ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

КВАРТИРА (повесть)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. 

(Глава первая)

0_dcb21_1b444267_MУмереть я собираюсь в этой квартире, в которой сейчас живу. Разве что, не дай Бог, случиться какой-нибудь форс-мажор? Тогда где это произойдёт, я могу и не узнать. Отдать Богу душу, вытянуться, уставиться невидящими глазами в потолок, застыть навсегда, конечно, комфортнее всё же дома, превратиться в нечто, что уже не имеет к этому миру никакого отношения, что надо поскорее убрать, спрятать в землю, сжечь, вернуть природе. «Мои глаза подвижные, как пламя, остужены чужими пятаками», хотел эффектно, позаимствовав у М. Цветаевой строчку её стихотворения, проскочить дальше, не задерживаясь на мелочах, и как раз на них и споткнулся. Без ремарки не обойтись. Не случится этого. Нет больше тех, больших, медных, советских, прикрывающих глаза, пятаков. Жалкие, от новой поганой власти, что валяются под ногами, ими глаза не прикроешь. Знал бы, что доживу до такого дефицита припас что ли. И глаза, когда умру, прикрыть будет некому. Так как буду один. И кто-то равнодушный, приставленный к этому делу, приберет мои останки, и они превратятся в обычный земной прах.

Говорят, человек за свою жизнь должен построить дом, родить и вырастить ребёнка и посадить дерево. Тогда, считает наш мудрый народ, человек состоялся и жизнь прожил не зря. Квартира — это единственное, что у меня получилось в жизни. Словосочетание «построил дом» я лично рассматриваю как метафору. Неважно как человек приобрёл жильё, важно, что он его имеет. Хотя бы однокомнатную городскую квартиру. Правда, вот Дмитрий Нагиев, ведущий телепередачи «Окна», и он прав, считает унизительным для человека иметь однокомнатную квартиру и жить в ней с семьей. В командировке, на отдыхе, жить в гостинице с подругой или одному в одноместном номере несколько дней, ну неделю, другую, вполне сносно. С детьми уже неудобно. А жить постоянно? Говорить и желать можно что угодно. В стране, занимающей до недавнего времени одну шестую часть земной суши, с бескрайними лесами и неисчерпаемыми природными богатствами почему-то считалось так жить не унижением, а мечтой. Какая-то часть населения страны ещё совсем недавно была обеспечена хотя бы по-этому минимальному стандарту страны развитого социализма. Партийно-советская номенклатура, привилегированное меньшинство, имеющее отношение к власти, жила, как и советует Нагиев. А вся остальная страна постигала азы коммунизма в коммунальных квартирах. Его приметы были особенно заметны в местах общего пользования: туалете, у рукомойника с холодной водой и, конечно, на кухне. Здесь утюгом, разогревавшимся на плите сутками, «якорили» место, чем доводили до белого каления соседей. Утюг заменялся кастрюлей только на время завтрака, обеда и ужина. Огонь газовой горелки под утюгом был всегда факелом незатухающих коммунальных войн.

Новая власть вопрос с очередью на жильё, ликвидировала быстро. «Помогла» народу, действуя по известной пословице: «Спасение утопающих дело рук самих утопающих», организовала «рынок жилья», и умыла руки. Новое, как оно себя называло, социально-ориентированное государство с первых своих шагов старательно доказывало обратное. Оно в спешном порядке снимало с себя обязательства прежнего тоже «народного» государства по социальному блоку вопросов. Так стали говорить на тарабарском языке высокопоставленные чиновники новой власти.

Итак, теперь если хочешь жить, как предлагает Нагиев, плати деньги и выбирай жильё по вкусу: с биде, с джакузи, с видом на Маркизову лужу. Нет денег, остаёшься в коммуналке при коммунизме или бомжем. В лучшем случае при своём, том, что имел и получил когда-то бесплатно от старой власти. Бомж — неологизм, обозначающий некую почти узаконенную прослойку отверженных людей, и своим вхождением в литературный язык, (раньше это было специфическое слово из милицейского протокола) и частым употреблением обязан новой власти. Старая власть, какой бы она не была, людей на улицу не выбрасывала.

До тридцати четырех лет я относился к той части людей, которым в жизни не повезло, не смог уложится в сроки, отведенные Создателем для обретения себя в этом мире, и как любой грешник был наказан, жил в коммунальной квартире. Правда, их несколько раз менял. И то не по своей воле. Случайно или это была тенденция, однако в каждой новой коммунальной квартире, куда я попадал, комнаты становились лучше, и её население становилось меньше. Всё-таки призрак коммунизма, говоря словам Маркса, бродил по стране. Хрущёв пугал предполагаемой датой его пришествия соратников и радовал народ, говорил, что коммунизм стоит на пороге, и в 1980 году мы все окажемся в нём. В последней моей коммуналке, где мне пришлось жить, была даже ванная. Это уже считалось роскошью и редким удобством. В той стране, её больше нет, отдельная квартира в городе часто для человека становилась апофеозом его жизненных устремлений. Деньги имели второстепенное значение, разве что помогали встать в очередь на жильё или ускорить получение квартиры.

Итак, моя жизнь состоялась только на треть. Для меня это было уже здорово. Я, в принципе, даже на это не мог рассчитывать. Есть такая пословица: «Не было счастья, да несчастье помогло». Эта пословица могла появиться только в России. Михаил Задорнов говоря, что фольклорное творчество русских людей иногда поражает своей парадоксальностью, конечно прав.

У меня был очередной внутренний кризис. Конфликт между моим Эго и действительностью, в которой я обитал. Я никак не мог примирить их. И тепло, выделяющееся при любой экзотермической реакции, охлаждал с помощью подручных средств, гасил душевные муки, чем придётся, не очень придираясь к качеству той гадости, которую пил. Лишь бы побольше, и недорого.

Я в это время работал в Художественном фонде и обеспечивал членов Союза художников всем необходимым для творчества, а заслуженных художников, которым было разрешено писать лики вождей для площадей и улиц города (была даже специальная, огромная как цех какого-нибудь авиастроительного завода, мастерская Ласточкина), должен был снабжать ещё импортными красками и кистями. Это была головная боль. Белка, колонок, барсук, как заклинания произносил я названия зверушек, которых разводили где-то в Голландии и когда они подрастали, в определенное время года их стригли и из стриженого ворса делали прекрасные кисти, они долго служили советским портретистам, достойным наследникам великих фламандцев; такое сомнительное право на соседство с ними наши художники заслужили, малюя лики советских вождей; рисовать кистями из ворса заморских зверушек было сплошным удовольствием, ворсинки не выпадали из держателя и не оставались на державных полных властности рисованных лицах. Кисти покупались за рубежом, на валюту и тоненьким ручейком, микроскопическими поставками поступали в страну. Распределял кисти Художественный фонд СССР, самая высокая тогда инстанция у художников. Конечно, всем не хватало. Импорта было так мало, а членов Союза художников так много. Потому что стать членом Союза художников было не так сложно.

Маститость художник нарабатывал количеством испачканных холстов о счастливой советской действительности. Рисовал доярок с титьками, как вымя у коров рекордисток; счастливых, накачанных как Шварценегер, трактористов; тучные отары овец и танцующих мирных джигитов с кинжалом в зубах, не удержавших радости вот показывающих всему миру как хорошо живётся в дружной семье народов страны, в которой они живут. А что кинжал в зубах, так это для острастки. Плохих людей кругом много. Овец, нефть воруют — народное богатство. Потом художник, изобразивший на своих полотнах виртуальную действительность, устраивал персональную выставку, на которую, как на похороны, приходили только родственники и знакомые, с которыми пил водку и был связан какими-то житейскими узами. Выставка считалась своеобразным Рубиконом, перейдя который можно было и в «дамки». Ты становился в ряд «посвященных» в братство художников и естественно становился членом Союза художников со всеми вытекающими от такой синекуры благами.

 Вчера со мной водку пил и воблой закусывал, писал свои бессмертные творения белкой и ничего был всем доволен, а сегодня ему, подавай колонок. Среди творческой богемы много говна и чаще всего говнюки художники. Голь перекатная, пьянчуги, а гонора. Работая в Художественном фонде, я мало общался с ними. А когда приходилось сталкиваться, то удивлялся их ничтожности и думал, как такие люди могут создавать прекрасное. Даже внешне в них не было ничего привлекательного, разве что наверно кастовое: неопрятность внешнего вида и длинные, неухоженные волосы; они казались серыми, неинтересными, скучными людьми. Скупердяи страшные. Выпросить у кого-нибудь из них картинку, какую-нибудь сраную акварель, для дела, чтобы всучить, скажем, ею взятку, на заводе художественных красок, и получить без фондов всегда дефицитные краски, было невозможно. Они тряслись над своими работами, словно это были раритетные полотна Караваджо, Боттичелли или других великих художников.

0_b995a_6136f5f8_LЯ тесно соприкасался с некоторыми из художников, когда работал в обкоме ВЛКСМ. Это было в конце 60-х годов. Тимошенко, Кузнецов, Гордон ваяли монумент героическому комсомолу, к пятидесятилетию этой организации. Они стали победителями конкурса организованного комсомолом. К юбилею ВЛКСМ была утверждена премия Ленинградской комсомольской организации, и они попали в круг претендентов на неё. Первыми лауреатами премии кроме них стали: Эдита Пьеха, Александр Колкер и кто-то ещё, по-моему, тогда очень популярная актриса, Людмила Чурсина, играющая главную роль в фильме «Колдунья» по одноименному рассказу Куприна. Она была членом ЦК ВЛКСМ.  Иосиф Абрамович Непомнящий, главный художник обкома ВЛКСМ, матом не ругался, он был в отличие от многих его собратьев по ремеслу интеллигентный и остроумный человек, всякий раз вспоминая Пьеху, говорил, что её имя у него ассоциируется с матерными словами. «Какими?» — спрашивал я его. «Эдиты в Пьеху», — ругался он и краснел от стыда, за свою, как ему казалось, страшно матерную ассоциацию.

Монумент в полный рост лепили в танковом цеху Кировского завода, а затем отлили в бронзе на Ленинградском заводе «Монументскульптура». С самого начала, с момента его воплощения, в натуральную величину, с ним начали происходить какие-то недоразумения. То рука оказывалась короче, то нога. Помочь молодым творцам, авторам монумента, обком партии, попросил самого прославленного скульптора страны, Михаила Константиновича Аникушина. Авторское самолюбие молодых ваятелей болезненно отнеслось к предложению о помощи. Аникушин всё же приехал. Влез на леса, возведенные вокруг монумента, поколдовал возле лица незадавшейся скульптуры, мне даже показалось, что он ласково взял за нос, проказника комсомольца, но сразу же отпустил его, чувствуя грозовую атмосферу, сгущающуюся вокруг него. Высокая энергия творчества, как грозовой разряд, пугала его. Любое прикосновение известного скульптора, к детищу молодых ваятелей, казалось, могло стоить жизни, грозило убить его. Он чувствовал себя на лесах неуверенно. «Чёрт с ними, — подумал Аникушин, — боятся его критики. Скинут ещё». Потоптался на площадке лесов, где как перед бурей, царило затишье, и полез вниз.

Скульптура должна была стоять на Комсомольской площади, в Автово, но главный архитектор города отстоял площадь и не дал поставить хромого Шурика там. Так народ стал ласково обзывать монумент Героическому комсомолу. Жалко было молодого парнишку в будёновке, с высоко поднятой рукой. Место для установки монумента нашли в детском скверике, на пересечении двух улиц, рядом с Комсомольской площадью; казалось, что парнишка в будёновке стоит здесь и указывает на гастроном, напротив скверика и даёт команду: — «Стой! Гастроном рядом», — работягам заводов им. Кирова и им. Жданова. Эти два предприятия расположились по соседству, недалеко от скверика. Где не досмотрели и сделали комсомольца калекой, было не ясно. Когда отлитого в бронзе Шурика привезли в сквер для установки его на постамент, огромный гранитный камень, монолит из карьера под Выборгом, ровно стоять Шурик не хотел: заваливался на бок. Оказался хромой. Делать было нечего. Под хромую ногу ему подложили деревянную подошву и покрасили её в цвет бронзы. Делалось всё в спешке. Времени, чтобы отлить опору под хромую ногу из бронзы или другого металла не было. Днём рождения комсомола считается 29 октября 1919 года. Установили монумент, уже в день праздника, работали всю ночь, и за несколько часов до его открытия, уже утром, закончили все работы. Заменили потом подошву на что-либо более прочное или нет, я не знаю. Кстати, по размерам камень под Шуриком больше, камня «Гром» под Петром. Однако невезенье преследовало Шурика буквально по пятам. Когда камень обрабатывали, он треснул. Его склеили эпоксидной смолой; так и привезли на место установки.

А с кистями, как главного снабженца художников, меня доставали и партком и местком, и сами художники, но помочь им я ничем не мог. Разве что с приятелем, Валерой Максимовым, заведующим отделом реализации продукции членов Союза художников, завести в Старой Ладоге, на базе дома творчества художников, звероферму пушистых зверьков? Одно время он носился с этой идеей. Однако существовали непреодолимые препятствия для устройства этого проекта. Это было другое время и за такую инициативу в случае её реализации, скорее всего нас, посадили бы, как «цеховиков», за частную предпринимательскую деятельность.  Да и раж предпринимательства подобного рода у Валеры проявлялся только по пьянке. У него трезвого были другие заботы. Вдохновенным трудом членов Союза художников у него в отделе были завалены все полки. Для хранения этой наскальной живописи больше не было места. Он единственный, кто мог избавиться от неё. Это была такая головная боль. Валеру жалели и даже предлагали поехать отдохнуть в Старой Ладоге. Но он отказывался, пьяный ходил по Союзу художников, и говорил, что не может поступить по-свински, оставить без опеки бедных художников. Кто же кроме него сможет продать их «кич», (der Kitsch – халтура); кому нужны их картины, все на одну тему: Ленин там, Ленин сям; народ и партия — едины. На такую тематику клюют немногие: бани, библиотеки, дома престарелых, школы и другие культурно-просветительные учреждения. Народ же темен, не образован и кроме «Трёх медведей» другой живописи не признаёт. Покупать ничего не хочет. Потратить деньги на живопись считалось всё равно, что выкинуть деньги на ветер или пропить. Вот купить ковёр — это другое дело.

Валера знал, кого нельзя оставлять без внимания среди своих подопечных. Хороший искусствовед он поддерживал некоторых художников: с нетрадиционной ориентацией, рисующих мир, в котором доминировал в качестве эталона прекрасного мужчина, а не женщина, или пьющих, чтобы найти вдохновение и свои сюжеты в пьяной нирване. Альтруистом Валера не был. Просто видел то, чего другие не замечали. Талант, который обязательно прорастёт, поэтому относился к таким художникам с нежностью. Чтобы они могли сводить концы с концами, он помогал им, как мог, и за бесценок скупал у них то, что они писали. Он-то знал, как теперь говорят, фьючерсную цену холстов, которые отказывалась принимать к реализации оценочная комиссия Союза художников. Мода, особенно в искусстве, капризна. Это сейчас появилось слово раскрутить. А тогда мода на того или иного художника была делом случая. Иногда такой случай делал Максимова богатым человеком. За картинками, которые он когда-то купил за бесценок, вдруг начинали гоняться. Художник становился модным.

Валера обижался на художников, считая, что незаслуженно обделен их вниманием. Перед тем как уехать в Старую Ладогу, на этюды, и попить водочки они почему-то не заходили к нему дёрнуть барматушки на посошок, посидеть, потрендеть. Причина была одна. Валера был здоров, как бык, и мог один выпить ведро какого-нибудь пойла, без всяких последствий. У художника же подобное количество выпитого, ранило его тонкую остро чувствующую натуру, вызывало что-то вроде преждевременного семяизвержения. Он ощущал после пьянки с Максимовым дискомфорт и душевную опустошенность. Художник не мог мириться с этим состоянием. Он должен был, во что бы то ни стало сохранить, состояние творческого вдохновения, иначе к чему его поездка на этюды. Средство решения проблемы было одно, похмелиться, тогда на короткое время вдохновение возвращалось, но теперь, чтобы сохранить его требовалась постоянная подпитка своего Минотавра пожирающего вдохновение, а это означало уйти в запой. Боязнь таких последствий и заставляла художников отказываться от встреч и дружеской попойки с Максимовым. Художники ценили Валеру. Много говна, созданного ими в бессознательном состоянии, в те времена не знали о виртуальном мире, говорили: «у него запой», благодаря его почти бескорыстному труду пропагандиста мазни, которую он выдавал за шедевры живописи заслуженных советских художников, оказалось в других городах и весях нашей необъятной родины, украшало там дома престарелых, школы, бани, больницы и другие социально значимые и культурно-просветительные заведения.

Я изредка встречался со своей бывшей подругой Ольгой. Она собиралась в Голландию, но не за кистями, чтобы спасти меня от партийного выговора, а просто выходила замуж. Любовь к ней подсохла, «свято место пусто не бывает», уж так устроена жизнь, моё сердце жаждало любви, и долго ждать не пришлось, одна из стрел Амура сразила меня. Теперь я был без ума от Наташи, к счастью она тоже любила меня, и я воспевал свою диву, свою богиню, свою наперсницу и подругу моих ночных игр. Мне просто необходима была аудитория и слушатели. Из меня, как из того зверя, пасть которому разрывает Самсон, бил фонтан моего чувства, я не мог сдержать его, оно должно было пробиться чем-то, хотя бы стихами, и освободить меня от переполнявших меня сладких мук разделенной любви. Я хотел рассказать о своей новой любви в форме наиболее подходящей, привычной для выражения этого чувства. И я ходил и писал плохие стихи на огромных листах-распечатках принтера ЭВМ, пил барматуху с Валерой Максимовым и пытался читать ему свою любовную лирику. К моему несчастью тот тоже был поэт. И как только я чувствовал желание прочитать ему своё глубоко личное, выстраданное поэтическое откровение, он начинал читать свои оптимистические, жизнеутверждающие вирши. Я балдел от такого нахальства, но уступал ему в соревновании. У него был зычный, хорошо поставленный голос. И мои сладкие сопли-вопли, рассчитанные на теплый приём и искренность восприятия моего визави, интимность обстановки прочтения, были неуместны в атмосфере бушующей поэзии улиц и площадей, которой кормил меня Максимов. И мне оставалось надеяться, повторяя за Цветаевой, что и «Моим стихам, … как драгоценным винам, настанет свой черёд». Не читанные никем они оставались ждать своего часа. Они лежали у меня на столе в кабинете и иногда Максимов мимоходом, в моё отсутствие, заходил ко мне брал лист другой со стихами, и заворачивал в них холстик с картинкой из своих запасов, который, втихаря, минуя кассу бухгалтерии, кому-нибудь втюхивал. Так постепенно не озвученные пропали все мои вирши, мои дивные ночные путешествия по цветочным полям с Пегасом, который какое-то время терпел меня, даже пьяного, пока я ему не надоел, и мы расстались с ним навсегда.

Для многих членов Союза художников, пьянство являлось обязательной составляющей творческого процесса, как у спортсмена разминка, оно было допингом, позволявшим прибрести необходимую форму, другое мироощущение, примиряющее их с действительностью, создавало соответствующую ауру, и когда они работали над ликами вождей, помогало им виртуально сблизиться с ними так, что они становились дорогими и близкими, совсем домашними, и поэтому писалось легко, расковано, вдохновенно. Придавая достоверность, большое жизненное сходство и выразительность на холсте, скажем, лидеру ленинградских коммунистов, по сравнению с фотографией вроде тех, что делает тюремный фотограф, с которой художник писал портрет вождя, один из посвященных портретистов, допущенных писать лики вождей, с любовью тыкал Григория Васильевича Романова кисточкой в глаз и спрашивал его: «Ты меня любишь? Уважаешь»? И такая теплота взаимоотношений художника с образом, который в творении мастера становился живым и настоящим, не могла не поддерживаться настроением, приобретенным с помощью стаканчика барматухи. Портреты получались, что надо, как будто и, правда, вожди позировали художнику.

Но пьяницу снабженца художники терпеть не собирались. Зачем снабженцу в рутинной, как они считали, канцелярской работе вдохновение? Чтобы доставать им кисточки из колонка? На партийном собрании мне влепили выговор и предложили дирекции Ленинградского отделения Художественного фонда уволить меня. Мои дела были плохи. Можно было попробовать позировать, стать натурщиком и быть может на Фонтанке, там, где стоит скульптура писающего мальчика, задолго до этого творения появилась бы скульптура писающего мужика. Максимов вовремя осадил мой пыл стать натурщиком, объяснив, что все они педерасты. Но если я хочу заработать, то могу попробовать. Я должен был ему пять рублей и его намёк глубоко оскорбил меня. Мы объяснялись с ним в пивной, но пиво не тот напиток, который помогает рассудить спорящих. Когда дело дошло до выяснения отношений, захотелось чего-то покрепче. Кто кого уважает, вопрос был поставлен ребром, не выяснив этого, мы не могли разойтись просто так. Я требовал сатисфакции. Мы вышли из пивной на Гороховую. Впритык к двери пивной была дверь ресторана «Висла». Возбужденный спором Максимов храбро распахнул её, я знал, денег у него нет, он первый я за ним, мы вошли в ресторан.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *