ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Часть первая.Эйна|Глава восьмая

Я вошел в номер и в изнеможении  сразу упал в кресло. Мне хотелось лечь сладкая, обволакивающая усталость спеленала меня. За весь день было столько выпито, оставалось только удивляться тому, что я был на ногах до сих пор. Достаточно было коснуться подушки, закрыть глаза, чтобы  сразу провалиться в глубокий сон.
Эйна видела моё состояние и сказала: — «Я сейчас иду в душ и беру тебя с собой, и пока ты не приведешь себя в порядок оттуда не выйдешь. Ты понял меня»?
В душе я настроил воду. Из душевого рожка била сильная струя горячей воды. Мы с Эйной встали под него прижались друг к другу, и  сверху нас стал хлестать поток горячей обжигающей воды. Душевая заполнилась паром, стало тепло и приятно. Вода действовала возбуждающе. Мягкой намыленной губкой я провел по всему телу Эйны, намылился сам. Мы встали по душ ополоснуться, опять прижались друг к другу и разъединиться уже не могли.  Она обняла меня за шею руками, обхватила ногами, я прижал её к теплой стене, горячая вода низвергалась на нас. Наслаждение, которое я испытывал, было невыносимым, я зарычал, вода шумела, и ничего не было слышно, глаза у Эйны были закрыты, она улыбалась и стонала, прикусив губу, открыла глаза, посмотрела на меня сквозь поток льющейся ей на лицо воды, расширенными зрачками, закрыла их снова, стала целовать меня, опять застонала, задергалась в моих руках, как наездник, ускоряя темп скачки, вдруг вздрогнула и застыла, вода заливала нас шумным потоком.
Эйна несколько раз меняла струю горячей воды на холодную. Я вздрагивал, прижимался к ней, но терпел. Она в последний раз пустила горячую воду. От постоянной смены температуры воды мне стало легко и приятно. Усталость прошла. Я был трезв и опять полон сил: взял Эйну на руки  отнес в комнату и положил на кровать, взял полотенце, вытер её, потом взял другое сухое полотенце и еще раз, слегка растирая им её, прошелся по волшебному, чистому, божественному телу. Потом вытерся сам. Я перенес её на другую кровать, положил на сухую постель и лег рядом, сверху мы укрылись простынями. Лежали и отдыхали. Эйна лежала с закрытыми глазами и чему-то улыбалась. Я поцеловал её в глаза, она открыла их, глубоко, с удовольствием вздохнула, посмотрела на меня и сказала: — «Если б навеки так было». Повернулась и обняла меня вся еще горячая. Не остыла от купания под душем. Сказала: — Мне вообще нравится заниматься любовью, когда на меня обрушиваются потоки воды. Получаешь особое удовольствие. Ни на что не похожее. Какая-то экзотика. Это совсем другой секс. Ты согласен? Тебе было хорошо?
— Мне было здорово.
— Мне кажется, — продолжала она, — нас не зря тянет к воде, человек любит воду не может жить без неё. Видимо в этом есть что-то от нашего прошлого. Мы вышли из воды, из пены морской, наверно, там, в море, наша родина. В Пярну тоже есть море, я люблю его, часто брожу по берегу. А летом, когда тепло, я захожу в него и уплываю далеко, далеко. Я хорошо плаваю. Соревнуюсь с волнами. Они не хотят меня отпускать, зовут, тянут с собою  в пучину.
— Эйна, признайся, наверно, скрываешь. Ты часом не русалка? Хвост свой оставила в Пярну, но долго жить без него не можешь и теперь спешишь к нему, соскучилась. Все русалки прекрасны, и ты одна из них. А любовь их омут. Освободиться от неё нельзя. Есть древнее поверье, кто полюбит русалку обязательно погибнет. Неужели и меня ждёт подобная участь? Я угадал?
Эйна погрустнела: — Нет, мой милый, с тобой будет всё хорошо. Я не русалка. Но «хвост» у меня в Пярну остался. — Она посмотрела на меня, как бы изучая: — Мы с мужем живем уже несколько лет, он хороший, я любила его, а сейчас не знаю. Это, наверно, не любовь, а привычка. Мне с тобой лучше. И дело не в том, что он хуже. Нет с сексом у нас всё нормально. Но с тобой мне хорошо, а с ним я теперь скучаю. Ты это понимаешь? Мы целых два дня вместе, а я не устала от тебя. Ты мне не надоел. Мне не хочется расставаться с тобой, хочется быть рядом, слушать тебя, танцевать. — улыбнулась она, видимо, вспомнив что-то: — Такое со мной случается редко, поверь мне, и с головой у меня всё в порядке,  в отличие от тебя я не пью, и твоей, мой милый, «слабости» не замечаю, что в отношениях с другим было бы недопустимо. Что со мной? Завтра я вернусь к своему «хвосту», который скучает и ждёт меня. Но это не радует. Мне, наверно, захочется к тебе. Обними меня, милый мой!
Боже! Как же она была желанна. Мы опять так хотели друг друга.
Было уже поздно, часа три ночи, в дверь постучали.
— Это, наверно, Надя, — сказала Эйна.
Она не одеваясь, пошла к дверям. Спросила: — Кто?
Это была Надя. Эйна открыла ей дверь, и она прошла в комнату.
— Ну, как вы? – спросила Надя и села в кресло: — Я вас разбудила наверно?
— Нет, мы же договорились, мы ждали тебя, — сказала Эйна.
— Как у тебя со временем, ты к нам надолго?- спросила она Надю.
— Могу, если хотите, побыть с вами часов до шести утра.
Эйна подошла к Наде наклонилась и поцеловала её.
— Это хорошо, — обрадовалась она, — значит, время у нас есть. Тогда не будем терять его, присоединяйся к нам. Эйна  попросила меня: — Помоги Наде.
Я на секунду замер, подумал, что не одет и потянулся к одежде. Эйна поняла моё намерение. Сказала: — Не занимайся глупостями. Окна зашторены и в номере достаточно темно.
Я встал и, не одеваясь, преодолев неловкость, подошел к Наде.
Она взяла мою руку и задержала в своей.
— Эйна, подожди, — сказала она. У меня есть другое предложение. Я взяла ключ от «люкса», это здесь же, на третьем этаже. Мы можем пойти туда.
— Надо одеваться? — спросил я.
— Конечно, — засмеялась Надя.
— А что взять с собой?
— У вас осталось что-нибудь выпить? – спросила Надя.
— Будешь шампанское? — предложил я.
— Так это же прекрасно, — обрадовалась Надя. Я люблю шампанское.  Бери и пошли.
Люкс был тот самый, в котором мы жили много лет назад. Была в нем и пальма, конечно уже другая, но такая же, как и наша и тоже в крашеной бочке, с металлическими обручами, более подходящая для интерьера овощного магазина. Единственное новшество — это раздвижная импортная ширма, делившая номер пополам. Мебель была современная. Кожаный диван, кресла, огромная двуспальная кровать. Надя зажгла настольную лампу, с красным  абажуром. Свет лампы почти весь остался в абажуре, а то, что попало вниз, на   ковёр, отразилось от него и рассеялось в золотистых шторах. Красноватый полумрак разлился по номеру. Я поставил бутылку шампанского на полированный стол. Не дожидаясь просьбы, открыл бутылку и спросил присутствующих: — Кому налить?
— Налей мне и Эйне, пожалуйста, — попросила Надя.
Я разлил шампанское в фужеры, которые нашел в серванте, и мы выпили. Эйна подошла к Наде и они со смехом стали раздевать друг друга.
— Раздевайся тоже, — сказала мне Эйна, — и иди к нам.
Я присоединился к ним. Ничего подобного в жизни я не испытывал. Сердце было готово выпрыгнуть из груди. Каждый раз, когда приближался оргазм, сладостное чувство захватывало меня, накрывало, захлестывало, и я тонул в нем, я рычал и стонал и захлебывался от неописуемого блаженства. В последний раз мы с Эйной одновременно пришли в экстаз, она с криком упала на меня, затихла и только дрожала, лежала так, медленно приходя в себя. Она откинулась на кровать и лежа на спине, отдыхая, уже спокойно спросила, обращаясь ко мне и Наде: «Правда, здорово»?
То, что я испытал тогда, той ночью, мне кажется, я переживаю заново, когда слушаю «Ночь просветленную», Арнольда Шенберга. И атмосфера ночи и радостное и немного волнующее ожидание чего-то чудесного и предчувствие необыкновенных переживаний и путь к ним. Сплетающиеся и распадающиеся тела, одержимые единственной целью достичь сладчайшего наслаждения, самого сильного из всех известных человеку удовольствий. И, наконец, сам экстаз. И постепенное умиротворение, и покой, взрывающийся новыми поисками блаженства, насытиться которым невозможно.
Кажется, что Шенбергу удалось заглянуть в мир запредельных ощущений человека, и человек, слушая эту музыку, испытывает наслаждение, его охватывает лёгкое  приятное волнение, чем-то напоминающее экстаз. Это что-то вроде резонанса. Я слушаю «Ночь просветленную» и в памяти всплывает та дивная ночь, что была в моей жизни однажды, потом уже я никогда  не испытывал ничего подобного.
Всему приходит конец. Надо было расставаться. Наде привести себя в порядок, стать опять официальным лицом: строгим и неприступным, а мы с Эйной  должны  были идти к себе. Мне не хотелось расставаться с Надей. Мы все ещё были вместе, Эйна была рядом, с другой стороны от меня.
— Надя! — она повернула ко мне голову.
— Мне было с тобой хорошо. — И мне, — сказала она.
— Если Эйна бросит меня, не забывай, что у тебя теперь есть еще один друг, приезжай ко мне в Ленинград. Я обнял и поцеловал её.
— И вы с Эйной, — сказала она нам, — не забывайте  обо мне.
— Эйна, одевайся, пойдем, нам пора, — сказал я и встал с кровати
— Сейчас, — ответила  мне она и подвинулась к Наде, они никак не могли расстаться. В бутылке оставалось  шампанское. Эйна сказала, что не будет, Наде было нельзя. Я налил себе фужер и выпил. Оделся, Надя с Эйной были еще не готовы. Я допил остатки шампанского, чтобы не пропадали. Наконец, Эйна была готова. Мы попрощались с Надей. Вдруг больше не увидимся. Надя осталась прибраться, а мы с Эйной вышли в коридор, и пошли к себе в номер. Была половина шестого утра.
Когда мы пришли в номер, я спросил Эйну: — Как у нас со временем? Мы успеем ещё поспать?
— Наверно нет, — сказала она, — в восемь мы уезжаем. Скоро, наверно, придет Ыйя.
— Вам долго собираться? -Нет.
-Давай полежим немного, отдохнём,  соберемся с силами? — предложил я Эйне.
— Мы легли на кровать, не раздеваясь, лежали и молчали, наверно всё было уже сказано. Знакомая тоска заныла у меня в груди, и я знал, что теперь мне с ней будет не справиться.  Я приподнялся, наклонился к Эйне и поцеловал её. Она вдруг спросила меня: — Ты и в правду собираешься встречаться с Надей?
— Нет, Эйна, нет, моя милая. Ничего не получится. Мы живем с ней также далеко друг от друга, как и ты. Два часа лету к тебе и столько же до Приозерска, на электричке. Три часа проведенных вместе, наверно, мало, чтобы рваться сюда. Надя замечательная девушка. А почему ты спрашиваешь?
— Ревную, — сказала Эйна.
— Ты кого ревнуешь меня или Надю?
— Я не хочу, чтобы вы встречались без меня. Я хочу, чтобы ты встречался только со мной, это же так просто. Всего два часа и мы можем увидеться снова. Только прилетай. Я не хочу быть без тебя. Мне без тебя будет плохо!
Эйна обняла меня и прижалась ко мне щекой:  — Ты как маленький принц из сказки Экзюпери, — сказала она с нежностью: — нехорошо поступил со мной, приручил меня, теперь я буду скучать без тебя. Приезжай ко мне развивать свой бизнес. Мы будем часто видеться с тобой, я очень хочу этого.
— Эйна, милая. Ты же просила, чтобы я зря не говорил тебе о своей любви. Поэтому не могу тебе сказать всего того, что чувствую. Да и думаю уже ни к чему. Вот ты в шутку говоришь, что я приручил тебя к себе. Если бы я мог, сделал бы это обязательно. Я вижу, как за эти два дня изменилось твоё отношение ко мне. Ты говоришь, что к настоящей  любви дорога долгая. А у меня сердце в груди прыгает и радуется,  значит, часть пути мы уже прошли. Время нашей с тобой встречи было так спрессовано, мы почти не разлучались с тобой, два дня и две ночи были вместе. В результате мы с тобой прошли за это время ускоренный «курс знакомства», а значит  и наши чувства, изменялись столь же быстро, и отношение  друг к другу стало другим. Я ведь за это время тоже прошел часть своего пути, проверил чувство в его истинности. От внешнего обожания, восхищения твоей красотой, влюбленности, я пришел к уверенности в том, что не ошибся и ты не кумир, созданный мной. Как ты сказала: из настроения, расстроенного воображения и неудовлетворенного желания. Я люблю тебя, живую, настоящую, какая ты есть, и с этим  не могу, да и не хочу ничего делать. Господь так мало времени отвел для нашего счастья. Но, быть может, это не всё, а только начало. А, Эйна!? И наша разлука, только первое испытание?
— Знаешь, милый, когда два дня назад я говорила, что это у тебя не серьезно, пьяная блажь, я верила, что это так и что, как только я сяду в самолет, всё у тебя пройдет, «как с белых яблонь дым». Так, да? — улыбнулась она: — А любовь и горечь расставания растворятся в первом же стакане вина, который ты выпьешь за мой счастливый полет. Теперь я вижу, что ошиблась, мы ведь тогда ничего не знали друг о друге. Я уже говорила тебе, что мне повезло на встречу с тобой. И что бы ни ожидало нас дальше, если мы с тобой сегодня разлучимся навсегда и нам не суждено больше встретиться, знай, я всегда буду помнить тебя и хранить память о нашей встрече в своем сердце. Милый мой, я могу признаться тебе. Я, наверно, люблю тебя.
Я обнял Эйну и стал целовать её с таким наслаждением, как будто мы целовались с ней первый раз. Наши объятия кончились, когда в дверь постучали. Вошла Ыйя. Мы поздоровались. Девушки сразу стали говорить об отъезде, что надо привести себя в порядок, собрать вещи, позавтракать и быть готовыми к отъезду.
— Где вы будете завтракать? – спросил я их.
— Вчера вроде бы договорились с рестораном, что покормят, — сказала Ыйя.
— Вы с Сережей придете? — спросила меня Эйна.
— Мы не договаривались. Поэтому вряд  ли.
— Сережа спит, — сказала Ыйя, — вы же всё равно поедете позже, так он мне сказал. Мы, как будто, не договаривались, что вы будете нас провожать и поедете с нами в город. Вы какое-то время будете еще здесь, у Сережи какие-то дела, связанные с вчерашним инцидентом. Я уже попрощалась с Сережей и больше его не увижу.
Эйна растерянно посмотрела на меня:- Мы что, расстанемся в Приозерске? — спросила она меня.
— Получается что так, — сказала Ыйя.
— Ну, ладно, — сказал я, — Сережа пускай поступает как ему надо, а я поеду с вами, мне в Приозерске делать нечего. Пойду, переговорю с Овчинниковым и подойду к автобусу.
— Не опоздай, автобус ждать никого не будет, иначе мы не успеем на самолет. И мы не увидимся больше. Пожалуйста, не опаздывай! Эйна подошла ко мне с глазами полными слез. Она обняла меня и прижалась ко мне.
Ыйя покачала головой и сказала:- Ну, вы, ребята,даете.                                  — Послушай, Эйна! Мы ни о чем с тобой не договорились!
— Мы еще успеем обо всем договориться, иди, и возвращайся, и не опаздывай, я жду тебя, — сказала Эйна,  чмокнула меня в щеку, и выпроводила из номера.
Овчинников спал, и я еле разбудил его. Он протер глаза, взял очки, одел их, посмотрел на меня и сел: — Чего тебе, — недовольно спросил он меня, — который час?
— Половина седьмого. В восемь уйдет «Икарус». Эйна с Ыйей уедут. Разве мы не поедем с ними?
— Зачем? Я с Ыйей попрощался. И даже сказал ей спасибо. Разве мы собирались ехать с ними в город? И потом мне надо закончить, то, что не сделал вчера, по той лишь причине, что был выходной день. Довести дело до точки. Если бы это произошло с кем-то другим, может быть, мне было бы и наплевать. Но тут побеспокоили меня, помешали мне отдыхать. Я привлек людей из спецподразделения. Они что, просто так, прокатились? Если не будет продолжения и мерзавцев сегодня отпустят на свободу, меня не поймет полковник, командир части.
— Ты же мне вчера так толком ничего и не рассказал.
— А и рассказывать нечего. Преступник должен сидеть за решеткой. Чем я сегодня и займусь.
Овчинников посмотрел на стол, на коробку с коньяком, сказал: — Наливай.
Бутылка была почти полная. Я взял стаканы и налил в них французский коньяк. Ему больше, а себе совсем немного. Была банка шпротов и конфеты «Птичье молоко».
— Больше ничего нет?
— А тебе что, этого мало? — спросил у меня Овчинников: — Шампанского больше  нет. Так что похмелись тем, что бог послал.
— Нет, я думал закусить чем-нибудь посущественней. Я так понимаю, это наш завтрак?
— Правильно понимаешь, — подтвердил мою догадку Овчинников: — Все запасы кончились, радуйся тому, что есть.
Мы выпили молча, я подержал коньяк во рту, посмаковал его, как положено, подумал, что коньяк «говно» и проглотил его. Конфеткой закусил. Хлеба не было и шпроты открыть было нечем. Спросил у Овчинникова: — А что коньяк  и, правда, французский?
— Ага, — хмыкнул он, — только разливали на Рощинской фабрике детских игрушек, там подпольное производство, наверно, этот коньяк оттуда.  Ты не знаешь, нам в свое время предлагали охранять эту фабрику. Как узнали что будем охранять, Нелидов с ОМОН(а) ездил, смотрел, сразу отказались.
Мы выпили еще по чуть-чуть,  Овчинников сказал: — Значит так. Виктор с машиной остается со мной. Мне надо будет здесь покрутиться. Вечером буду у вас на работе, дождись меня. А сейчас сматывайся. Эйне привет. В другой раз тебе её не уступлю.
— Другого раза не будет.
— Ты что, женишься?
— Нет, она улетает.  Я остаюсь. И всё будет как прежде.
— И не пей. Я тебя знаю. Ну, влюбился на старости лет, — засмеялся он: — Присох к ней.  Жизни без неё не представляешь. Летай в Пярну, и правда, открой там наш филиал, может быть что-нибудь и получится. И там тебе скорее морду набьют, приведут в чувство, меня рядом не будет. Не распускай нюни, твоя любовь не горе. Вспомни, сколько у нас с тобой было, хороших и разных и ещё столько же будет. И пойми ты, наконец. Эйна создана не для таких, как ты. Ты её не удержишь, она уйдет от тебя  или отберут, как хотели вчера. Я помог тебе, так как был рядом, а может так случиться, ты ж её не запрешь, будете где-нибудь, к ней пристанут. И что тогда? Цени мою дружбу. Лучше пиши стихи. У тебя хорошо когда-то получалось. Я помню кое-что из твоего поэтического наследства. Помнишь, мы сидели на партийном собрании, в зале Дома политического просвещения, Матвиенко делала доклад что-то по материалам очередного съезда партии. Мы перед собранием сходили в пивную, у тебя было лирическое настроение, тянуло к творчеству, ты написал стишок и стал читать его нам. Стишок был о превратностях судьбы навозного жука. Мы, спрятавшись за спинками кресел, слушали тебя и смеялись. Матвиенко сделала нам замечание. Сказала, что вот наглядный пример отношения некоторых коммунистов и комсомольцев к важнейшим документам партии. Оргвыводов делать не стали, замяли по семейному, времена уже, слава богу, были не те. В этом стишке у тебя впервые появляется имя Эйна. Наверно, не случайно. Творческая интуиция, вдохновение навеяло имя той, с кем тебе предстояло встретиться наяву, через много лет. Да, не зря говорят, что в каждой случайности есть своя закономерность. Конечно, наши чувства зорче нас, и то, что нас иногда безотчётно, подспудно беспокоит, так иногда гладишь по головке чужого ребенка, оказывается простым желанием иметь своих детей. И только когда они появляются, ты понимаешь, чего тебе в жизни не хватало.
— Боже мой! Сережа что я слышу от тебя, сурового воина, какая светлая речь, прямо какое-то откровение. Что с тобой? Ты не заболел?
Я в шутку хотел потрогать его лоб, он загнул мне руку за спину, так, что я от боли присел.
— В стишке была  Ева, а не Эйна, — поправил его я.
— Один хрен. Я запомнил кое-что из него. Ты потом нам подарил, каждому по авторскому экземпляру и расписался. Вот, послушай, ты сочинил?  «Навозный жук в говне копался и прелестью сей наслаждался. Вдруг чья-то мерзкая скотина говно жука, бац, раздавила. Жук без говна на солнце млеет, никто его не пожалеет.  Кричали: — Ева! Подожди! Раздались легкие шаги, тень зонтиком над ним спустилась, девчонка без трусов в его говно мочилась».
— Я не соврал? — спросил он меня.
— У тебя великолепная память, даже я не помню, ни одного высохшего экскримента своего творчества.
— Мы хотели тебя показать психиатру, он под видом пожарника должен был к нам прийти. Но когда узнал, что ты пьешь и стихи пишешь, а не дерешься, сказал, что не надо мешать. Творчество, как цветок, любит, чтобы его поливали, и желательно водкой, так оно быстрее крепнет. Мы ждали, что из тебя выйдет свой придворный поэт, а ты стихи забросил, пришел в себя и стал только пить. «Муза» с тобой, с пьяницей, жить не стала. Покинула. Пить все умеют, дело не хитрое. Ну, давай на посошок, коньячка  французского, крепчал в бочке из-под этиленгликоля. Помнишь в Приозерске, ЧП на целлюлозно-бумажном комбинате? Труба с этиленгликолем у них потекла. Думали спирт. Все стали заполнять емкости, которые под руками были: чайники, кастрюли, всю подходящую тару заполнили. Тогда было массовое отравление. Тринадцать человек богу душу отдали. Остальные ослепли.
—  Ты чего с утра развеселился? Страсти рассказываешь?  После твоего рассказа пить не хочется.
— Не трусь, — я вчера лично с французского коньяка пробу снимал, видишь, жив. Давай, пей.
Мы выпили: — Время, — сказал Овчинников. Давай иди к автобусу.
Он выпроводил меня из номера, а сам завалился спать.
Я спустился в холл гостиницы. Надя сидела на своем месте: — Иди скорей, — сказала она, — все уже в автобусе.
«Если уедут, у меня нет даже адреса Эйны», — подумал я.
— Звони и  не забывай, беги, а то опоздаешь! —  попрощалась со мной Надя.
Я поцеловал  её и выбежал из гостиницы. Эйна увидела меня и вышла из автобуса.
— Ты едешь с нами? — спросила она тревожно.
— Да,но мне нужно договориться с водителем автобуса. У меня нет машины, я оставил её Овчинникову.
— Подожди. Стой здесь, — сказала Эйна и пошла к автобусу.
Шофер автобуса уже знал о вчерашней истории и подвигах Овчинникова и поскольку  видел меня  рядом, сразу согласился, чтобы я ехал вместе с ними. Тем более свободных мест в автобусе было более чем достаточно.  Как только я сел он закрыл дверь, и мы тронулись. Я прошел в конец салона. Бросил сумку на свободное сидение и сел в кресло у окошка. Эйна села рядом.                                                       — Я так боялась, что ты опоздаешь, и мы даже не попрощаемся с тобой. Милый мой!
Она засмеялась, не скрывая своей радости: — Я даже водителя просила подождать минутку, другую и он нехотя согласился, а тут ты и без Овчинникова, я подумала, что ты остаешься, и уже расстроилась. А теперь так рада. Ты проводишь меня  до аэропорта? — Конечно, Эйна! Конечно,моя хорошая.
Подошла Ыйя: — Ты, что так задержался? Мы чуть не уехали. Вы, наверно, с Сережей коньяк дегустировали?
— Нет. Мы проводили с ним утреннее совещание, с коньяком, но без кофе. И знаешь, что мы решили? У нас один из вопросов совещания касался расширения зарубежной сети нашего предприятия.
Я проработаю вопрос открытия филиала нашего предприятия в Эстонии. Мне оплачиваются все командировочные расходы.
«А почему бы и нет»? — подумал я, — «Буду заниматься делом и видеть Эйну. Мы не расстаемся»,- обрадовался я.
— Это правда или опять сочиняешь? — спросила меня Эйна.
— По крайней мере, к этому нет никаких препятствий. Можно попробовать, а там посмотрим. Зато я смогу видеть тебя. Поэтому мы говорим, друг другу до свидания, а не прощай. Тебя устроит такой вариант?
— Конечно, милый. Чем еще важным вы были заняты на совещании? —  продолжала интересоваться Эйна.
— Читали стихи. Овчинников вдруг вспомнил наше общее прошлое, и время когда я писал стихи.
— Ты говорил, что не пишешь стихов, — поймала меня на неправде Эйна.
— Эйна, был очень короткий период творческого запоя, когда я кропал то, что потом разорвал без сожаления и стихов больше не писал никогда. Так что я сказал тебе правду, и этот эпизод не в счет. Мои стихи, о которых напомнил мне Овчинников, очень специфические, рассчитанные на определенного слушателя и, чтобы слушать их надо иметь соответствующее настроение. Он вспомнил один трудный час в моей жизни, когда и меня потянуло к стихам. Мне нужен был эпатаж. Чтобы обратить внимание, привлечь к себе.
Меня засасывала трясина всеобщего конформизма, я чувствовал себя Гаврошем, мне хотелось смести всё, закидать всех камнями, что-то переменить, найти себя, снять маску, которую носили миллионы людей, вся страна. Поэтому я писал плохо рифмованные непечатного содержания стихи, хотел шокировать слушателей, расшевелить их болото, вызвать возмущение, чуть-чуть растревожить этот вечный покой, посмеяться,  — объяснил я Эйне суть своего творчества.
— Чтобы бы это тебе дало? — спросила Эйна.
— Эйна, иногда бывает так скушно и гадко от окружающей действительности, что хочется её взорвать. Нельзя пить бесконечно — это аксиома. Это когда-нибудь плохо кончается. И подобная страусиная политика  ничего не дает. Нельзя  постоянно держать голову под крылом. Всё равно иногда приходится её вынимать оттуда. И вся мерзость жизни опять бьет тебя по ушам, только ещё больнее, так как уши отвыкли от шума, стали нежнее и чище.
Жизнь обхватывает тебя своими грязными лапами буквально с пеленок, она пеленает тебя так, чтобы у тебя обязательно появился горб, и ты превратился бы в Маленького Мука, а может быть, в крошку Цахес, потом, она выхаживает тебя и старается обойти места почище, водит в места погаже, чтобы твоя душа превратилась в отхожее место. Из тебя воспитывают «рабочего муравья» и создают в миллионах экземпляров. Это те с кем ты сталкиваешься ежедневно. Они горбаты, но не знают об этом. Не знают они и того, что горб это нужник или копилка для всякой мерзости, которой их обучили. Это весь их интеллектуальный потенциал. Самое страшное, что они кругом. От них никуда не спрятаться и не скрыться. Тебя тошнит оттого, что они вытворяют. Ты задыхаешься оттого, что они говорят, и когда бесишься от ощущения собственного бессилия перед этой армией зомби, ты придумываешь что-нибудь такое, что было бы неприемлемо для них, дразнишь их, но здесь нельзя пересолить, а то попадешь в психушку. С этим у убогих никогда проблем не было. Механизм отлажен, как у Кремлевских часов. Кстати, сейчас, говорят, его настраивают на другую мелодию: «Боже, царя храни», как более соответствующую статусу Кремлевского держиморды, конечно, по «желанию народа». Вот по подсказке Хозяина его холуи затеяли возню ищут подобающую мелодию со словами для гимна. Хотели пропихнуть «Боже, царя храни», но это уж чересчур откровенно и до времени отложили. Пригодился «немой» гимн М.И.Глинки. Придворные борзописцы слова подбирают. Скоро пробу снимать будем. Народ должен знать и должен слышать, что нравится злодею-оборотню в «дерьмократической» шкуре за кремлевскими стенами. Народ, конечно, одобрит. Всенародное «одобрям» дряхлый обманщик слышал ещё в своей родной шкуре члена Политбюро ЦК КПСС.
Мне, лично, нравится старый гимн страны, торжественный, величавый. Настоящий гимн. Есть же гимн Великому городу, Глиэра. Прекрасная музыка, но не тянет на гимн страны. Гимн страны — это особое произведение, музыку и слова к которому написать великое искусство. Музыку и слова к гимну должны знать все, без всякого принуждения, это долг гражданина страны, в которой он живет. Слова гимна, написанные с расчетом дойти до сердца каждого, они как «Отче наш», также просты и вдохновенны. При звуках гимна должна трепетать и волноваться душа, как будто прикоснулась к Божественному творению, чем должна стать Родина для каждого из нас.
Чьи стихи и музыка запоминаются лучше всего? Тех авторов, в творчестве которых присутствует Божественное вдохновение. Их творчество пронзает сердце, освещает потемки души: «И в душу залетев, как в хижине огонь, убогое убранство освещает». Или.  « Я помню чудное мгновение, передо мной явилась ты, как мимолетное видение, как гений чистой красоты». Что я ощущаю, прочитав эти божественные строки? Восхищение чистотой, прозрачностью звучания стиха, желание читать, не останавливаясь, дальше и дальше. Память, как резонирующая от легкого ветра струна, донесла до меня, далекое, невозможное, кажется, навеки забытое. Была, конечно же, была и у меня подобная встреча. Я вновь ощущаю то чувственное волнение, потрясение и мурашки. Невольная слеза застилает глаза. Я заново переживаю то, что когда-то было со мной. Этого не произошло бы без волшебной силы вдохновенных строк.
Вот магия творчества и недостижимый образец потрясения души. Такими должны быть слова и музыка гимна. У людей поющих или слушающих его он каждый раз должен вызывать волнение, гордость, слезы радости, душевный трепет. Воспевают и славят его Родину её величие и красоту. Ощущение благодарности к ней не покидает вас. Как будто это кто-то родной и близкий. Так и есть. Ведь Родина – это мать, она у нас одна. Её надо беречь и охранять. Какая может быть сопричастность  с Родиной у бандита или оборотня, засевшего в Кремле. Нет у них ничего в душе, кроме мерзости, нечему отозваться,  у них нет Родины и нет Бога. Помните?  У Александра Розенбаума:  «Земля вас не возьмет и море вас не примет» — это про них.
— Эйна, я надоел тебе своим стебом? Ты не слушай меня. Или толкни в бок, чтобы я замолчал. Ыйя посмотрела на меня внимательно и спросила:- Сколько ты сегодня выпил?
— Граммов сто коньяка и фужер шампанского.
— Что-то не похоже, — определила она.
— Тогда действительно слабоумие. Ыйя, я тщательно это скрываю и поэтому напиваюсь, чтобы мои рассуждения походили на пьяный бред. Какой с пьяного спрос?
— Ты действительно так ненавидишь власть? – спросила меня Ыйя.
— Скорей пришедших «во власть», потому что подавляющее большинство из них мерзавцы, карьерная сволочь, оказавшиеся на олимпе власти лишь за тем, чтобы набить карманы, и вовремя смыться, чтобы не прихватили, хотя говорят «рука руку моет», и прихватить-то некому. Народ для них быдло, и помеха, на пути к обогащению. Они видят его только из окна своих дорогих лимузинов и ничего не знают о нем. В России всегда была масса чиновников: от Акакия Акакиевича, из Гоголевкой шинели,  переписчика красивым почерком исходящих бумаг, до председателя правительства, толстопузого, наглого, скурвившегося газовика. Все они власть, все они что-то делят, распределяют, выделяют, решают, и чем больше функциональных обязанностей у чиновника, тем больше возможностей брать. Характерная черта русского чиновника, его ненасытность. Это, к сожалению, не только чиновничья беда. В рассказе у И.Шмелева  один русский купец умер, объевшись блинами. Современные нувориши тоже страдают от обжорства. Никак не могут достичь стадии насыщения, слишком долго голодали. От обжорства у них в организме произошли изменения уже на генном уровне и поэтому необратимы. К корыту приватизации очередь. Дело доходит до драки, до криминальных войн, продолжают делить, то, что ещё не поделено и формально находится в государственной собственности.
Вам, наверно, скучно  от моей болтовни, но еще пару фраз, чтобы закончить тему, к которой  неровно дышу, скажу, послушайте – попросил я своих слушательниц.
Они закрыли глаза и, наверно, давно уже  не слышали меня.
Ежегодный промышленный прирост промышленного производства в стране каждый год с момента прихода к власти этой разномастной сволочи объявляется не ниже 5 – 7%. Выручает всё та же лукавая статистика. Численность чиновничьей рати, во много раз превышает численность армии, и продолжает расти. Три четверти  трудоспособного населения не сеет, не пашет, не стоит у станков, ничего не производит, сидит за чиновничьими конторками.  Пока выручают сырьевые отрасли, но недры страны не бездонны. Вот поэтому я ненавижу власть. За паразитизм, корысть, бессовестность и продажность. Ненавижу думских придурков, кто за пачку долларов продаст и отца и мать родную, не говоря уже о Родине.
-Ты всё сказал, чтобы слить желчь, накопившуюся за ночь? — спросила меня Ыйя, — Со мной это тоже бывало, особенно, когда у власти были русские. Послушай меня, успокойся, твои стенания, это всё бесполезно. Ты один ничего не изменишь. «Блажен кто посетил сей мир в его минуты роковые». Тебе повезло, ты живешь на изломе эпох, когда одна сменяет другую, с грязью, мерзостью, подлостью, обманом, так, наверно, было всегда и так будет. Просто по-другому нельзя. Революции делают люди, а они, как ни крути, об этом  писал ещё Екклесиаст, по сути животные, звери, которые не могут не гадить. Когда все спокойно они научились прятать своё дерьмо. Когда же происходит, нечто, что обзывают по-разному: смута, переворот, бархатная революция, короче, бардак, как сейчас, в  котором мы все живём, это дерьмо вылезает наружу. Особенно это заметно у русских, нации особой, существующей с момента её зарождения и до наших дней в рабстве и неволе, нации по историческим меркам совсем молодой, имеющей совсем небольшой срок своей государственности, какие-то пятьсот шестьсот лет, нации у которой никогда не было национального самосознания, нации постоянно подвергающейся самоуничтожению, лишенной пассионарности, и поэтому  у неё почти не было вождей с харизмой. Так какие-то собственные лиходеи или варяги, в основном, конечно, немцы, которых русские были вынуждены из-за своей немощи пригласить занять престол своего царства-государства. Дикость, варварство, свинство, кровь, много крови, потому что вся история вашей страны пропитана кровью. Кровь, говорят у вас о ней, «водичка», сопровождает переход власти из одних грязных рук  в столь же грязные, и еще более отвратительные. Если искоренена  пассионарность, откуда же взяться цивилизованной власти и вождям. Ты должен молиться богу, ваш вождь-маразматик прав, когда говорит, что произошла бескровная, «бархатная революция». Это явно не его заслуга, Господь Бог устал смотреть на страдания народа и пошевелил пальцем. Молись и не пей. Пьянство и Вера жить вместе не могут.
Эйна, все время пока мы общались с Ыйей смотрела в окно и не мешала нам. Теперь видимо ей это надоело, и она сказала:- Слушайте,  давайте поговорим о чем-нибудь другом, вы говорите о какой-то ерунде. Нашли тоже время.
Она сказала мне обиженно: — Мы с тобой уже можно сказать последние  минуты вместе я хочу услышать от тебя совсем другое.
— И я тоже. Я хочу говорить только о тебе, какая ты, но стесняюсь Ыйю.
— Говори что хочешь, — сказала Ыйя, встала из кресла, пошла по проходу и заняла недалеко от нас свободное место.
— Эйна, — затосковал я, когда остался с нею один, —  мы так с тобой ни о чем и не договорились. Если бы автобус ушел без меня, я потерял бы тебя. Я не пережил бы этого. Конечно, я что-то бы сделал и не допустил этого. Всё равно на чем, хоть  на БТР(е), но я был бы раньше тебя в аэропорту. Я не могу тебя потерять. А Надя знает твой адрес?- спросил я её.
— Нет, — ответила она.
— А как вы общаетесь?
— Она звонит и пишет на мой почтовый ящик. Ты будешь писать мне письма? Ну, хотя бы изредка? Ты хорошо говоришь и рассказываешь. Я, думаю, мне интересно будет читать твои письма. Они, как встреча с тобой, я буду с нетерпением ждать их. Они будут помогать мне не делать глупости, если я не дождусь от тебя письма, не заставят не объясняя никому ничего бросить всё и прилететь к тебе. По телефону много не скажешь. Я не люблю междугородний  телефон, он только расстраивает, кажется, что ты где-то рядом и стоит сесть на трамвай, немного проехать, и я увижу  тебя. Это больно, я не хочу так, я не буду тебе звонить. Ладно?
— А как же я буду жить, без твоего голоса? Живой голос, пускай даже искаженный, с помехами, всё равно это ты. И если мне или тебе станет совсем плохо, мы захотим встретиться, во что бы то ни стало? Только по телефону можно предупредить друг друга о встрече.
— Хорошо, — разрешила Эйна, только в крайнем случае.
— Эйна, я напишу тебе завтра, можно?
— Дурачок, мой любимый, пиши, можешь уже сегодня, я буду ждать. Послушай, ты говоришь, что теперь по делам будешь часто бывать в Эстонии, когда тебя можно ждать у нас?
— Я думаю скоро, может быть уже в начале лета. Если всё будет хорошо, я постараюсь вырваться к тебе, обязательно. Только ты меня очень жди. Я буду это чувствовать и стремиться к тебе. Если ты меня забудешь, как фотографию в запылившемся альбоме, я тоже это буду знать. Ты думай обо мне чаще, это мне, кажется,  помогает не забыть о человеке, которого с тобой сейчас рядом нет.
Я прочитал ей по памяти дорогие для меня строки: «В живую воду сердца, в чистую влагу любви, печали и нежности погружаю я корни и стебли моего прошлого – и вот опять, опять дивно прозябает мой заветный злак». Здорово!? Мне кажется это о том же. Но какие  слова, образы, красота какая!
Эйна прижалась ко мне. Мы замолчали. Каждый задумался о своем. Лента шоссе стремительно убегала назад. «Икарус» шел на хорошей скорости. Белая разделительная лента извивалась перед нами, и то забегала в лесную чащу, и становилось темно, то вырывалась из неё на солнечную поляну. Свет и тень играли в кошки-мышки.
Эйна сказала мне: — Я посплю немного. Ты разбуди меня, когда тебе станет скучно. Возьми мою руку, я хочу быть с тобой.
Она откинулась в кресле и мгновенно заснула, покачиваясь в такт рессорам автобуса, который вез нас к разлуке. Я не будил её, и она проспала почти до самого города.
В «Осиновой роще» автобус первый раз остановился у светофора, и теперь мы поехали тише. Мы въехали в город. У Поклонной горы, я показал Эйне улицу, на которой живу, и хотел показать свой дом, хотя бы издалека, но автобус у светофора не задержался, проскочил его на зеленый, и мы ничего не увидели. В намеченное время мы были в аэропорту. «Икарус» подкатил к входу в вестибюль аэропорта, шофер высадил всех, попрощался и уехал.
В аэропорту было пустынно. Не смотря на то, что была середина дня народа, было немного. Эйна и Ыйя прошли регистрацию и были свободны. Мы поднялись на второй этаж и прошли в бар. Сели за стойку я заказал бутылку шампанского, огляделся и подумал, сколько же здесь было выпито.

Я любил этот «новый» аэропорт, и застал еще старый. Он никуда не делся, но теперь оттуда отправляли делегации VIP и группы иностранных туристов по линии Госкоминтуриста, и других иностранцев. Это было небольшое двухэтажное здание, с антресолями по второму этажу, небольшим ресторанчиком. Потолок в зале ожидания был расписан в духе сталинского соцреализма. Голубое небо, белые, не обещающие дождя тучки, веселые планеристы по углам этого довольно большого панно и голенастые девушки, провожающие их в полет. Когда мы напивались в ресторане, и выходили на антресоли, Сережа Кочкин, приятель полярник и гидрометеоролог,  указывая на тучки, нарисованные на потолке, знакомил меня с азами гидрометеорологии, про потешные рисованные облака,  важно говорил: — «Это «Нимбус — стратусы»». Его уже нет в живых, а я по-прежнему не знаю, что это значит, а тогда не спросил, не до этого было. В старом аэропорту продавали, бутылочки с водкой  по 50-100 граммов. Их называли «мерзавчики». Это были очень популярные сувениры из Ленинграда.

Потом появился новый аэропорт, большой, красивый, наверно, тогда один из лучших аэропортов в стране. Мы быстро поменяли свои симпатии и стали обживать этот аэропорт. В те годы я проводил в нем довольно много времени. Сам я летал мало, в основном встречал, провожал: официальных лиц и неофициальных, друзей, знакомых.Поездка в аэропорт по любому вопросу заканчивалась пьянкой. На самом высоком уровне или таком низком, что я не мог заползти на сидение «Волги». Я приезжал пьяный домой и мне, казалось, что я побывал где-то очень далеко, на острове Барбадос или в Африке и чуть не покорил Килиманджаро. Я засыпал счастливый уверенный в том, что я теперь знаменит и завтра обо мне узнает вся страна. В стране о том, что я вчера нажрался и облевал горшок, первыми узнавали соседи по коммунальной квартире. Бабка соседка требовала за уборку туалета деньги, а сосед предлагал похмелиться «чернилами», он сбегает, если я оставлю ему половину бутылки этого жуткого пойла. «Чернила» продавались в плетеных бутылках емкостью 3 и5 литров. Стоили подозрительно дешево. Вино было из Африки, из Алжира. Конечно, я отдавал соседу все, что у меня было, чтобы он купил мне вина из Африки и побольше. Когда я справлялся со своей половиной бутылки черного, как сами алжирцы, вина, то начинал вспоминать Африку, снега Килиманджаро, черный виноград, из которого делали это убойное вино, и говорил соседу о том, что вчера был там, чуть не покорил Килиманджаро, не хватило времени, и еще летал на Барбадос. Я чувствовал, что  становлюсь знаменитым. Когда  шел в гальюн меня пропускали без очереди, соседка говорила, пропусти этого пьяницу, у него крыша поехала, говорит что вчера только из Африки, а сам с твоим отцом пьет алжирское говно, от которого мухи дохнут, и прижимала дочку к себе. Соседи жалели меня, и моя слава покорителя Килиманджаро осталась только в коммунальной квартире.

Когда-то, совсем давно, ещё из старого аэропорта, я провожал девушку моё первое настоящее увлечение. В далекий поселок Тикси. У нас с ней  был такой спокойный роман, в котором было всё, кроме вспышек безумной  любви, объяснений, ревности, мы ровно дышали  друг к другу, такая любовь без особой страсти. Она была только в одном и касалась сферы наших интимных отношений, мы всё время хотели  трахаться и днем и ночью, если бы это было возможно, мы не вылезали бы из постели. Когда это удавалось, мы предавались этому, с наслаждением, без устали, забывая обо всем на свете. Мы были молоды. Тогда эта девушка была моложе Эйны. Она окончила педагогический институт и по распределению поехала учить детей в Тикси. И если при распределении в институте все дрожали от страха,  потому что, скажем, получить направление учительствовать где-нибудь в Подпорожье, в деревянной избе, учить шалопаев, которые кроме десятка матерных слов писать ничего не умели, было трагедией. Но это была Ленинградская область, каких-нибудь360 километров  и ты дома; ей же, как перспективной выпускнице бояться было нечего, она уже имела предложение, продолжить учебу в аспирантуре. И вдруг, как гром среди ясного неба, будущий аспирант «выбирает север крайний», за тысячи километров от дома. Поселок Тикси, где собирается учить детей чукчей грамоте. «Девчонка свихнулась на романтике   рассказов о заполярье, о красоте северных сияний и вечных снегов от зомбированных комсомольских  вожаков», — подумали её педагоги. Про себя, не обсуждая её решение, не отговаривая,  они пожалели  перспективную студентку-выпускницу, и отпустили к вечным снегам.
Так она оказалась на взлетной полосе аэродрома, в самолете  ТУ-104.
Нашу клятву мы не сдержали оба. Подруга в Тикси тоже не осталась одна, но её очередной роман закончился свадьбой.

Боже!Как мне не хотелось обладать этими знаниями, как хотелось верить, что существует другая любовь, просто я разминулся с ней в жизни. Ах! Как это хорошо любить и быть любимым! И знать, что даже разлука  не принесет разочарований. Этой уверенности не было ни у меня, ни у Эйны. Сейчас  моё сердце разрывалось на части от любви к ней. Я был готов на все, чтобы сделать её чувство ко мне необратимым. Но как? Я этого не знал. Какая глупость сейчас клясться ей в своей любви и вообще говорить о ней. И я стоял и молчал. Разлил шампанское по фужерам. Эйна положила мне руку на плечо, сказала: — «Присядь». Я сел на табурет возле неё, она погладила меня, слегка взлохматила мне волосы.
— Ну, вот и всё, мой принц, — сказала она: — Мне, кажется, я знаю, о чем ты думаешь, и  думаю о том же. И все же не смотря ни на что,  говорю тебе: До встречи. Я обещаю, если не выдержу разлуки, прилечу первой. Я хочу видеть тебя уже завтра. Я люблю тебя.
Мне не хотелось, чтобы мои чувства вырвались наружу, рядом была Ыйя.  Горечь разлуки застряла комком где-то в груди, мешая дышать. У меня запершило в горле, я взял фужер шампанского Эйна и Ыйя тоже. Через силу, прокашлявшись, я предложил тост: — За скорую встречу?!
Мы выпили. До объявления о посадке в самолет еще оставалось время. Мне, кажется, Эйна поняла моё состояние. Она сказала Ыйе: — Ты иди, я тебя сейчас догоню.
Ыйя подошла ко мне, мы обнялись с ней и поцеловались. Она отошла несколько шагов, повернулась лицом к нам,  подняла над головой руку. «Салют!» — попрощалась она с нами. И пошла к выходу из бара.

В баре было темно. Светильников за стойкой не было. Маленькие с отражателями лампочки были спрятаны в подвесном, черного цвета, потолке. Они едва освещали лица посетителей сидящих за стойкой бара. В зале было почти пусто. Несколько посетителей сидели за стойкой далеко от нас. Я смотрел на Эйну и не мог наглядеться. Мне казалось, что вот, сейчас, она встанет, уйдет, а я не запомнил её лица.
— Эйна, милая, скажи, что мне делать, я не смогу и дня без тебя прожить?
— Потерпи, милый, до нашей встречи осталось совсем немного дней. Скоро лето. Всё, мне пора, — сказала она.
Мы встали и пошли к выходу. У самых дверей, я прижался к стене и придержал Эйну. Я обнял её, поцеловал, посмотрел ей в глаза и отпустил.
— Не провожай меня, дальше я пойду одна, так будет лучше, — попросила она.
Эйна прошла несколько шагов, обернулась, улыбнулась мне, открыла  дверь и исчезла за ней.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *