ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Часть вторая.Начало конца|Глава четырнадцатая

В клинике ИЭМ я пролежал ещё две недели. Я лежал уже почти два месяца, с декабря прошлого года, а сейчас был конец февраля. Днём, когда пригревало солнце, уже капало с крыш. В воздухе пахло весной. Зима у нас всегда тяжёлая и кто-то сравнил её с болезнью. «Пережить зиму, — сказал он, — это как переболеть». В слове переболеть присутствует оптимизм на благополучный исход болезни. Зима всегда кончается, её тяготы перестают терзать человека, приходит весна, оживает не только природа, но и он сам. Моя зима была бесконечной, изменения в природе, не коснулись моего физического состояния. Моя болезнь, как зима где-нибудь за полярным кругом, сдаваться не собиралась. Я чувствовал, что она переходит в перманентное состояние, и наступающая весна была уже не для меня. Все усилия лечащего врача и заведующей отделением были напрасны. Стойкого улучшения моего состояния добиться не удалось. И надо было принимать какое-то решение, что делать со мною дальше.

Как-то утром, как обычно, ко мне зашла Тамара Дмитриевна, мой лечащий врач. Она была опытный кардиолог и вела меня со дня поступления. Она подошла к окну, радостно всплеснула руками и воскликнула: — «Ты посмотри, что делается, какое синее небо, какой чистый искрящийся снег, мороза нет, сегодня кормила снегирей, весна, скоро весна». Постояла, радуясь наступающим переменам, чудесным превращениям в природе, и повернулась ко мне:

— Ты залежался, — сказала она. — Мы вчера собирались, был профессор Петровский, с института кардиологии, он занимается аритмией. Посовещались и решили тебя выписать. Долечишься дома, признаки улучшения сердечной деятельности на кардиограмме есть, в поликлинике помогут.

Будешь принимать кордарон и я думаю, в марте выйдешь на работу. Ты, наверно, и сам устал лежать. Среди здоровых людей, без перегрузок, аккуратно выполняя наши рекомендации, восстановишь силы.  Очень важно для тебя иметь положительное психоэмоциональное состояние. Больше дыши животом. Я думаю, поправишься. На 23 февраля, значит, я тебя выписываю. Договорились?

Она постояла у окна и спросила меня: — Кстати, ты не знаешь, что там случилось у Виктора?

Когда я вспоминал о заведении Виктора, цыганах, Земфире, бароне, которого я так и не видел, у меня начинало болеть сердце. Заныло оно и сейчас.

— Да нет, Тамара Дмитриевна, я с ними давно уже не общаюсь. Мой приятель выписался и мне там делать больше нечего.

— В больнице ходят слухи, что на днях у Виктора убили цыгана, — сказала доктор, — не просто цыгана, а вроде, как цыганского барона. Виктор с Ириной исчезли. У них всё опечатано. Охраняет клинику милиция. По требованию цыган, вроде завели уголовное дело. Разбираются, что там произошло и кто виноват.

У меня, как тогда, при встрече с Земфирой внутри всё похолодело.

— А что с девушкой, женой барона? — спросил я Тамару Дмитриевну.

— Голубчик, — сказала она, хотя мы были с ней приблизительно одинакового возраста, — я не знаю, поэтому и спросила тебя. Ты с Виктором дружишь, у вас дела. Думала ты больше меня знаешь. Сходите на разведку. Марина, наша медсестра, работала там  вместе с Ириной. Сейчас, по-моему, она находится в сестринской. Может быть, она что-то знает, — сказала она и ушла.

Мне стало плохо. У меня дрожали ноги и руки, сердце выпрыгивало из груди. Я взял себя в руки, встал и через силу вышел в коридор и пошёл в комнату для медсестер. Марина была там  пила чай, и что-то оживлённо рассказывала. Увидев меня, она испуганно замолчала: — Что с тобой, — спросила она. Подошла ко мне и взяла мою руку: — Давай иди быстро в койку, — я позову тебе доктора.

— Марина, хорошо, я пойду, только скажи, ты знаешь, что с Земфирой?

Она вывела меня в коридор и пошла со мной. Навстречу нам шла Тамара Дмитриевна.

— Ну что? — спросила она меня: — Узнали что-нибудь о вашей цыганской красавице?

— Тамара Дмитриевна, у него, сильная тахикардия, я сниму кардиограмму? — спросила её Марина.

— Я сейчас подойду, скажи в процедурной пусть сестра заправит капельницу, она знает что нужно — распорядилась Тамара Дмитриевна и пошла дальше.

— Марина, что с Земфирой? Скажи  мне, я хочу знать.

-Ты не завалишься? Пойдём, я тебя провожу, — и взяла меня под руку.

Марина рассказала мне что знала: — Я не дежурила в ту ночь. Виктора тоже не было. Ира уже неделю дома, у себя в Черкассах. Работали Николай Федорович и Света с общей реанимации, ты её знаешь, я её видела с тобой у нас в общежитии. Привезли барона, он был на «игле». Света говорит, ничего особенного она не заметила. Он был агрессивно настроен, хотел видеть Виктора. Требовал, чтобы его вызвали из дома. Собирался разобраться с ним. Говорил, что не отдаёт деньги и это ему так не пройдёт. Размахивая кнутом, он старался достать Земфиру и ударить её.

Я почувствовал, что теряю сознание, и, перебивая Марину,  успел спросить у неё: — Скажи, ради бога, что с Земфирой?

Но её ответа уже не услышал. Очнулся я уже в палате. У меня стояла капельница. Ритм восстановился. Мне было значительно лучше, и я подумал, хорошо, что меня оставили на отделении, а не отправили в реанимацию. Оттуда было бы не сбежать. Лежишь, в чём мать родила. Одежду отбирают и уносят на отделение. Над моей кроватью находился монитор, он был включён, и по нему бежала синусоида, но как только я начинал думать о Земфире, синусоида превращалась в пилу, подходила Тамара Дмитриевна, она сегодня дежурила и была рядом. — Марина, сделайте ему два кубика реланиума, у него опять началось трепетание предсердий, — сказала она дежурной медсестре. — Тебе совсем нельзя волноваться. Опять в голове Земфира? Ты не должен думать на эту тему. Земфира сейчас в Гатчине, у родственников мужа, с ней всё в порядке.

Приехал Виктор (шофёр), доктор его ко мне не пустила, и он повёз её  домой, поужинать. Когда она уходила, я попросил её передать Виктору, чтобы завтра бросил все свои дела и с утра был у больницы. Доктор поужинала и вернулась на отделение. Зашла ко мне, сказала: — Я передала твою просьбу Виктору. Но я в растерянности, как я тебя завтра отпущу домой с такой кардиограммой, придётся полежать, голубчик.

— Отпустите, доктор, — попросил я её: — Мне дома будет лучше, я постараюсь не волноваться. Иначе я сбегу, а я не хочу подводить вас. Пусть сестра завтра с утра сделает мне укол реланиума и я целый день буду спокоен, как буддийский монах.

— Завтра посмотрим, а сейчас спи, — приказала мне доктор. Она ушла. Пришла Марина и сняла мне капельницу. Я встал, ординаторская была рядом и не заперта, и позвонил оттуда Сергею Ивановичу. Он уже всё знал. Я попросил его освободить девушку. Ему пришлось

кое-что мне объяснить: — «Сегодня заколебали, не ты первый обращаешься с подобной просьбой. На основании чего я пошлю ОМОН освобождать её? Куда? И от кого?  Она дома у родственников мужа. Идёт следствие, устанавливается вина причастных  к этой истории лиц. Скорее всего, жена барона ни причём. Подозрение падает на Виктора, у него с бароном неулаженные денежные отношения.

— Виктора в эту ночь там не было, — сказал я.

— Тут могло быть всё что угодно: убийство, самоубийство, основания были и для того и другого, — сделал предположение  Сергей Иванович: — Барон, не рассчитал и  принял смертельную дозу героина. Дежурный врач и медсестра, помочь ему уже ничем не смогли. Наступила смерть. Его жена никогда не делала ему никаких инъекций, но в последнее время ненависть с обеих сторон достигла той стадии, когда нечто подобное  могло произойти в любую минуту. Барон не ходил без кнута, возможно, и Земфира была готова на всё. Правда, трудно предположить, что  за «дозой» он обратился бы к жене, скорее всего, он обратился к кому-то другому, кто   вольно или невольно и стал его убийцей.

Любовь и ненависть к одному человеку. Как в великих трагедиях прошлого. Бытовая драма  приобрела общественный резонанс, так как сценой стала клиника для наркоманов, где разыгрался последний акт современной трагедии. У следствия есть ещё одна версия, ищут охранника барона, он сбежал, ключи от комнаты барона и машины, бросил у дежурного постового милиционера, сказал, что заберет барон. Возможно, приготовил и ввёл героин барону он, тот заставил его это сделать, сам уже не мог. Охранник наркотики не употребляет, но, наверно, не один раз видел, как готовится раствор для инъекции. Он ошибся при приготовлении раствора, доза героина, которую он ввёл, оказалась смертельной. Земфира говорит, что не видела, чтобы охранник когда-нибудь делал барону инъекции. В общем, следствие разберется.

Сложнее с цыганами. Они считают виновницей смерти барона Земфиру или как теперь говорят  она «заказала» барона и хотят устроить завтра над ней самосуд. И над врачами, когда их поймают, в том числе и над  Виктором. Их предупредили об ответственности за подобное деяние, а они говорят о кровной мести. Дикие люди. Цивилизация не развивается там, где она отторгается. Не прививается, как «глазок» культурной яблони к худому дичку. Семейная ссора, связанная со смертью члена семьи, дело органов правопорядка. А они собираются её линчевать.

— Сергей Иванович, — взмолился я, — помогите!

— А чем я могу помочь? Она не арестована, находится в доме мужа, ждёт, как и все  окончания следствия и его выводов. Врываться в дом, даже если то, что я знаю, правда, я не имею права. Даже если бы я, по твоей и других просьбе, предположим, послал к ней ОМОН, чтобы арестовать её до конца расследования и спрятать в СИЗО, это кроме головной боли ничего не даст. Цыгане живой её не выдадут, и нет никакой гарантии, что они не достанут её в любом другом месте. Так что твоя цыганка попала в круговорот смерти. Выбраться из него, шансов у неё почти нет. Наконец, цыгане поднимут шум, нам опять по голове, зачем будоражите местное население. Нам скажут, что мы допустили преднамеренное превышение властных полномочий и станут искать виновных. Скажи, зачем мне нужны эти заморочки? Я могу действовать только в рамках закона, и, поступив так, иначе говоря, оставив всё, как есть, я буду прав и совесть моя, с точки зрения  соблюдения законности, будет чиста.

Но я знаю, что есть обратная сторона медали, которая касается меня, как человека, у которого есть моральные принципы. И там, где мои принципы вступают в противоречие с законом, как в этой истории, где на кону стоит человеческая жизнь, а он не защищает её,   приходится искать путь между Сциллой и Харибдой, а если его нет, действовать по совести, нарушая закон, во имя истины, до которой бывает сразу и не доберешься.

Короче, если есть хотя бы один шанс спасти твою Земфиру, надо действовать. Овчинникова нет, поедешь завтра в Гатчину с Пудиковым, вы друг друга знаете, и тебе будет легче, все инструкции он получит от меня. Не лезьте на рожон. Оружие он возьмёт, но применить его можно будет только в случае прямого нападения на работника милиции и реально существующей угрозы для его жизни. Во всех других случаях, когда кому-то покажется, что без применения оружия не обойтись, согласовывать этот вопрос со мной. У вас будет рация. Повезёт, вытащим девчонку. Нет, значит, не судьба, карма у неё такая, так, кажется, цыгане судьбу называют?

Я сегодня буду звонить отцу барона, я его знаю, когда-то вёл его дело, и он своё отсидел. Сейчас уважаемый человек. Что ж, у нас так бывает, злодей, каких мало на свете, пользуется почётом и уважением у местных властей, всё-таки заставил цыган работать. У него большой, двухэтажный дом, телефон, разрешили держать собственную большую конюшню, свой бизнес, в общем, живёт и не тужит. Буду звонить ему и попытаюсь договориться о гарантиях вашей безопасности, чтобы не пришлось стрелять, и о Земфире, а то толпа науськанная им может растерзать вас вместе с ней и не найдёшь виновных. Так что послушаю, что скажет этот садист, и уже тогда выстроим план действий. Да, попрошу начальника Гатчинского горотдела милиции оказать вам помощь.

Поверь, большего я сделать не могу, не в силах. И потом, мне моя самодеятельность всегда выходила боком. Сам не во что не лезь. Твоя задача если вытащим твою Земфиру поддержать её, побыть с ней рядом, пока мы всё утрясём с её местом пребывания. Надо будет, мы её спрячем, но это решится завтра. Учти, гарантий её освобождения никаких, будь к этому готов. Самостоятельно не затевай никаких переговоров, и не вступай с цыганами ни в какие контакты. Они ничем не отличаются от чеченцев. Полное отрицание всех законов гражданского общества, тоже варварство, дикость, жестокость. Эти люди живут ещё в каменном веке. Будь осторожен. Власть они не уважают, но боятся. Они здесь живут постоянно, не кочуют, бросать всё, что здесь нажили и бежать неизвестно куда ради садистской прихоти одного злодея, вряд ли захотят. Но заводить их не надо. Тогда финиш. Они теряют последнее человеческое, что всё-таки у них есть, сознание, становятся неуправляемыми фантомами зла, подчиняются только голосу крови.

И все же я верю, что всё обойдётся. У них неплохой бизнес, я уже не говорю о нелегальных доходах. Одно время Овчинников и другие офицеры управления ходили к знакомому цыгану, завхозу школы, на Бородинской улице. Он там держал видео прокат, и давал им посмотреть кассеты бесплатно. Внезапно он умер. Потом уже мы узнали, когда среди цыган начались разборки по поводу его наследства, что у него в подвале школы был оборудован видео зал, где показывали порнофильмы и здесь же порносалон, где детишки  из школы подрабатывали. Цыгане педофилы, и прочая мразь с Кавказа, пользовали их. А он директору школы говорил, что в подвале организовал кружок «Умелые руки». Входишь в подвал и, правда, стоят токарные станочки и другое оборудование по дереву. Матерый был конспиратор. Открылось всё это, только когда умер.

Похоже, что в наркобизнесе цыгане сейчас лидируют. И всем это до «фени». Нет сил остановить наступление цыганской мафии, кругом предательство, коррупция, сращивание милиции и криминала. У цыган такой объем наркобизнеса, что могут, не чуть не страдая от такой потери, платить вторую зарплату всей милиции города и области.

Виктор, кажется, тоже не удержался и связался с бароном. Я понимаю, квартира нужна, общежитие кого хочешь, с ума сведёт. Но это же не выход, связаться с цыганской мафией. Теперь сломал жизнь и себе и жене. Будет бегать и от милиции и от цыган. У тебя телефонная карта?

— Нет, звоню вам из ординаторской. Сергей Иванович, последний вопрос, вы верите, что завтра  освободим Земфиру?

— Видишь, был бы Овчинников или кто-нибудь из боевых ребят офицеров из управления они что-нибудь придумали. А этот политрук, не в обиду ему будет сказано, самое ценное качество у него это то, что всё время молчит, а если говорит, ничего не поймёшь. Мне просто некого завтра тебе дать. Все в командировках. А ОМОН, я тебе ситуацию объяснил, задействовать для спасения цыганки не имею права. Политрук Клочков, со своими солдатами, на подступах к Москве 28 фашистских танков уничтожил. Может и этому повезёт. Удачи. Я завтра всё время с вами на связи. Так что буду знать, что делается у вас, если будет надо, скорректируем наши действия, — сказал он и повесил трубку.

Я встал пораньше, около 8-ми утра. День был таким же весенним, как и вчера. Огромное синее небо куполом раскинулось над городом. С одной стороны дома были  розового цвета. Где-то за горизонтом поднималось солнце. Скоро закапает с крыш, и прилетят снегири, вспомнил я Тамару Дмитриевну. Прошёлся вокруг больницы и вошёл в холл. Пудиков уже был на посту, сидел в кресле у входа. Он был в черном милицейском полушубке, начищенных хромовых сапогах, по-моему, холодных. Мы поздоровались, не виделись давно, он теперь был майор. — «Ногам не холодно»? — спросил я его: — «Если что, у нас в машине есть валенки. Овчинников о себе память оставил. Совсем новые, ваши милицейские. Пользуйся». Пудиков молчал, наверно, соображал, потом что-то пробурчал себе под нос. Я расшифровал: — «Сегодня не холодно, спасибо, не надо». Подъехал милицейский УАЗ. Я спросил Пудикова: — «Наш»? Он кивнул головой. Из УАЗа вышли два офицера управления, тоже в полушубках и валенках. Все и Пудиков тоже были с оружием. Ребят я знал, не раз поддавали с Овчинниковым  у него в кабинете.

Скоро подъехал Виктор, он привёз Тамару Дмитриевну, моего доктора. Она переполошилась, увидев меня одетым. Вы куда? — спросила она меня. Я грустно пошутил: — Сам погибай, а товарища выручай. Доктор, мы недалеко и, наверно, соврал я ей, через час, другой  вернёмся.

Она посмотрела на Виктора и развела руками, «мол, что с ним поделаешь», -распорядилась: — Передаю под вашу ответственность, вернуть целым и невредимым. Ладно, голубчик, — разрешила она мне, — если чувствуете себя неплохо, прогуляйтесь немного. Вам это полезно. Погода такая обалденная, на работу идти не хочется. Я надеюсь, кардиограмму сняли, давление померили? — спросила она меня.

Я кивнул головой: — Ну, тогда с Богом. И больше ходите, погода чудесная. Будет тепло. Скажите честно, когда вас ждать? Виктор обещал свезти меня тут недалеко по делам.

— Я думаю, что к двум часам дня мы будем здесь, у вас, — успокоил я доктора.

— Ну, всего вам хорошего, — сказала она и вошла в здание больницы.

Из УАЗа вылез шофёр, тоже хороший знакомый, бывший водитель Овчинникова, Володя Иванов, своенравный парень, но не говно, просто у человека был такой характер. Он тоже был с «Макаровым». В машине шумела рация. — «Тебя Сергей Иванович зовёт», — сказал он мне, и показал, куда сесть в машине. Слышно было плохо, рядом, почти над больницей, висели провода высоковольтной линии. Сквозь треск и помехи в эфире я всё же услышал то, что хотел мне сказать Сергей Иванович.

— Я вчера говорил с этим сукиным сыном, — стал рассказывать он мне  о переговорах с отцом барона: — Слышал  цыган меня хорошо и сразу узнал, кто с ним говорит. Я сказал ему, чтобы завтра ждал нас. Для производства следственных действий мы заберем Земфиру. Вернём, как только её отпустит следователь. Чтобы ничего не придумывал и не мешал нам. Сам понимаешь уговаривать его бессмысленно. Я объяснил ему всю тяжесть последствий для него, в случае организации оказания сопротивления сотрудникам милиции при исполнении ими служебного долга. И спросил его: — «Договорились»? На что он мне, хитрая бестия, ответил, что он ничего не решает, есть народ. Я сказал, что лучше, чтобы он не будоражил людей, и всё прошло тихо, иначе он серьёзно осложнит себе жизнь. В ответ он только рассмеялся и грязно выругался. Вам надо поспешать. Если её ещё никуда не спрятали. В общем, пока всё плохо. Дай мне Пудикова и слушай сам, что я ему скажу.

— Пудиков, слушай меня внимательно, — сказал ему Сергей Иванович: — Обстановка такова, что на дружественный приём рассчитывать не приходится, нужно быть ко всему готовым, провокации по всей видимости не избежать. Оружие должно быть наготове, но я категорически запрещаю его применять, если нет непосредственной угрозы жизни участнику операции. Оружием не угрожайте. Не направляйте его в сторону людей, не снимать с предохранителя. Вы будете находиться среди агрессивно настроенного населения. Всего не предусмотреть. Поэтом, майор Пудиков, все решения на месте принимаете вы. Вам надо постараться выполнить задание, спасти от самосуда, силой удерживаемую, жену барона, Земфиру. В случае возникновения критической ситуации, вы сразу же покидаете зону конфликта, вместе с девушкой. Я подчёркиваю, её в доме отца барона не оставлять. Вам помогут на месте милиционеры из Гатчиниского УВД, они должны координировать свои действия с вашими. Сейчас нет на месте заместителя начальника Главка по области. Пока вы едете, я переговорю с ним, попрошу, чтобы вас поддержали. Всё ясно?

— Так точно, Сергей Иванович, — отрапортовал бодрым голосом Пудиков.

— Хорошо, действуйте и докладывайте мне, — сказал Сергей Иванович и повесил трубку.

Погода была хорошая, дорога очищена от снега, машин было немного, путь всё время оставался свободным и мы быстро добрались до Гатчины.  Виктор всю дорогу ехал за милицейским УАЗом. Заехали в Гатчинское УВД, начальника не было, о совместной акции в поселке Вырово, у цыган, никто ничего не знал. Дежурный обещал доложить о нашем визите начальнику УВД, как только он появится у себя. Пудиков попросил в помощь людей, но дежурный сказал, что свободных сотрудников УВД у него сейчас нет. На этом разговор закончился. Мы сели в машину и поехали в посёлок Вырово, где жили цыгане и сам барон. Скоро мы заметили за собой «хвост», красный москвич с областным номером и сидящих в нём милиционеров. Он ехал в отдалении и к нам не приближался.

Мы  въехали в посёлок. В нём было пустынно, людей не было видно, как будто все попрятались или вымерли. В домах, над трубами завивался белесый дымок, топились печи, за занавесками мелькали лица людей. Посёлок жил своей тихой неторопливой  жизнью. Володя увидел вышедшего из дома человека и притормозил около него машину. Он спросил, где живёт Ермолаев, отец барона. Тот не сразу, посмотрев на милицейский УАЗ, на милиционеров сидящих в нём, нехотя, лениво, махнул куда-то рукой в сторону. Мы поехали по указанному им направлению. Дом барона стоял в переулке и выделялся среди других, добротный, двухэтажный, кирпичный с пристройкой: большой конюшней, ворота которой, выходили прямо в переулок и другими хозяйственными помещениями. Мы остановились у дома барона. Около него стояло несколько человек, они смотрели на подъехавшие машины, разговор, который  цыгане вели между собой, прекратился. Стояли и молча, смотрели, что мы будем делать.  Я вышел из машины первым и подошел к стоящим около дома цыганам. Спросил у одного из них: — «В доме есть кто-нибудь»? Никто не ответил мне, цыгане хранили молчание. Один из них смачно сплюнул лузгу от семечек, которые грыз, прямо мне под ноги и продолжал стоять, не замечая меня, как будто я был пустым местом.  Я отошел, помня напутствие Сергея Ивановича об агрессивно настроенном  к нам населении посёлка.

— Куда ты суёшься, — сделал мне выговор Пудиков, который тоже вышел из своей машины. Сиди в машине и не высовывайся, мы сами разберёмся во всём. Володя махнул мне рукой, чтобы я сел в машину к нему. Он сказал: — Возьми трубку радиотелефона. В эфире стоял шум, треск, который перебивался отдельными фразами говоривших людей, но голос Сергея Ивановича был слышен и всё, что он говорил, можно было понять.

— Где Пудиков? Спросил он меня. Я сказал, что мы только подъехали,  и он вышел из машины оценить обстановку. Представители Гатчинского УВД с вами? — спросил он меня.

— Недалеко на шоссе, не заезжая в переулок, где находится дом барона, стоит красный «москвич» с милиционерами, видимо, из Гатчинского УВД, поскольку едут от него всю дорогу за нами. Но у них какая-то своя игра. В контакт с нами они вступать не желают. У дома Ермолаева стоят цыгане.

— Плохо, всё очень плохо, как и следовало ожидать, — сказал Сергей Иванович: — Быстро позови мне Пудикова, — попросил он меня. Я, было, дёрнулся из машины, Володя осадил меня, оставил сидеть на месте и за Пудиковым пошел сам.

Пудиков взял трубку радиотелефона.

— Слушай Пудиков, что я тебе скажу, и в точности выполняй мой приказ, — сказал ему Сергей Иванович. Сейчас его далекий голос, искаженный хрипотцой, дал команду, которая была, как мне казалось, единственно реальной, в складывающейся  обстановке. Выполнить её означало  сохранить всем жизнь и спасти Земфиру.

— Всем быстро в дом Ермолаева, не дать ему организовать людей к сопротивлению, забрать свидетельницу, и стараясь не прибегать к оружию ретироваться в машины. Твой беспрепятственный отход обеспечивают твои люди. В случае необходимости для разгона нападающих  вы стреляете в воздух и только в крайнем случае, при возникшей угрозе жизни кому-нибудь из членов вашей группы стреляете прицельно и стараетесь нападающего только ранить. Всё, быстро пошли в дом Ермолаева, — послал он Пудикова в бой.

Калитка в палисадник, к крыльцу была закрыта. Здоровенный волкодав прикрывал входную дверь в дом. Он был на цепи, но она позволяла, ему достать любого, кто попытается проникнуть в дом иным путём. Пудиков задёргался, ища выход из положения. Цыгане занервничали, кто-то из них побежал за помощью. Володя, который вместе с Овчинниковым побывал в Чечне и знал цену в критический момент даже секунде, рванулся к конюшне. Ворота её были закрыты, тогда он толкнул дверь в воротах, и она отворилась. Через неё все ввалились в конюшню. Цыгане, стоявшие возле дома, заверещали на разные голоса. Пудиков скомандовал достать оружие. Конюшня была пуста. На улице гул голосов усиливался, офицер остался контролировать ситуацию на входе и смотреть за действиями цыган. Мы по деревянной лестнице поднялись на второй этаж

На уровне второго этажа, по периметру конюшни, были устроены антресоли. На антресоли выходило несколько дверей. Из самой дальней вышел  Ермолаев. Он вытолкнул, в грязном, вонючем полушубке и резиновых сапогах на голую ногу Земфиру. В руках у него был длинный и толстый конский кнут. Пудиков спрятал пистолет в кобуру и пошёл к ним навстречу. Цыган не дожидаясь пока он подойдёт к нему вплотную, грязно выругавшись, приказал Земфире идти вперёд, и толкнул  её навстречу Пудикову, кнутом в спину, так, что она еле устояла на ногах. Пудиков пытался сказать ему что-то насчёт следственных действий, как цели нашего визита к нему, тот  прервал его и стал смеяться. Махнул ему, заливаясь смехом, рукой, мол, иди отсюда мне ничего от вас не нужно. Старик  остался стоять на месте. Пудиков повернулся и пошел за удаляющейся от него Земфирой. Она уже  прошла по антресолям спасительный последний поворот к лестнице вниз, где все мы стояли, ожидая её, как вдруг раздался дикий визг, свист хлыста и перила антресолей, там, где была Земфира, обрушились, просто рухнули вместе с ней вниз. Она упала на покрытый конским навозом вперемежку с соломой пол конюшни и замерла, застонала от боли.

— Я похож на дурака, — взвизгнул Ермолаев, — чтобы собственными руками отдать «ментам» убийцу сына!

Он спрыгнул с антресолей, на рулон сена скрепленный проволокой. У него был прекрасный плацдарм, откуда мог свободно орудовать своим страшным кнутом. Цыган размахнулся и ударил им Земфиру. Её тело вздрогнуло от удара. Старик-садист, как мясник разделывает тушу животного, хотел убить её медленно, не сразу, прежде она должна была испытать нечеловеческие страдания, последний смертельный удар кнута должен был остановить её сердце.

Пудиков стоял белый как мел, у него ходили желваки от ярости, но принять самостоятельное решение он не мог. Эта была нестандартная ситуация и Сергей Иванович  не дал ему на этот счёт указаний. Пока он думал, старик успел нанести Земфире ещё несколько ударов кнутом, сломал ей руки и ноги. Ещё взмах кнута и удар бы пришёлся по телу девушки.

— «Стой, собака», — крикнул Володя, когда кнут был уже в воздухе и выстрелил старику в руку. Пуля только царапнула руку убийцы, но сорвала смертельный удар кнута. — «Сраный  мент», — злобно рассмеялся старик и взял кнут в другую руку.

— Сначала надо было научиться стрелять, а потом приезжать сюда, а сейчас я уже заканчиваю своё показательное выступление. Ермолаев снова взмахнул кнутом, но кнут не ударил Земфиру. Одновременно выстрелили Володя и офицер, стоявший у входных ворот. Старик свалился с тюка с сеном.

Офицер попал старику в ногу, Володя раздробил ему кисть руки. Ермолаев был уверен, что «менты» стрелять не будут, и поэтому, не опасаясь, что ему помешают, спокойно вершил свой суд над девушкой. И к Пудикову не было претензий, он действовал по инструкции. Я видел, он переживал, негодовал, ненавидел убийцу, но решиться на поступок так и не сумел. И это стоило жизни Земфире. Выстрелы остановили убийцу, но было уже поздно. Страшные повреждения, которые она получила, не оставляли ей шансов выжить.

Инструкция на многих оказывает в моменты принятия нестандартных решений парализующее действие. Она заменяет им совесть, делает трусом, негодяем, мерзавцем, невольным соучастником преступления, потому что при любом исходе в любой ситуации, выполняя её, они будут правы, инструкция снимает с них ответственность, позволяет не думать.

За воротами конюшни раздавался гул голосов разъяренной толпы цыган. Они раскачивали ворота и хотели их открыть. Офицер, который стоял у выхода из конюшни, отбивался от наседавших на него цыган. Он бил рукояткой пистолета в золотом оскаленные рты, по головам, в лица, в губы, харкающие в него. Только так он мог ещё кое-как сдерживать напор толпы. Выбираться надо было этим путём, другого, мы не знали. Володя высокий, здоровый парень, в одной форме, подошел к Пудикову и сказал ему: — «Снимай полушубок». И не стал дожидаться пока тот снимет его сам, стащил полушубок с него, как шкуру с худого барана, осторожно положил на него Земфиру, и этим же полушубком прикрыл её. Потом поднял её на руки и хотел нести её сквозь толпу к себе в машину. — «У нас удобней», — сказал я ему. Он головой показал, что не надо, боялся, что цыгане перевернут и подожгут  нашу машину.

Цыгане по-прежнему раскачивали ворота, пытались открыть их, ещё немного и толпа должна была ворваться в конюшню и растоптать нас. Стоял дикий вой. Пудиков первым попытался выйти из конюшни, но его втолкнули обратно. Времени  раздумывать не было, ворота могли раствориться в  любой момент. Пудиков выстрелил в воздух, вой на минуту затих, толпа отпрянула от дверей, паралича на минуту охватившего её, хватило, чтобы по освободившемуся проходу Володя с Земфирой на руках прошёл к машине. Он уложил Земфиру на заднее сидение и сам сел за руль. Толпа опять взорвалась криками, воем и пыталась не выпустить остальных. Нас взяли в плотное кольцо и пытались оторвать от машины. Пудиков и офицеры разгоняли толпу рукоятками пистолетов, расчищали себе дорогу. Наконец мы пробились к машинам. Виктор открыл мне дверь, и я с трудом протиснулся в машину. Теперь толпа не выпускала машины, раскачивала их и старалась перевернуть. Тогда Володя и офицеры вышли из машины и стали стрелять поверх голов нападающих. Их охватила паника и, напирая друг на друга, превратив своё отступление в свалку, они стали разбегаться во все стороны.

Машины рванули назад  по переулку к шоссе и выскочили на него. «Москвич» гатчинских милиционеров преградил нам путь. С палками и наручниками милиционеры кинулись к нам. Один из них попытался одеть наручники на офицера и ударил его палкой по голове. Офицер имел хорошую специальную подготовку и уложил нападавших возле машины на дорогу, причём того, кто его ударил палкой он просто вырубил. Водителя приковали наручниками к рулю и ключи забросили в снег. Оружия у гатчинских милиционеров не было. Пудиков отобрал у пособников цыган удостоверения и положил к себе в карман. Дорога была свободна. Когда непосредственная опасность была позади, Земфиру уложили на заднее сидение уже теперь в машину к нам.

Ехать с Земфирой было тяжело. Она стонала, я сидел с ней на заднем сидении и придерживал её и помочь ей ничем не мог. Володя просигналил нам, чтобы мы ехали впереди. Машина ехала медленно, и хотя погони не было, напряженность от неизвестности впереди оставалась. Как мы доехали до больницы, я знаю от Виктора, потому что сам потерял сознание. По просьбе Виктора, Володя связался с Сергеем Ивановичем, и он организовал  сопровождение наших машин по городу автомашиной ГАИ и поэтому до больницы мы добрались очень быстро. Было предложение остановить «Скорую помощь», и Земфиру перенести в специализированную машину, но это была полумера, связанная с потерей времени. Ей срочно нужен был стационар. Земфира поступила в общую, а я в кардиологическую реанимацию третьей городской больницы, откуда утром уехал в Гатчину.  Как только Земфира поступила в реанимацию, ею сразу же занялись врачи, но всё было напрасно. Страшные повреждения, которые она получила, были несовместимы с жизнью. Она упала с антресолей, сбитая с ног петлею конского кнута, который обвился вокруг её туловища и Ермолаев, ломая телом девушки перила, буквально сбросил её вниз. При падении она получила тяжелую травму позвоночника и головы. У неё кнутом были сломаны руки и ноги. Не приходя в сознание, ночью Земфира умерла.

Утром вокруг меня было много народа. Врачи с реанимации, лечащий врач, заведующая отделением. Тамара Дмитриевна сказала, что ничего опасного уже нет, и меня к обеду заберут на отделение. Когда меня привезли на отделение в палату ко мне зашли она и заведующая отделением. Заведующая отделением сказала, что, не смотря на очередной приступ фибриляции предсердий, держать меня у себя в клинике они больше не могут, так как не видят в этом больше смысла. Надо продолжить лечение в профильном  лечебном учреждении и посоветовала  лечь в институт кардиологии. Сказала, что выпишут дня через два. Уходя от меня, Тамара Дмитриевна не смогла удержаться и сказала, что я очень её подвел, и за нарушение режима меня стоило бы выписать немедленно и без беллютеня. Но, учитывая мотивы моего поступка и, что на мою защиту встала заведующая отделением, всё остается  как есть, сладко улыбнулась она мне, и ушла.

Скоро ко мне пошли посетители. Женя Петров рассказал общим знакомым о приключении в Вырово, у цыган и все хотели услышать от меня подробности драмы разыгравшейся там, о Земфире и куда исчезли Виктор с Ириной, что будет теперь с их клиникой. Сначала я отвечал на вопросы, сочувствовал Виктору, который тоже попал в беду, лишился фирмы и теперь вынужден скрываться. Потом я сократил информацию до минимума, потому что понял, что в этой истории всех интересует не трагедия людей ставших её жертвами, а пряный вкус остросюжетной сплетни. Судьба людей их не волновала. Спрашивали, посадят Виктора или не посадят, и я замолчал. Пришел Мищенко давно попрощавшийся со мной. А тут ему сказали, что я ожил, собираюсь выписываться, выйти на работу. Был повод навестить, восстановить ясность отношений, узнать о моих намерениях. Опять в пристяжные не хотелось. Моё появление из небытия мешало ему строить планы на будущее, наслаждаться тем, что уже имел  и  считал своим.

Прогноз Овчинникова оправдывался. Говорил Вадим со мной не как товарищ, которому я помог снова найти себя в жизни, иметь работу, неплохие доходы, он стал выдвигать требования о разграничении полномочий. Ты говорил он всё равно больной, в полную силу работать не сможешь, сиди, занимайся твоим любимым маркетингом, а я буду руководить предприятием, сколько и кому платить, ты уж извини, но эту функцию я тоже возьму на себя. Должность твоя мне не нужна. «Ты можешь остаться почётным президентом фирмы», — сделал он мне предложение. И уехал.

Виктор привёз Сергея Ивановича, он свою черную машину с мигалкой оставил и приехал ко мне, как частное лицо. Вместо приветствия он, в халате, накинутом на плечи, сразу заговорил о своих неприятностях, ставших следствием проявленной им инициативы по спасению девушки-цыганки:

— Я же знал, что вся благотворительность, которой занимался по просьбе Овчинникова, теперь твоей, заканчивается одним и тем же. Головной болью и разбором полётов у начальства с последующими оргвыводами. Так и на этот раз. Я тебе сочувствую. Я сделал всё что мог и у тебя ко мне не должно быть претензий. Не получилось, и я даже не знаю, кто виноват. Это не те, кто был с тобой, и мог быть растерзан озверевшей, напичканной наркотиками, толпой. В общем, я получил выговор за свою инициативу именно от тех, кто виноват в случившемся.

Давай выпьем, — сказал он мне, — пошли они все в жопу.

Сергей Иванович никогда  не сквернословил. Я ни разу не слышал от него матерного слова. Видно достали его. Он много знал, ещё больше видел, хорошо соображал, и видимо обобщив всё, что происходило в его епархии на самом верху, пришел к такому выводу. Из дипломата вынул яблоки, коньяк и стаканы.

— Видишь, со всем своим, я же знаю, что у тебя ничего нет.

Виктор разлил по стаканам коньяк, и мы выпили. Виктор, любопытная бестия, ему так хотелось послушать, о  чём будет говорить со мной Сергей Иванович, но тот не церемонясь, сказал ему:

— Коньяк мы разольём сами, а ты, поди, посиди в машине. Подождёшь меня. Время есть? — спросил он его.

— Есть, Сергей Иванович.

— Ну и ладно, — отправил он из палаты Виктора.

Он походил по палате, помолчал, присаживаться не стал, а говорил стоя.

— Вы с Овчинниковым хорошие ребята, но почему такие засранцы? Подыхаете оба. Надежда, слово многообещающее, хорошее слово, но лишает человека, который хочет знать всё точно, уверенности. Поэтому я не исключаю вас из команды, а перевожу в запасные. Сейчас Главк превратился в нелегальную структуру мафии. Силы призванные бороться с преступностью работают вхолостую. Коррупция, как раковая опухоль пронизала всё. Совместный бизнес с бандитами заурядное явление. Ты думаешь, почему вам не помогли, и даже пытались задержать в Вырово. Может быть, я забыл предупредить заместителя начальника Главка по области, что в Гатчинском районе работают мои люди и им нужна помощь? Нет, не забыл и убедительно просил его оказать вам всю необходимую помощь. Он ничего не сделал, потому что связан по рукам и ногам  не только цыганами. Чтобы вы не сорвали самосуд, он вместо помощи, по требованию цыганской мафии, послал милиционеров, всячески мешать вам  или даже задержать вас, что они и пытались сделать. Таким образом, это распоряжение человека облеченного властью надо рассматривать, как прямое пособничество высокопоставленного чиновника  мафии, и как соучастие в убийстве  невинного человека. Но кто будет эти заниматься? Кому это надо? Если все связаны по рукам одной, общей веревкой, конец её находится в руках мафии, для неё все эти чиновники марионетки, не более.

Мои люди пытались выполнить свой долг. Зачем Овчинников  притащил за собой этого Пудикова? Ему мало «шестерок» что были у него в подчинении, они лучше Пудикова справлялись со своими обязанностями, правда, предали его при первой же возможности. Такова жизнь. Зато Пудиков слова не проронил ни хорошего ни плохого. Скажи, кому нужна такая собачья преданность? Если он не может справиться ни с одним порученным ему делом. Если бы он немного соображал, то, наверно, можно было предугадать намерения старика и опередить его на один шаг. И человеческая жизнь была бы спасена. Офицеры, Володя Иванов, им обидно, как будто это их вина. Они всё видят, всё понимают. Переживают сильно. Незаслуженная обида жжёт душу сильнее и дольше. Вот подали рапорта, уходят, Володя тоже. Уходят потому что не могут жить, закрывая на всё глаза.

Я тоже ухожу, пока не скажу куда, но место тебе и Овчинникову найдётся, если не будете такими мудаками. Выздоравливай. Я знаю всё, и всё же карабкайся. Сдаваться нельзя. Сейчас честные, надёжные  люди на вес золота. Время такое, что найти человека, на которого можно положиться, довериться ему почти невозможно. Это я тебе говорю. В органах я начинал участковым. Тогда в органах не знали что такое предательство. Работали не за награды. Долг, честь, совесть и Родина были не пустыми словами. Теперь в органы прёт всякая шваль, они рассматривают работу в силовой структуре власти как неплохой бизнес. Как хорошую возможность заработать и смыться. Раньше говорили о призвании к работе в органах, таланте сыщика и других специалистов. Профессионализм накапливался годами. Сейчас, как во время войны, попадающие в органы прохиндеи проходят свой ускоренный курс обучения, в основе которого беззаконие и кулак. Органы тогда и сегодня. Есть с чем сравнить.

Прости меня, что иногда ошибался на твой счёт, не верил в тебя. Овчинников помог разобраться. У него чутьё на людей, хотя и он иногда ошибается. Помнишь экстрасенса? Хотя это не тот случай, когда его можно упрекать в неразборчивости выбора друзей. Он думал, что этот самородок, новый Кашпировский, у него талант он спасёт его и поможет другим. А у деревенского парня оказались клыки вурдалака. Ну, в этом случае в ошибке Овчинникова повинно его  болезненное состояние.

Вот до пенсии доработаю, но уже в транспортной милиции. Это где-то полгода. В сорок пять ещё полон сил, энергии, желания работать. И дело ждёт интересное. Но сейчас начинать его ещё рано. Ну, что на посошок?

Я разлил коньяк по стаканам, мы выпили. Сергей Иванович взял свой дипломат, мы попрощались, и он ушёл.

На отделении дежурила Марина. Я спросил её: — А где сейчас находится Земфира? В реанимации или в морге?

— Нет уже в морге, поторопитесь, если хотите с ней попрощаться. Её сегодня увезут в Гатчину, хоронить будут там. Всё-таки жена барона. Вина её не доказана. Вчера приезжали цыгане, они были в морге, забрали барона — сказала Марина.

Я пошёл в морг. Мне показали, где стоит каталка с телом Земфиры. Она стояла у стены, тело было укрыто простынью. Мне открыли лицо. Изверг и убийца пожалел лицо, на нём не было даже царапины. Палач был искусен. Лицо было спокойно. Прелестные черты проступали сквозь маску смерти. Роскошные волосы, её волосы, часть их была убрана за спину, остальные обрамляли лицо. Я вспомнил наше прощание и слова, которые она мне сказала. Её голос ещё звучал в моих ушах: — «Ты поправляйся, и мы встретимся, обязательно встретимся, где бы я ни была».

Земфира! Произнёс я её имя в тишине места нашей последней встречи. Никто не отозвался. Стояла мёртвая тишина. Угасшее лицо, её лицо, моей Земфиры было мертвенно спокойно: «Мне никогда, никогда, не услышать  её смех, не увидеть улыбки, — подумал я с горечью, — и мы больше никогда не споём. Ещё позавчера я мог надеяться где-нибудь, увидеть её, был уверен, что она где-то есть и смеётся и ей обязательно хорошо». Я заплакал.

— Ну, вот, — сказала женщина, которая работала в морге, — ты первый, кто плачет. И вроде не цыган. Молодая, красивая, конечно, жалко. Любил, наверно, сильно? — спросила она меня.

— Да, очень.

— Она ведь своего мужа убила, хотела бежать. Не с тобой?

Я купил в киоске цветы, много цветов, белые и синие ирисы и принёс Земфире: «Это тебе от меня, моя девочка, так тебе будет веселей, они скрасят твоё одиночество в этом неласковом чертоге», — шептал я сквозь застилающие глаза слёзы слова утешения, кладя подле неё цветы. Я поцеловал Земфиру, поклонился ей и вышел.

Теперь мы расстались навеки.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *