы и нет – ответил ей Катанян.
Говорили они с Маскаленко долго, она не гнала его, а сам он от неё не уходил. То ли ночь или, быть может, ирреальность обстановки с несущимся в ночи поездом, а скорее всего что-то другое, то о чём он только что говорил, но она вдруг увидела Катаняна с другой стороны, Андрей почувствовал перемену в её настроении, она всё больше и больше проникалась к нему симпатией. Андрей  не пытался перевести их беседу в русло опасных разговоров вокруг их  дальнейших отношений, он боялся вспугнуть её. Он понимал, что если  хочет закрепить хрупкие плоды достигнутого, желания Маскаленко общаться с ним и дальше, он это чувствовал, то не надо спешить. Ему было с Маскаленко так хорошо, как, наверно, бывает зверю, когда его гладят, ему это нравится, и он на время забывает, о своём зверином аппетите.
У этого романтического путешествия продолжения не было. И не оттого, что у кого-то из двух людей, у которых возникла симпатия друг к другу, утром следующего дня, как какой-то лёгкий дым, не рассеялось очарование прошедшей ночи, и вместе с ним желание продолжить трудный путь сближения, прежде чем они смогли бы  оказаться в объятиях друг друга. Не было его по другой причине. Катанян не мог изменить самому себе, он мог оставаться только самим собой, он так был устроен. «Человек-зверь» не мог не подчиняться своим инстинктам и, прежде всего, самому главному из них — принципу удовольствия. Время шло, а между ними по-прежнему ничего не происходило. Встречаться в поезде, или в другом  потайном месте и какое-то время таким образом поддерживать отношения Маскаленко наотрез отказалась. Других возможностей для сближения и тем более перевода отношений в интимные  не существовало. Это был у Катаняна первый случай, когда он как охотник должен был признать, что цель неуловима и, наверно, следует отказаться от её преследования. Он по-прежнему желал её, но это был журавль в небе, которого он понял ему никогда не достать. Он видел её, он встречался с ней, но это были всё те же те мимолётные рабочие встречи. Иногда они ехали в лифте вдвоём. Он спрашивал её, уже перейдя, без её разрешения, на ты, так близка она стала ему, когда он думал о ней: — Валентина, когда мы сможем увидеться?
— Андрей, я не знаю, всё очень сложно. Так много препятствий, ты должен это понимать. Мне не хотелось бы, чтобы ты думал, что я забыла ту нашу поездку в поезде. Тогда я приобрела тебя, и терять не хочу. Я согласна идти с тобой до конца. Подожди ещё немного. Я что-нибудь придумаю, надеюсь, у меня это получится, если ты что-нибудь не выкинешь, устав ждать. Прошу тебя, давай без экспромтов. Ты мне  можешь это обещать?
— Нет, — говорил он и намеревался пересечь пространство лифта, чтобы оказаться с ней рядом, обнять её. И не успевал. Раздавался колокольчик звонка и лифт распахивал двери; она казалась ему очаровательной бабочкой, выпорхнувшей из его рук. Он не поймал её и на сей раз. Он говорил себе, — «в другой раз я тебя не упущу». Однако другого раза больше не было. События вскоре последовавшие, сделавшие их любые встречи невозможными, раз и навсегда унесли его от любимой прекрасной бабочки.
Я спросил Андрея: — А как ты думаешь, что было бы дальше, если бы  не этот форс-мажор на Московском вокзале, ваш роман всё-таки состоялся бы? Я знаю, ты слово любовь не любишь, не признаёшь, однако в данном случае, это слово больше подходит к тем отношениям, которые складывались между вами, чувства, которые вы испытывали друг к другу, были настолько искренними и чистыми они должны были перерасти в любовь. Даже в самый критический для тебя момент, когда все бросили тебя, не верили твоим оправданиям,  Маскаленко, быть может, осталась одна, продолжая верить тебе, твоим словам; и в судьбоносный  для тебя момент, когда её слово могло решить многое, не отказалась от тебя помогла тебе уже тем, что в отличие от других не закапывала тебя, а сделала всё что могла, чтобы смягчить твою участь.
-Что могло быть дальше? вопрос без ответа, — сказал мне Катанян.  Ответа на этот вопрос я не знаю, потому что дальше просто ничего не было. А фантазировать, строить предположения, мечтать об утерянной по моей вине возможности быть с прекрасной женщиной, которая сама себе не знает цену, пустое занятие.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *