ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Эйна | Глава первая.

В сберкассе очередь в окошко по вкладам была небольшая, всего несколько человек. Я решил постоять, и пополнить свой вклад, увеличить сумму своих сбережений. Деньги у меня сейчас были, но купить что-то из необходимого я не мог, ничего нужного мне в магазинах не было. Вклад у меня был «срочный» и для вкладчика неудобный, положенные на него деньги «замораживались» на срок вложения, снять со счета, раньше установленного срока, необходимую мне сумму я не мог, и все же «лишние» деньги я решил положить на свой срочный вклад, привлекал более высокий процент по этому вкладу. Другого способа легальной капитализации накоплений не существовало. На вкладе сейчас лежало 2.0 тысячи рублей, и даже 3.0 тысячи рублей сумма, до которой я хотел сейчас его довести, погоды не делала, вклад все равно оставался незначительным, крупную покупку на него не сделаешь. Обойтись без этих денег я мог, а проценты по вкладу, которые я получу, когда закрою его, превратятся в дополнительную сумму к нему, пускай небольшую, но не лишнюю. Инфляция была заморским чудом о том, что она вдруг появится у нас, не верил никто. Правительство гарантировало сохранность вкладов их неприкосновенность, стабильность. Политические коллизии, которые уже бушевали за окнами, казалось, к Сбербанку не имели никакого отношения, гарантами спокойной, без потрясений, жизни народа стали: избранный Президентом страны М.С. Горбачев, и премьер-министр, правительства СССР, В.С. Павлов. Люди верили им и бесстрашно держали накопленные на все случаи жизни деньги в банке: на дорогую вещь и на свадьбу, откладывали на похороны, делали завещания. В своих планах на будущее я хотел, имея сейчас такую возможность, довести срочный вклад до приличной суммы и знать, чтобы не случилось со мною, у меня есть средства обеспечить себе сносное существование и не надеяться только на пенсию. Последнее время меня беспокоило здоровье и если, не дай бог, я заболею, вклад выручит меня. Я внес в кассу деньги, женщина кассир ласково улыбнулась мне, отдавая мою сберегательную книжку. Дома я положил её туда, где лежали другие документы, и деньги на текущие расходы и на время забыл о ней.

Я приехал на работу. Юра Найгас, как всегда, сидел на рабочем месте, на телефонах. Увидев меня, он поздоровался и сказал, что все нормально. ЧП, неприятностей, ничего беспокоящего нет, есть два договора на охрану и их надо оформить. Юриста у нас пока не было, и я занялся договорами сам, просмотрел их, один был на приличную сумму. Мы, влезли в дело всерьез, и, казалось, надолго. Охранный бизнес, когда все вокруг разваливалось, оказывалось брошенным, растаскивалось, тому, кто еще что-то производил или оказывал населению услуги, особенно торговле, нарождающемуся частному бизнесу, был просто необходим. Нестабильность в стране сказывалась на всем. Предприятия терпели большие убытки от хищений продукции и комплектующих. Ведомственная охрана справиться с ‘беспределом’ не могла, а частенько и сама грешила тем, что воровала то, что должна была охранять. Конкурентов у нас, практически, не было, на работу к себе мы брали только милиционеров, охрана объектов и охраняемого имущества организовывалась профессионально, поэтому даже крупные предприятия старались заключить договор на охрану с нашей фирмой.

Было 18 августа 1991 года. Я закончил оформление договоров, оставалось подписать их у заказчика. Я решил, что сделаю это завтра. Позвонил Сергей Овчинников, из ГУВД.
Он спросил: — Ты ничего не слышал?
— Нет, — ответил ему я.
— Включите телевизор, — сказал он, — в Москве переворот. Ельцин пытается захватить власть. Для его нейтрализации, и экстремистских сил, которые он возглавляет, создано ГКЧП. Бунтари из всякого псевдодемократического отребья, поддерживающие Ельцина, призывают народ к бунту, к гражданскому неповиновению, призывают его не признавать ГКЧП, который заменит Горбачева до его возвращения из Фороса. Я сейчас приеду, — сказал Овчинников и повесил трубку.

В ожидании Овчинникова я вышел на Невский. Царило обычное оживление. Был теплый день, и только группка лохматых хиппи, с триколором в руках, осаждала троллейбус. Прикатил Овчинников на милицейском ‘козле’. Мы пошли в рюмочную на углу ул. Рубинштейна, выпили водки, поговорили о том чего можно ожидать от бунтовщиков.

— Ничего, — сказал Овчинников, — очередная буча непризнанного вождя. Жаль что недосягаем, депутат, а так аккуратно бы ёбнули, чтобы стал заговариваться, оратор сраный, и помнил бы только детство, сиську просил, или в речке, где уже тонул, утопили. И все бы сразу успокоились. А все оттого, что не помнят заветов вождя всех народов. Что он говорил: ‘Есть человек, есть проблемы. Нет человека и нет проблем’. Таких провокаторов, как Ельцин, надо сразу же отстреливать, как взбесившихся в стаде животных, чтобы не будоражили других.

Мы выпили ещё и поехали домой, по дороге я купил себе бутылку шампанского. Сел на балконе пил и смотрел сверху на зеленеющий у дома сквер, наслаждаясь теплом и покоем. Я рано лег спать. Утром на работу поехал в метро. Вокруг всё было спокойно. К разговорам я не прислушивался. Думал о том, что бухгалтерский учет надо переводить на компьютер, это удобно и быстро, а главный бухгалтер нашего предприятия, Сережа Матвеев сопротивляется, у него свой резон. Это был упрямый и не уважающий мнение других, себе на уме, грубый человек. Надо было с ним ссориться. Обращаться к Овчинникову, чтобы тот ему вправил мозги, я сейчас не хотел. Овчинников был единственным человеком в нашей команде кого он боялся, тот пригласил его на работу; мне казалось спешить не стоит и вопрос решиться сам собой.

Место моей работы находилось во Дворце Штакеншнейдера, у Аничкова моста, напротив исполкома Куйбышевского Совета депутатов трудящихся. Первое, на что я обратил внимание, подходя к месту своей работы, это развевающийся на здании исполкома триколор, старый российский флаг, больше известный как флаг армии предателя, генерала Власова, созданной гитлеровцами во время Отечественной войны. Я подумал, что эта очередная выходка дерьмократов но, придя на работу, понял, что это не так. В последнее время новоявленные российские демократы, которых народ скоро прозвал «дерьмократами» сделали триколор своим символом и использовали на своих мероприятиях, метили себя, места своих собраний, как волков в загоне. Они даже чем-то напоминали их. Такие же голодные, нетерпеливые, готовые перегрызть глотку любому оппоненту. В основном, это были обиженные властью люди, евреи, и те, кому при коммунистах пробиться к «кормушке» с привилегиями без партийного билета не удалось. Они сбежали из страны, а сейчас, почувствовав, что пахнет жареным, вернулись, рассчитывая, что когда власть коммунистов рухнет, новая власть их стенания за рубежом не забудет, и все они окажутся при деле, где-нибудь на кремлевской кухне, и насытятся. Этих людей называли диссидентами.

Ельцин, ещё задолго до 19 августа 1991 года, почувствовал, что ему не удержаться в Кремлёвском ареопаге, в Политбюро. Он был кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС. Кремлёвские старцы и Горбачёв, наелись им досыта и не собирались и дальше терпеть его в составе Политбюро, оставаясь только наблюдателями его неумной шумной политической игры, по существу направленной против них, терпеть самовлюблённого индюка, его глупость, пьянство, они больше не хотели и собирались выгнать его из Политбюро, ему грозила политическая смерть, ибо человек пиарящий себя, скандалами с власть предержащими, человек по своим деловым качествам неспособный быть дельным руководителем никому был не нужен. Несмотря на всю свою примитивность, чтобы не исчезнуть в политическом небытие, Ельцин всё-таки нашёл выход из казалось безнадёжной для него ситуации, превратился в оборотня, устроил театрализованное представление в зале заседаний Верховного Совета СССР, где отрекся от партийного прошлого и сдал Горбачёву свой партийный билет, таким образом, публично порвал с коммунистами, обвинил старцев из Политбюро в его травле за демократические взгляды, и вскоре стал лидером набравшего силу демократического движения в стране. Ему поверили, тем более, Горбачёв всё время публично критиковал, закусившего удила, потерявшего чувство реальности, своего коллегу, с трибуны Съезда Советов. «Борис, ты не прав» — говорил он ему. Скоро эта фраза стала весьма популярной благодаря артисту эстрады Максиму Галкину.

В результате народ стал смотреть на Ельцина как пострадавшего за правду, опального, преследуемого коммунистами бунтаря. Страсть русских людей к таким властью обиженным людям и юродивым известна, он стал самым перспективным политическим деятелем в стране, развил бурную уличную деятельность и скоро стал вождём маргинальных слоёв населения, которые не очень разбирались в политике, но жаждали, как и весь народ демократических перемен. Ельцин, чувствуя, что у коммунистов почва уходит из-под ног, решил не упустить подходящего момента взять власть в свои руки. Таким «моментом истины» стало 19 августа 1991 года. Политическая обстановка в стране была настолько накалена, что без армии, введения войск в крупные города, без объявления чрезвычайного положения успокоить страну уже было невозможно. Кровопролитие было неизбежно. Горбачёв испугался развития событий, необходимости стать диктатором и сбежал «отдыхать» в Форос, вместо себя оставив ГКЧП, который должен был любыми мерами успокоить страну. Бегство Горбачёва, неприятие народом ГКЧП, его бездействие, дали так необходимый Ельцину карт-бланш.

В результате контрреволюционного переворота, он вошёл в историю России, как «бархатная революция», Ельцин получил власть, практически брошенную коммунистами, она свалилась в первые, подхватившие её руки. К сожалению, она попала в руки авантюриста, лжеца, человека случайного, не обладающего и толикой харизмы необходимой вождю, но такова была воля Всевышнего, в который раз обрекающего страну и народ на новые испытания.

Не смотря на то, что власть в стране поменялась, пока кроме внешних признаков, стали громиться, сноситься или меняться символы прежней власти, других существенных перемен, которые негативно отразились бы на нашем существовании или нашей деятельности мы не ощущали. И даже наоборот, период, когда новая власть обозревала свои владения и расставляла на местах своих людей, когда составлялся план первоочередных мероприятий, когда власть ещё только собирала силы для тотального захвата страны, готовилась к «Большому Хапку» царило безвластие, силовые структуры были охвачены параличом, потихоньку стал раскручиваться маховик махновщины, мы это сразу почувствовали, наше предприятие, ориентированное на охранную деятельность, ощутило небывалый всплеск спроса на наши услуги, которые мы по-прежнему исправно оказывали. Конечно, нас это радовало. Правда такая наша монополистическая деятельность продолжалась недолго.

Вскоре вышел «Закон об охранной деятельности», который разрешал практически любому гражданину России заняться частной охранной деятельностью. Первыми частные охранные предприятия организовали бывшие милиционеры. В законе при организации охранного бизнеса им отдавалось предпочтение. По началу у охранных предприятий были проблемы с оружием. Смешно, но оружие, по новому закону частным охранным предприятиям иметь не разрешалось. Но скоро это препятствие было преодолено. Подзаконными документами была разрешена аренда оружия в своих территориальных управлениях МВД, но только бывшим работникам органов МВД, КГБ и военнослужащим, принимавшим участие в боевых операциях в составе воинских контингентов воевавших за рубежом. Под завесой Закона, создали свои охранные предприятия бывшие «афганцы», настоящие, и те, кто там никогда не был, имел фальшивые документы, занимался рэкетом и одновременно давал «крышу» своим предпринимателям, не позволял грабить их другим. Эти охранные предприятия, как правило, состояли из кавказцев. Они стали делить охраняемые территории на свои и чужие, стали заниматься оптовой торговлей, организовали рынки, там хозяйничали разные этнические группировки, в основном, азербайджанцы и чеченцы, последние сохранили свой бизнес, и когда в Чечне началась война, они передали своё дело подставным лицам, а сами ушли в подполье. В таких предприятиях грань между охранником и бандитом была неразличима.

После такого поворота событий нам ничего не оставалось, кроме санации своего бизнеса. Благодаря хорошим отношениям Овчинникова с командиром ОМОНа милиционеры его отряда по-прежнему работали на наших объектах, но дело глохло, люди не хотели у нас работать, в других местах им платили больше.

Наконец мы нашли выход. Прикрыли охранный бизнес и организовали производство штемпельно-граверовальной продукции. Тогда этот бизнес был не поднятой целиной. ПО «Парус» давно монопольно занималось выпуском этой продукции и конкурентов у него не было, разрешительная система ГУВД строго следила, чтоб так было и дальше. Единственное в городе, не считая ‘закрытой’ типографии ГУВД им.Урицкого, оно не справлялось с объемом заказов. И все же директор ПО «Парус», когда ему предлагали помощь, был против, не хотел появления конкурентов. Но начавшийся бум предпринимательства, огромные очереди на приемном пункте, большие сроки выполнения заказов, недовольство людей, заставили Ленгорисполком и «разрешителей» пойти на расширение производства печатей и штампов и отрыть еще одно предприятие.

У «разрешителей» уже лежало подготовленное мною письмо в адрес Ленгорисполкома с просьбой разрешить нашему предприятию заниматься производством печатей и штампов. Все было разыграно как по нотам. Овчинников переговорил со своим начальником, разрешители подчинялись ему, и они после разговора с ним, с его визой на моём письме, поехали в Ленгорисполком. В итоге появилось распоряжение Ленгорисполкома за подписью Щелканова, тогда председателя Ленгорисполкома, разрешающее производство штемпельно-граверовальной продукции двум предприятиям города: ПО ‘Парус’ и нашему предприятию. Заканчивалось распоряжение словами: ‘считать дальнейшее расширение производства печатей и штампов в городе и области нецелесообразным’. Ура! Это была наша победа. Первое время у нас, как на ‘Парусе’, стояла очередь заказчиков. Опять появились деньги, но надо было всё время думать о будущем. Не смотря на распоряжение горисполкома, потенциальные конкуренты уже ходили вокруг нас.

Пока наши дела шли хорошо, будущее не особенно волновало нас. Мы иногда бросали все дела и уезжали куда-нибудь расслабиться. Большим любителем по устройству таких мероприятий был у нас главный бухгалтер, Сережа Матвеев. В городе мы часто по его инициативе заезжали в кафе ‘Пельчевар’, тем более, что оно находилось рядом с моим и его домом. Было удобно. Если кто-то из нас перебирал или перебирали мы оба, дом был всегда рядом. Нас считали в одной команде, жили мы по соседству, нас связывал общий бизнес. Я доверял ему, старался не обижаться на ту заносчивость, с которой он вел себя, на попытки командовать и принимать решения не согласованные со мной, я хотел жить с ним дружно, все-таки главный бухгалтер, но ничего не получалось и не по моей вине. Несмотря на его поведение, я вел себя по отношению к Матвееву лояльно. Работать с ним было архитяжело, но его привел Овчинников, он знал Матвеева, и свой выбор главного бухгалтера сделал сам, не согласовывая этот вопрос со мной. И теперь я вынужден был терпеть неудобного, тяжелого в общении человека. Единственным утешением было то, что бухгалтер он был действительно неплохой. Правда, на работе это сказывалось странным образом. Он много пил и поэтому часто запускал дела, и мы платили налоговой инспекции штрафы, деньги для нас совсем не лишние. Но каким-то образом ему удавалось эти штрафы аннулировать или переводить в зачёты по другим платежам. Его расхлябанность не касалась сроков сдачи балансов, которые он всегда сдавал вовремя; балансы и годовой и квартальные принимали у него с первого раза, что удавалось не каждому.

Матвеев дружил с Овчинниковым, кроме того, у них все время были какие-то дела, и он участвовал в этих интригах. Овчинников в совершенстве владел мастерством подковёрной игры. Он был вдохновителем и организатором всей ‘кухни’ предприятия, считая себя выше всех, полагал, что он мотор всего дела и без него все рассыплется. Он работал в ГУВД и считал себя ‘куратором’ нашего предприятия, без его ведома не принималось ни одного решения. Даже ‘крышу’ предприятию организовал он. Если возникала угроза нашему бизнесу или людям, занятым в нём Овчинников привлекал ОМОН, с командиром которого был в приятельских отношениях. Он участвовал во всех наших пьянках, так как на них часто решались все наиважнейшие дела предприятия, которое он считал своим. Пока мы занимались охранным бизнесом, я, естественно, находился в сильной зависимости от него. Людей в милицейской форме для наших объектов подыскивал Овчинников. Он договаривался с командирами подразделений ГУВД и МВД о выделении милиционеров для работы у нас. Теперь с ликвидацией охранного бизнеса я стал зависеть от него намного меньше. Акцент в распределении ролей сместился, и это раздражало его. Внешне все было хорошо, но идиллии отношений в нашем треугольнике не было.

На этот раз мы поехали в Жихарево, местечко под Выборгом, на базу отдыха гостиницы «Ленинград». Была весна, было чистое голубое небо, было тепло и кое-где в городе, на солнце, распускалась черемуха. Мы ехали отдыхать и радовались как дети. У всех было хорошее настроение. Овчинников взял с нами своего приятеля Кирилла, у него был микроавтобус РАФ, и мы ехали в нем. РАФ, принадлежащий нашему предприятию, я гнал за нами, на всякий случай. Мы ехали, смеялись, рассказывая, друг другу какую-то чушь, пили, закусывали, в общем, отдыхали после тяжелой рабочей недели. На базе нас должны были кормить, но для импровизированных фуршетов на свежем воздухе, в каком-то ресторане по пути мы взяли много вкусной и разной провизии.

Был праздник, страна отмечала День Победы, и поэтому на базе мы собирались пробыть два дня. Машину трясло, пить было неловко, и мы часто останавливались где-нибудь в понравившемся месте. Присаживаясь или стоя, пили под тост или просто так. Овчинников взял удочки, они у него были фирменные, и собирался рыбачить. Ему было невтерпеж, и если мы останавливались у воды, у какого-нибудь водоема, он доставал удочку и пробовал закинуть крючок с приманкой, но почти везде стоял лед, открытая вода была только у берега, и у него ничего не получалось. Мы смеялись над ним, он прятал свои снасти, и мы ехали дальше.

На базу мы приехали вовремя. Нас ждал обед. На базе были еще какие-то гости, небольшая группа туристов из Эстонии, работники гостиницы «Интурист» из города Пярну. Редкие гости по нынешним временам. Не смотря на существующую теперь границу, люди продолжали дружить и ездить друг к другу. Они приехали на выходные в гостиницу «Ленинград», с которой у них были давние партнёрские отношения. В группе, в основном, были молодые девушки. Мы были уже навеселе и немедленно стали знакомиться с ними. Матвеев галантно раскланивался и загадочно улыбался. За обедом решили объединиться. Мы с Овчинниковым сели за стол с двумя прелестными эстонками. Одну звали Эйна, другую Ыйя. Запоминающиеся имена. Ыйя хорошо говорила по-русски, у Эйны был небольшой акцент делающий её речь очаровательной, тем более она почти не делала ошибок при произношении русских слов. За обедом к общим для всех блюдам мы поставили на стол из своих запасов шампанское и водку. Все радостно зашумели. Обед, как говорится, прошел в теплой и дружественной атмосфере.

После обеда мы пошли прогуляться к озеру и пригласили новых знакомых. Ыйя и Эйна пошли с нами. Овчинников взял с собой спиннинг. Кирилл, зная заранее, что тот ничего не поймает, рыба еще спит и клева не будет, взял из наших запасов два свежих сига. Рыба была большая и красивая и наверно еще вчера плавала в Ладоге. Овчинников был настроен решительно и вечером собирался из пойманной рыбы варить уху. Кирилл ничего не сказал ему. Матвеев и Юра Найгас несли шампанское и водку.

Озеро было в низине. Довольно крутой берег зарос деревьями и кустами, и чтобы спуститься по нему, надо было продираться сквозь чащу леса. Как ни странно льда на озере почти не было. Овчинников обрадовался. Мы собрали сухостой и зажгли костер. Овчинников ходил по берегу и забрасывал снасть с хитрыми импортными приманками. Но все было напрасно. Никто не хотел попасть к нему на крючок, рыбка еще спала и ждала лучших времен. Я позвал Овчинникова к костру. Девочки по-деловому, быстро и умело приготовили и разложили закуску. Вылетела пробка от шампанского и мы выпили опять за знакомство, потом за рыбку, чтобы ловилась большая и маленькая. Овчинников все еще надеялся что-нибудь поймать. Выпили за дружбу. Дружба соединяет людей и приносит всем много радости и счастья. С нами у костра сидел шофер с нашей машины, человек не пьющий. Ехать ему было никуда не нужно, радостная, приподнятая атмосфера встречи подействовала и на него, и он тоже решил выпить с нами и немного расслабиться. Первый, второй и третий тосты следовали почти без перерыва. С непривычки, от спешки, с которой чередовались тосты, шофер опьянел. Девочки пили мало. Мы же, наш коллектив, такие бойцы, как я и Овчинников, привыкли к космическим нагрузкам. Когда взяли первую высоту, нагрузились немного, решили сделать небольшой перерыв между тостами, сидели ловили кайф. Рассказывали девочкам о себе, о жизни в большом городе и о проблемах связанных с жизнью в этом большом муравейнике, о недоброжелателях и завистниках, которых в нём полно. Они мешают нам мешают нам радоваться и дышать свободно. Кирилл взял спиннинг Овчинникова и ушел к озеру. Эйна и Ыйя работали в бухгалтерии гостиницы. Матвеев стал рассказывать им, как непросто нам живется: — «Все кто может грабит нас, забирают заработанное. Испортить нам жизнь стремятся и налоговые органы и бандиты, я подсчитал, — сказал он, — что если всем отдавать что просят, то при выручке в 100 рублей придется поборов отдать 101 рубль, один рубль добавить из своего кармана. И идти по миру с протянутой рукой. «Горе от ума», и только, если голова на плечах и знаешь, как делать деньги. Если честно помогаешь государству накормить убогих, тех, кто не может заработать себе на хлеб, то имеешь одни неприятности». «Так жить нельзя», — еще одной цитатой завершил он свой монолог.

Конечно, Матвеев кокетничал, пускал девочкам «пыль в глаза». Он хорошо знал, что официальной «крыши» у нас нет, и бандитам мы ничего не платим. Была история, когда пришли к нам какие-то кавказцы, мы только открылись, и охраны у нас не было. Был обед, и в приемном пункте было пусто. Бандиты стали требовать выручку: Ольга, приемщица заказов, успела снять трубку прямого телефона с Овчинниковым, тот, к счастью, оказался на месте и моментально примчался сам и ОМОН вызвал в подкрепление. Кавказцы не успели даже удивиться, так все быстро произошло, ребята из ОМОНа сложили их как дрова и увезли. Hа озере мы находились уже довольно долго. Вечерело. Солнце опустилось за деревья, его стало не видно, только отдельные лучи пробивались сквозь голые ветки деревьев. На озере потемнело. Мы стали собираться на базу, пора было ужинать. Пришел Кирилл и принес две давеча заготовленные рыбины, показал их нам, чем вызывал восторг присутствующих. Сказал, что поймал. Овчинников недоверчиво смотрел на него. Рыба была холодная и мокрая. Сережа поверил и расстроился. Похолодало. Мы выпили на дорожку и полезли вверх на дорогу. Чистить рыбу, охранять костер и имущество, преимущественно водку, остался Кирилл и Виктор-шофер. Виктор был заметно пьян, но держался и все соображал. Мы быстро поужинали, взяли все необходимое для ухи и опять пошли к озеру. Наши эстонки сказали, что немного отдохнут и придут к нам. «Не забудьте взять ложки побольше, — пошутил Овчинников, и добавил: — и тарелки на всех, а то есть уху не с чего».

На озере было совсем темно. Белый дым от костра шел в нашу сторону. Скоро, сквозь деревья, внизу у озера, мы увидели и сам костер. Теперь продраться к нему было нелегко. В темноте мы натыкались на деревья, прутья кустов стегали нас и лезли в глаза. У костра все было готово. Рыба была почищена, картошка, специи, лучок лежали рядом. Мы закинули все это в большую кастрюлю, которую взяли на кухне. Виктор повесил кастрюлю над костром, и мы стали ждать, когда уха закипит. Пока уха варилась мы выпили за удачную рыбалку, за то, чтобы уха получилась вкусная. И тут Овчинников вспомнил, что для густоты и вкуса ухи нужна бы еще и рыбная мелочь: — «Ершей, карасиков бы хорошо», — мечтательно вздохнул он. Ему не давала покоя пойманная Кириллом рыба: — «Послушай, Кирилл, а в каком месте на озере ты поймал сигов? — спросил он Кирилла и хитро сощурился: — Завтра покажешь»? Хоть и пьяный, но он понимал, что его разыграли.

Уха была готова, ждали к столу гостей: Матвеева, который с нами не пошел и эстонок. Уху сдвинули на край костра, чтобы не кипела, подбросили валежник, чтобы было светлей, и белый дым, который повалил от костра, указывал к нам дорогу. Опять выпили. Юра Найгас пошел встречать девочек и привел их. Они не забыли и принесли тарелки и ложки. Матвеева с ними не было. Пока девочек не было, все притихли, присутствие красивых эстонок будоражило наших мужчин. Ах, природа мать, влечение полов, и знаешь, что ничего не будет, но что-то уже не так, кровь бежит быстрей, по-другому, и болтаешь, говоришь глупости, и водку пьешь чаще. Чтобы заметили? Чтобы быть на виду? А зачем? А вот нет их и тишина и говорить не о чем. В природе тоже безмолвие, никто не щебечет, не ухает. Трещит, догорая костер, от костра по деревьям ползают какие-то страшные тени, голые ветки, словно чьи-то руки, цепляются и норовят утащить от костра, в темноту, прочь. Весна, но все еще спит, и все равно хорошо. Этот покой, и выпитая водка наводят беспричинную грусть.

Пришли наши эстонки все встрепенулись, опять приободрились. Виктор стал разливать всем уху. К нему потянулись тарелки. Он стоял у костра и пошатывался. Ыйя взяла у него разливную ложку и стала раздавать уху сама. Уха удалась на славу с дымком, и получилось её много. Я сказал: — «Завтра, кто захочет, сможет попробовать заливной ухи. Всю сегодня не съесть будем доедать завтра. Она с похмелья хорошо идёт», — вспомнил я свой личный опыт.

Никто не отозвался. О завтра никто еще не думал, не закончили пить сегодня. Было совсем темно, медленно догорал костер. Кругом было тихо и таинственно. Казалось мы в глухом лесу. Оставшуюся уху и водку мы решили оставить здесь, чтобы завтра прийти сюда похмелиться. Чувствовалось, что все устали. Овчинников обнял Ыйю. Они сидели, накрывшись его кожаной, на меху, милицейской курткой. Эйна сидела с Юрой Найгасом. Они молчали. Надо было собираться домой, на базу. Стали гасить костер. Виктор стоял, наклонившись к нему, и заливал его водой из ведра. Костер зашипел и погас, вырвавшийся белый дым устремился куда-то вверх. Стало совсем темно, вдруг, видимо, оступившись, Виктор потерял равновесие и рухнул в костер. Искры от еще не погасшего костра разлетелись из-под него в разные стороны. Виктор был массивный мужик килограммов сто с лишним весом. Еще минута и он бы сварился в костре. Мы с Овчинниковым изо всех сил тащили его прочь, медленно вытягивая его из костра, и только подбежавший Найгас спас нашего товарища, схватил его за пояс, приподнял над костром и перенес в сторону от него. Виктор был цел и невредим, и поджарить себе ничего не успел. Он лежал у костра, не поднимался, и, как Герасим в ‘Му-му’, что-то мычал. Одежда была тоже цела, только вся испачкана пеплом. Сначала мы растерялись, а теперь пришли в себя и радовались, что все закончилось благополучно. Наверх, на дорогу, через кусты, которые во тьме стали непроходимыми, Виктора мы несли на руках. Кирилл пригнал с базы, до которой было метров двести, автобус, все погрузились в него и поехали.

В холле, в мягком кожаном кресле, дремал Матвеев. Ему, видимо, было до нас не дойти, рядом стояла початая бутылка водки. От шума он очнулся, посмотрел на нас, и пьяным голосом спросил: — С кем сыграть в шахматы на бутылку?

С Виктором, — предложил ему Овчинников, мы несли того на руках мимо дежурной. Дежурная не удивилась, увидев нас с поклажей, спокойно смотрела, как мы заносим пьяного товарища в номер: — ‘А грязи-то на нем сколько’! — ужаснулась она и дала нам щетку. Пришлось Виктора чистить. Мы поставили его у стены дома и пытались привести его одежду в порядок. На ногах он не держался и все время норовил присесть, а одежду оставлял в руках того, кто его держал. Выполнив поручение дежурной, все получили от неё ключи от своих номеров. Виктора занесли в один из них, и сами разбрелись по своим номерам.

Наши номера были на втором этаже. У меня был номер на двоих с Овчинниковым. Большой и неуютный. Мебель самая необходимая. Кровати скрипели и, видимо, были из списанных, из гостиницы «Ленинград». Был еще стол, два стула, по коврику у кровати, вешалка, зеркало и умывальник. Туалет в коридоре. Я спросил Овчинникова:

— Какие у нас на сегодня планы и чем будут заниматься наши новые знакомые? Я подумал, что у костра он сидел с Ыйей и, наверно, должен знать, чем они собирались заняться сегодня вечером. Он сказал, что по программе у нас поход в гости к девочкам из Пярну: — «Они приведут себя в порядок, и попозже мы пойдем к ним с визитом вежливости. Они пригласили нас». Пришел Матвеев все с той же недопитой бутылкой водки.
-Тебе что, все никак не справиться с нею? — спросил я его.
— Да уж помоги, — предложил он.
Мы выпили. Я понял, что он пришел к нам, как это было принято у нас, поговорить о делах наиболее важных, и которые на трезвую голову решались трудно, они касались нас самих или близкого окружения кого-то из нас, и тут без обид и ссор ничего не делалось. Оказалось, ошибся. Матвеев выглядел, усталым, расслабленным и настроенным благодушно. Он в своей манере пьяной душевной расхлябанности приставал к Овчинникову: — Ну, давай, ну сыграем со мной в шахматы на бутылку — уговаривал он того. Овчинникова за шахматами я вообще никогда не видел. Он не играл ни в какие игры.

Помню на даче обкома комсомола, на Суходольском озере, зимой, пьяный, он любил прятать в снег водку и затаптывал это место. А утром чтобы похмелиться водочкой «со слезой» искал её, доставляя себе мазохистское наслаждение от поиска и не всегда удачных раскопок. Психовал если не находил бутылки, бросался на всех, уговаривая: — «Отдайте, ведь также нельзя, садисты, на вас креста нет, вы не знаете какая это мука, я не выдержу этой пытки». Конечно, никто не собирался его мучить, ему наливали из другой бутылки, и он затихал. Как свежий ветер налетал на него первый кайф, становилось легко и безоблачно, глупое счастье стучало в висках, ему казалось, что он видит, как под снежным покровом расцветают фиалки, в ушах звучала музыка; его охватывала сладкая дрожь, он опять праздновал короткие именины сердца. А потом, летом, я находил спрятанную зимой водку где-нибудь у дома в траве.

Когда мы с Овчинниковым работали в обкоме комсомола, первыми секретарями были Александр Калякин, а потом его сменила Валентина Матвиенко. Калякин на дачу приезжал часто, попить водочки, поохотиться, а Матвиенко была здесь всего несколько раз, ей все нравилось, но она считала, что очень далеко от города и нет телефона, поэтому предпочитала отдыхать на госдаче, в Репино. Были и другие гости, но большее время года дача пустовала.

Дача была в ведении управлении делами обкома комсомола, в котором мы работали, и, практически, находилась в нашем распоряжении. Тут было хорошо и зимой и летом; в стороне от посёлка, у самого озера. Тихо, пустынно. Это место когда-то выбрал и построил здесь свой дом писатель и хороший человек, Василий Лебедев. Его первая книжка об этих местах. Дом был зимний, он жил в нем круглый год, писал книжки и в соседнем посёлке учил детей грамоте.

Случайно, познакомился с Ростиславом Николаевым, тогда первым секретарем обкома комсомола, они подружились, тот приезжал сюда к егерю поохотиться, теперь стал останавливаться у писателя.

Как это практиковалось в то время, Николаев, попросил в Союзе писателей, чтобы на молодого, самобытного, писателя, пишущего о деревне, обратили внимание. Тогда о писателях из глубинки, «деревенских писателях», только заговорили, «открывать» их было модно, появился даже литературный жанр, «деревенская проза». Распутин, Проскурин, стали самыми заметными и талантливыми представителями этого направления в советской литературе и именно тогда заговорили о них.

Василий Лебедев благодаря покровительству Николаева стал членом Союза писателей, а скоро получил за первую и пока единственную книжку: «Маков цвет», премию Ленинградского комсомола. Свой дом он продал обкому комсомола, а на другом берегу озера построил новый, большой двухэтажный дом, тоже на отшибе, подальше от людей. Добраться до него можно было только на лодке, по озеру, или от поселка Лосево по шоссейной дороге, протянувшейся до Ладоги, на автобусе.

У молодого, но уже отмеченного высшей наградой Ленинградского комсомола, писателя были большие творческие планы. Исторический роман «Рябиновый цвет» он еще не написал, а по нему уже что-то ставили или снимали. Не дописал он роман. Он был очень близорукий и рассеянный человек и водил машину. Погиб он трагически, случайно. Навстречу ему по шоссе, под гору, спускался молоковоз с бочкой. Была ранняя весна, по утрам ещё примораживало, на дороге лёд, скользко, и водитель стал притормаживать, бочку занесло на встречную полосу, и она смяла «Москвич», на котором ехал писатель.

Старый дом развалили и на его месте построили, как он официально назывался во всех документах: лагерь комсомольского актива. Территория под дачей обкома комсомола стала больше, её огородили забором. Кедр, который посадил писатель недалеко от своего старого дома, теперь был на её территории. Не знаю хуже это или лучше по нынешним временам, дом приватизировали, и никто не знает, что делается за забором, которым обнесли теперь бывшую дачу комсомольских вожаков. Когда писатель жил здесь, мы как-то шли по участку, подошли к дереву, которое прижилось, быстро росло вверх, набирало силу, радовало свои жизнелюбием, погладил шероховатый ствол, потом как бы в шутку, улыбаясь, продекламировал строчку стихотворения А.С.Пушкина: — «Я памятник воздвиг себе нерукотворный», — и добавил: — «Вот посмотри, лучшая память, о человеке. Посади такое дерево. Живет пятьсот лет и больше. Представляешь, сколько всего случится за это время на земле. Прах забвения останется от нашего времени, обычная земная пыль, а дерево все будет расти, зеленеть, и память о наших днях оно будет хранить в самом сердце, в сердцевине, в самых маленьких годовых кольцах ведь они его юность».

Когда, в последний раз, а это было давно, я видел кедр, который посадил когда-то писатель, он был совсем взрослым и уже плодоносил, на ветках красовались кедровые шишки. На даче был водопровод, газ, камин, бильярд, роскошный, старинный. Он долго стоял в Смольном, там, в пятом подъезде, размещался обком комсомола до переезда в здание Дома политического просвещения. Когда переезжали в новые помещения обкома ВЛКСМ места для бильярда не нашли или не захотели компрометировать себя этой игрой. Играть в бильярд на публике секретарям обкома комсомола было несподручно. Игра не запрещенная, но и не культивируемая среди комсомольцев как какой-нибудь вид спорта, например, «городки». Бильярд считали игрой азартной, как карты, кое-где в него играли на деньги. Какая-то нехорошая тень падала на руководителей комсомола города и области, играют в бильярд, да ещё почти на рабочем месте. В общем, кто-то распорядился убрать бильярд с глаз долой, куда-нибудь подальше. Так он оказался на даче обкома комсомола, но прежде Юра Мелешин, из управления делами, свез его в город Пушкин на бильярдную фабрику и отреставрировал. Специалисты на фабрике дали высокую оценку раритету и бережно, как какой-нибудь музейный экспонат, приводили его в порядок. Потом, на даче, без ухода, он опять быстро принял затрапезный вид, таким он стоял в Смольном, как и там кто теперь только не играл на нём. А в каком виде? Как правило, за игру принимались, когда игроки уже плохо стояли на ногах, плохо видели, и плохо соображали.

Как-то зимой, мы с Овчинниковым провели на даче целый месяц. На станцию Громово пришел целый состав с домиками для организации лагеря комсомольского актива. Нам надо было решить эту проблему. Это был 1980 год. Уже было ясно, что Олимпиада-80 провалилась. Стране, мировое сообщество объявило бойкот. «Империя зла» начала войну в Афганистане, языком переговоров с ведущими государствами мира стала ядерная мощь СССР. Это не нравилось никому.

ЦК ВЛКСМ, где-то в Сибири, с каким-то заводом, заключил договор на поставку нескольких тысяч домиков, переделанных из строительных вагончиков, для организации олимпийского лагеря, где-то под Москвой. Теперь, когда стало ясно, что олимпиада пройдет по другому сценарию и будет намного скромней и количество участников олимпиады ожидается меньше, и в таком количестве домики не понадобятся, волевым решением, никого не предупредив, ЦК ВЛКСМ составил для завода разнарядку, по которой тот стал эшелонами рассылать домики по обкомам и крайкомам страны. Они приходили в города, неделями простаивали на станциях, пока решали, куда их деть. Их разворовывали, обкомам и крайкомам ВЛКСМ, ЦК ЛКСМ республик, железной дорогой выставлялись огромные штрафы за простой вагонов. В конце концов, все, кто как мог, решили вопрос с домиками и куда-то пристроили их. Продавать домики, ни частным лицам, ни организациям, не разрешалось.

Мы свезли свои домики к даче обкома ВЛКСМ. Помогали военные летчики. Их часть стояла рядом. Целый месяц мы сидели на даче и занимались домиками. От станции до дачи16 километров. Свозили домики на санях тракторами. Стояли сильные морозы. Обогревали мы себя, трактористов и всех кто работал с нами спиртом, которым выручали летчики. К летчикам мы ездили не только за спиртом возникали и другие вопросы, которые без их помощи мы решить не могли.

Летная часть стояла недалеко от железнодорожной станции и шоссе, которое шло вдоль полотна железной дороги. Были видны въездные ворота и метров за двести до них, на бетонном основании большие буквы лозунга: «Слава КПСС».

Как-то мы ехали к командиру части с очередной просьбой. По шоссе проехали мимо станции и метров через сто свернули на дорогу, ведущую к летной части. Дорога от снега не чистилась и стала совсем узкой, оттепели и морозы превратили её в каток. Мы ехали на стареньком «Москвиче», у которого барахлили тормоза. Это было в субботу, накануне выборов в Верховный Совет СССР. По дороге, навстречу нам, двигалась большая машина «МАЗ», с краном, из летной части. «МАЗ» перекрыл почти всю дорогу, нам было с ним не разъехаться. Наш шофер запаниковал, нажал на тормоза, и его понесло прямо на «МАЗ». Молоденький солдат, шофер «МАЗа», чтобы избежать столкновения, сделал то же самое. Его машину развернуло, она нырнула в сугроб и стрелой крана снесла часть букв на бетонном сооружении, поставленном вечно славить КПСС. Наша машина остановилась. Мы, с Овчинниковым вышли, чтобы перевести дух. Онемевший от страха шофер остался за рулем. К нам бежал солдат и прапорщик-крановщик. Мы посмотрели туда, куда нырнула машина и остолбенели. Оставшиеся буквы бетонной здравицы, славили другую организацию: «Слава ..СС», — прочитали мы. Солдат почти плакал, что-то причитая, прапорщик грозно ругался матом. Бетонное сооружение было специально поставлено так, чтобы его можно было видеть отовсюду и с шоссе, и с железной дороги. Разговор с прапорщиком был короткий и эмоциональный, он виртуозно владел матом и хотел пустить в ход монтировку и кулаки, но, взглянув на Овчинникова, бить нас передумал. Тот стоял, расставив ноги, заложив руки за спину и сурово, насупив брови, из-под очков, смотрел на прапорщика, как на человека только что совершившего тяжкое преступление. Всем своим видом он показывал, что говорить с ним не о чем, драка только усугубит положение, и нары и так ему уже обеспечены. Прапорщик присмирел.

Командира части не было. Замполит и помощник по комсомолу обещали принять срочные меры и убрать провокационный призыв. Мы уехали. Вечером к нам на дачу пожаловали чекисты из части. Мы рассказали свою версию происшедшего на дороге. Что они написали в своем донесении, не знаю. Нас больше никто не трогал. На выборы мы поехали в летную часть, а не в совхоз, который был намного ближе. Когда проезжали мимо места, где вчера попали в неприятный переплет, увидели, что здравицы в честь КПСС нет, осталось одно бетонное основание. Мы проголосовали за кандидата в Верховный Совет СССР, доярку с рекордными надоями молока, и зашли к командиру части. У него сидел какой-то невзрачный мужичонка, в ватнике защитного цвета, без погон, в валенках. Мы поздоровались. «Вот наш герой, — показал на мужика в ватнике командир части, — газорезчик Петров. Это он вчера спас нас от больших неприятностей. Сегодня уже звонили из политотдела округа, пришлось объясняться. Приказано славу партии, попранную стрелой крана, восстановить. Виновные, солдат и прапорщик уже наказаны. Газорезчик Петров беспартийный, — сказал генерал, — а политический момент оценил правильно, трудился вчера до самого вечера, но задание выполнил. Будем рекомендовать его в партию».
Генерал нажал на столе кнопку от звонка. Из приемной в кабинет, с графином в руке, вошел помощник по комсомолу.
— Слушаю, товарищ генерал, — вытянулся он.
— Наливай, — генерал показал ему на графин.
Мы выпили. В графине был разбавленный спирт. Выпили за героя, спасшего честь полка и нерушимый блок коммунистов и беспартийных. Мы поблагодарили генерала, пожали ему руку, потом герою, сказали генералу, что приезжали к нему по делу, он замахал руками: — «Давайте не сегодня», — попросил он, и вежливо выпроводил нас из своего кабинета.

Я сидел отключившись. Сладкая волна воспоминаний захватила меня. Я смотрел на водку, которую налил мне Овчинников и не пил. Они, с Матвеевым о чем-то с явным удовольствием, улыбаясь друг другу, тихо говорили; как это бывает только у нас, когда много выпито, объяснялись в любви друг к другу. Бутылку они допили без меня, только тогда Матвеев встал и сказал, что пойдет к Найгасу играть в нарды. Он ушел. Хлопнула дверь, я совсем очнулся, омут прошлого отпустил меня.
— Ну, как ты? — спросил меня Овчинников.
— Я ничего. Хочешь ещё выпить?
— Я не о том. Пора. Надо идти к девочкам. Наверно не дождались нас, легли спать, тогда не пустят, — сказал он.
Я достал бутылку водки. Овчинников с удивлением посмотрел на меня: — Тебе что мало?
— Нет для храбрости, и ощущения раскованности, я, как приемник, мне надо настроить себя на хорошую волну, хочу быть приятным во всех отношениях.
— Ты смотри, чтобы у тебя в штанах все было настроено, не опозорься перед иностранками. По тебе они будут судить обо всех русских. Ты своеобразный эталон поведения россиянина без штанов, — засмеялся он: — Ты должен оттрахать их так, чтобы они запомнили тебя хотя бы до Пярну, помнили тот Эдем, который ты им подарил, и ночь сексуальных фантазий, вспоминали бы тебя и ни на кого другого не обращали внимания. Ты способен на такой подвиг? Если нет, я не возьму тебя с собой. Мы пойдем с кем-нибудь другим.

Я выпил водки и сказал: — Сережа, ты не прав. Во-первых, почему всю ответственность, за успех нашего визита к милым эстонкам ты перекладываешь на меня одного, а где будешь ты? Во-вторых, они не вчера родились и русских, как и все эстонцы, они отлично помнят, от той грязи, хамства, набегов на магазины по воскресным дням они не оправились и сегодня. Их всех долгие годы оккупации русские «трахали» ежедневно. Так что с этим у них должно быть все в порядке.
В третьих, девушки ведут свободный образ жизни, узы Гименея, не «пояс верности» и слабеют от шампанского и когда они хотят экзотики, они не отказывают себе в этом, и я уверен, что «новые русские» уже побывали у них в постели. И последнее: опозорить Россию тем, что вдруг у меня забарахлит «инструмент», а я уверен, этого не случится, я не в состоянии. Не мой уровень возможностей сделать что-то позорящее страну. То, что я могу, это так микроскопически мелко, не выше сплетни, что у русских все импотенты. Россию уже сделали, если говорить на уголовном слэнге, уголовники сегодня в почёте, они заказывают музыку; Россию опустили, титаны мерзости, подлости, злодейства, сексуальные маньяки-извращенцы, её продали, как девку из борделя, на турецком базаре, её трахают во все дырки!
— Хватит трендеть, ты чего разошелся? Оставь эти риторические упражнения на потом, — остановил меня Овчинников. Время тикает не в нашу пользу. Ты готов, ничего не забыл, помыл шею, уши, мама мне всегда напоминала об этом, когда я шел на свидание с девушкой.
— Вот как? Мне почему-то казалось, что у тебя никогда не было свиданий.
— Ты думал, что я как ты все время втихаря онанирую, стою над унитазом, вроде писаю, а сам занимаюсь этой ерундой?
— Нет, я в плане того, что это лишнее, платоническое, цветочки, поцелуйчики, на тебя не похоже, ты такой мужественный, и отношения с женщиной у тебя складываются по известному принципу античного
героя: — «Пришел, увидел, победил». Ты свои победы куешь не на поле брани, как Александр Македонский, а в постели, просто модернизировал его кредо и подражаешь военному быту героя: видишь, моешь шею, уши, прости, уточню, очень важно, в какой последовательности?
— Сначала мою хер с мылом, подмываюсь, понял?
— Мылом, хозяйственным?
— Нет, французским, и натягиваю розовый презерватив с пупырышками, чтобы как корчетка, продирал, и путана орала от вожделения и умоляла ещё. Всё? Тебе больше ничего объяснять не нужно? Ликбез окончен. Больше ко мне не приставай. А то несешь какую-то ахинею. Давай наливай, дёрнем, ты меня достал.

Я налил и мы выпили: — Ты, прямо садист какой-то, на девушку с корчеткой, а потом у неё бешенство матки будет, у меня в практике был такой случай, но сейчас не время, напомни, потом тебе расскажу. Надо идти, а то опоздаем, я уверен, они ждут нас. Во всех отношениях приятных молодых людей, пахнущих хорошими духами, хорошим табаком, немножко ажиотированных в предвкушении предстоящей встречи и выпитого вина, сверкающих проборами модных причесок и белизной свежих манишек. Овчинников загоготал: — «Особенно молодой у нас ты», — не унимался он, зная, что моложе меня на девять лет.

— Ладно, успокойся, это совсем не препятствие, и в данной ситуации не имеет ни какого значения. Мы же не стометровку с тобой побежим? Ты лучше скажи, у тебя есть хорошие духи? Надо позаботиться о впечатлении, которое мы произведем на наших новых подружек. Ты же будешь сегодня целоваться, а от тебя разит, как от винной бочки.

— Какие поцелуи? С чего ты взял? Я лично сегодня, — проинформировал он меня, — собираюсь налаживать международные связи, серьёзно подпорченные импотентами политиками. Соединиться в коэтусе с юной прекрасной эстонкой если не навечно, то хотя бы этой ночью. И доказать, что конец распрям между странами, как и конец любой глупости, часто находится не там, где его ищут, в данном случае он находится у меня в штанах, и сегодня я это докажу: на местном уровне наведу с Эстонией мост дружбы. Вообще у меня к сегодняшней встрече научно-практический интерес. О практической части предстоящего коллоквиума я тебе рассказал, а вторая касается вопроса, вернее претензий русских шлюх на какое-то особенное, недосягаемое для остального интернационала блядей место в мире. Их в нашей поднебесной обители, почему-то считают, начитавшись Достоевского и Марининой, супершлюхами. Бесспорно, многие из них красивы. У них есть душа, сострадание, им птичку жалко, их волнует, словно это кровиночка, слеза, пролитая бездомным ребёнком. У меня не было эстонок, мне кажется, сегодняшний вариант поможет пролить истину на такой для меня животрепещущий вопрос. Выяснить какие шлюхи лучше? Иностранные или наши. Как ты думаешь? Ведь Эстония — это уже Европа.
— Безусловно. Это значит, твои интимные места должны сверкать как медный таз и благоухать как цветочная клумба.
— А если в неё кто-нибудь насрал?
— Ложка дёгтя не испортит бочки мёда.
— А я слышал наоборот.
— Не слушай врагов народа. Ты же ‘мент’, а не дипломат и должен быть бдительным.
— Не будем пикироваться. Лучше закончим наши сборы.
— Ты мне так и не ответил. Есть у тебя духи?
— Конечно, на туалетной полочке рядом с зубной пастой. Какой-то «спрэй», уничтожает запах пота при выполнении тяжелой физической работы, по моему тебе в самый раз. Возьми и надуши у себя всё, что ты хочешь. Не забудь про свой «прибор».
— Ты думаешь, он мне сегодня понадобится?
— Если так будешь лакать водку, то нет.
-Тебе кто нравится?
— Мне Эйна, — признался я: — А тебе?
— Мне тоже, — засмеялся Овчинников.
— Как будем делить?
— Пилить. Пойдем, — сказал он, — а там будет видно.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *