ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

Какой он, современный мир, по мнению автора? О коллизиях и безумии охватившем все человечество и многом другом, что приближает цивилизацию к самоуничтожению вы узнаете из сочинений различных жанров представленных автором на этом сайте. Возможно сайт инакомыслия найдет своего читателя и будет интересен многим нестандартно мыслящим людям.

Часть вторая. Начало конца|Глава десятая

Когда-то, когда у меня  с Овчинниковым и Матвеевым больших трений между собой ещё не было и мы строили планы расширения предприятия за счет деятельности в другой сфере бизнеса, осматривались вокруг, смотрели к чему можно прицепиться, искали такую точку приложения сил, где можно было быстро и без больших затрат  начать зарабатывать деньги, Овчинников сказал, что есть интересное предложение, взять в аренду или выкупить кафе на проспекте Непокоренных. Сразу же, конечно, отпугивало место расположение торгового предприятия. Вызывало сомнение целесообразность вложения в него средств, без превращения во что-то, что бы приносило гарантированную прибыль, потому что речь могла идти только о заемных средствах, своих, естественно, у нас не было. Это был не рабочий и даже не спальный район. Шоссе к мемориалу, соединяющее районы города, вдоль него лесопарк и овощная база. Здесь и днем было пустынно. Одни проезжающие мимо машины. И то, что сейчас стало заурядным явлением, приезжающие на «мерседесах» и «вольво»»  пообедать и отдохнуть в понравившееся кафе «новые русские», которые обеспечивают ему процветание и приличный доход, тогда не принималось всерьез и не закладывалось ни в каких бизнес-планах. Хороший оборот такой бизнес, казалось, может дать только в оживленном месте.

Мы сели в «Волгу», которую Матвеев взял в аренду без моего ведома. Скандал по поводу его самодеятельности я как всегда (не хотелось ссоры) откладывал на потом. И поехали смотреть кафе. На «Волге», в основном, ездил Матвеев. Овчинников брал машину, когда у него не было милицейского «козла», или нужны были «маячок» и «спецномера» машины.

Я, иногда, тоже ездил на этой «Волге, в компании с ними, но в основном, за город, отдохнуть на природе. Трястись на РАФе не хотелось, он совсем развалился. Ездили попить водочки, в каком-нибудь райском местечке, например, на залив, за Приветнинским, где было пустынно, только сосны, песок и вода до самого горизонта.

В багажник я клал свой складной велосипед и здесь катался на нём по лесным  тропинкам. Я, как будто чувствовал, что для меня скоро недоступными окажутся такие простые радости, как поездки к морю, катание на велосипеде, пешие прогулки. И старался выезжать на природу почаще. В тот раз мы ездили в начале лета, когда цвели какие-то ранние цветы, незатейливые, простые: желтые, синие, белые. Я встречал их каждое лето. Они устилали цветочным ковром всё кругом. Что за цветы? Кто знал это точно, так это пчелы, но разве у них спросишь? Это было последнее лето, когда мы были ещё все вместе. Уже по сложившейся традиции  брали много хорошей, вкусной еды, и  выпить, столько, чтобы не пришлось добавлять где-нибудь по дороге. Матвеев сам мариновал мясо, и мы жарили шашлыки. Всё было как у всех. И, казалось, так будет всегда. Не было явной угрозы краха всему. Где-то гремел гром, но я его не слышал. А тучи разногласий? Это не страшно, прольются дождем плодотворных споров, и станет только чище, появится ясность, что делать дальше. К своему сожалению я глубоко заблуждался.

Овчинникову посоветовал посмотреть это кафе Сергей Иванович. С подачи Матвеева он думал, что у предприятия есть деньги, а если понадобится кредит, Матвеев говорил, что может получить его на длительный срок и под символические проценты. Разобраться с экономикой предприятия торговли он попросил тоже Матвеева. Сергей Иванович попросил его, отнестись к этой идее серьезно, и если нужна будет организационная помощь, то он готов её оказать. И с ответом просил не тянуть.

Скоро я понял, почему он так заинтересован в успехе этого дела. В кафе нас ждала Надежда. Здесь я впервые увидел её и познакомился с нею. Сергея Ивановича и Надежду связывали какие-то общие знакомые, и он  поддерживал её. Когда она обращалась к нему за помощью, то никогда не отказывал ей в этом. Идея взять в аренду или приобрести кафе была её. Она работала главным бухгалтером в большом гастрономе. И кафе, ещё совсем недавно, принадлежало ему. Теперь оно было приватизировано на подставных лиц. Реально по-прежнему здесь командовала Надежда. Сергея Ивановича заинтересовала её идея взять кафе в свои руки. Он хотел пристроить командовать кафе своего человека, и судьба этого заведения стала ему не безразлична.

Мы, вместе с Надеждой зашли в кафе, присели за столик, заказали кофе, посидели, осмотрелись. Потом она под каким-то предлогом попросила хозяев кафе разрешить нам посмотреть кухню, цех, служебные помещения. Конечно, иметь своё дело в этой привлекательной сфере бизнеса или в нём долю было, нашей мечтой. Оставалось решить два вопроса. Где взять денег выкупить и реконструировать кафе и как обеспечить его прибыльную работу.

— С доходами у «владельцев» сейчас туго, — сказала Надежда, — едва сводят концы с концами, выручает только «барматуха», которую трудящийся класс пьет у них, возвращаясь с работы на овощебазе.

В то время «барматуха» выручала многих. Общепит приватизировался и новые хозяева, бывшие работники общепита, денег не имели, их надо было много, а таких сумм ни у кого не было. Ждали спонсоров, а пока торговали «барматухой». «Спонсоры» не заставили себя ждать и скоро выгнали всех, кто не умел работать, и хозяев и наемных работников, и на месте бывших столовых и кафе появились рестораны, пиццерии, и другие новомодные заведения для «новых русских», попросту для тех, кто мог платить не считая.

Нечто подобное ожидало кафе, которое пока  неформально контролировала Надежда. «Спонсоры» появлялись и здесь, предлагали «хозяевам» продать кафе за бесценок и Надежде срочно пришлось организовывать «крышу», помог Овчинников.

Когда сели в машину и отъехали от кафе, Надежда спросила нас о впечатлении от кафе и готовы ли  мы стать вместе с ней его совладельцами. Я не знал что ответить. Матвеев отделывался шуточками, что нельзя, мол, так сразу: «брать быка за рога», и при этом хитро посмеивался. Овчинников молчал. Мы подъехали к гастроному, он был рядом, так ни о чем и не договорившись. Овчинников высадил её, я попрощался с ней и взял у неё рабочий телефон, сказал, что сообщу о нашем решении, когда мы всё обсудим, чуть позже.

В конторе Матвеев быстро определился с кафе и постарался  убедить в правильности своего решения нас с Овчинниковым. Как всегда, он говорил это для дураков,  стал на листе бумаги рисовать какие-то квадратики и стрелочки. Он сказал, что кафе стоит на отшибе, посетителей нет, если его не перепрофилировать, хотя бы под «шоп», что тогда было модно, затраты никогда себя не окупят.  Прикинул сколько может стоить реконструкция, кредит в банке. И сказал, что в возможность доходности кафе не верит, и говорил нам об этом, наверно, искренне. Звучало у него всё убедительно. Я не был Глобой и предсказать будущее не мог. Поэтому общее мнение, что нам этот бизнес-проект не по зубам, должен был  изложить Сергею Ивановичу Матвеев.

Меня Сергей  Иванович не просил заниматься этой проблемой, «экспертизу» проекта поручил Матвееву и мне, казалось, что и ответ перед Сергеем Ивановичем должен держать он. Матвеев, а не я врал Сергею Ивановичу о наших доходах и, естественно, возможностях предприятия. И тот рассчитывал, что мы поможем Надежде, в любом случае.

У него было достаточно возможностей попросить сделать это кого-то другого. Чужих, он просить не хотел, чтобы потом быть кому-то обязанным, а мы были вроде как свои, только поэтому он обратился к нам.

Матвеев с ответом Сергею Ивановичу не торопился. Не звонил и Надежде. Время шло. Я спросил Матвеева, когда он переговорит Сергеем Ивановичем, чтобы я мог что-то сказать Надежде, но он только отмахнулся. Чем объяснял Надежде Овчинников наше молчание, я не знаю. Она позвонила мне сама. Я не стал ей всего объяснять, рядом был Матвеев, он говорить с ней отказался, тогда чтобы как-то закрыть эту историю для себя, где меня «без меня женили», и что бы больше не посылали на хер, когда я всего лишь хотел получить вразумительный ответ, я сказал Надежде, что по телефону объяснять ей ничего не буду, а сейчас приеду.

Я не стал морочить ей голову, а сказал, что Матвеев считает  предприятие убыточным. Если не провести санацию бизнеса и не перепрофилировать кафе во что-то другое, он предлагает превратить его в «шоп», сделать точку «общепита»  в этом месте рентабельной невозможно. Она расстроено засмеялась. А по поводу  желания войти в долю и выкупить кафе, чтобы у неё не оставалось иллюзий, показал ей наш баланс, и последнюю выписку из банка, где мы были на картотеке из-за неоплаченных налогов. Она была опытный бухгалтер и сразу всё поняла.

После этой истории Матвеев просто перестал для неё существовать. И, наконец, она поняла, кто больше всего влияет на Овчинникова, спаивает его и превращает в ничтожество, считает своим другом, и равнодушно наблюдает, как гибнет человек, и вместо помощи  всё время поит отравой.

Вопрос с кафе с повестки дня был снят, но для Матвеева не бесследно. Сергей Иванович к нему больше не обращался.  И все свои просьбы Матвеев передавал теперь через Овчинникова, в кабинет к его начальнику он попасть больше не мог. А когда мы с Матвеевым расплевались и я выгнал его, и мира у нас с ним не получилось, и он перестал быть главным бухгалтером МГП «Охрана-сервис», но продолжал ездить на «Волге», которую оплачивало моё предприятие, какое-то время спустя, Сергей Иванович, через Овчинникова, попросил Матвеева передать «Волгу», по назначению, в Городской штаб ДНД.

Жизнь шла своим чередом, и я стал вхож в дом «молодых», и один Новый год мы справляли вместе. Встречали мы вместе 1994 год,  страшный для нас с Овчинниковым. Он стал роковым для нас обоих. Встречая его, мы, конечно, не знали об этом. Всё было чинно, стол был полон всего, последний год в моей жизни, который я справлял, вот так, по-домашнему. Застолье перешло в пьянку, которая длилась несколько дней, не смотря на то, что праздники кончились. Со мною была Катя, моя подруга, с которой я познакомился с помощью Овчинникова, вернее благодаря его розыгрышу.

В те времена расцвета гласности и демократии, как на хорошем навозе, полезли в свет десятки крошечных газетенок, расцвел пышным цветом триколора бывший самиздат и из некоторых таких гадких утят, желтых от злости и брызгающих желчью на коммунистов и всех тех, кто вынуждал их молчать долгие годы, потом получились приличные печатные издания: газеты, журналы, а пока они, наслаждаясь, свободой, а скорее беспределом, царящем в мире  СМИ, пробавлялись рекламой, а также соединяли друг с другом озябшие сердца. Многие, таким образом, в том числе и я, наладили регулярную половую жизнь. Мне, ей-богу, кажется, это было, пожалуй, единственным, самым большим достижением новорожденных демократии и гласности. Потому что касается остального, то эти немытые с рождения дети «бескровной демократической революции», в основном, развлекались тем, что заводили себя  в неистовом гневе, превращались в ищеек  натасканных на говно, и как на собачьей свадьбе накидывались на коммунистов, с которых сыпался песок, срывали с них исподнее, нюхали и лизали им жопу, и детскими зубками пробовали говно противников, а вдруг окажется золото. Не находя его трусили говном, бесились и радовались своему открытию, кричали:  — «Коммунисты  такие же засранцы, как и мы, смотрите, срут от немощи, куда им власть, в дерьме вываляют, не удержат, всех их в гроб, а лучше в братскую могилу, одну на 18 миллионов. Сколько леса сэкономим, березовый баланс за валюту загоним Финляндию,  на вырученные деньги у жида ваучеризатора Чубайса купим ваучеры». Всё это они расписывали в желтых, как стены дурдома, газетенках, некоторые торопились воспользоваться конъюнктурой писали опусы, вроде известного  бестселлера, «Золото партии». Еще одно забавой и радостью стала для них возможность оплевывать давно умерших, упокоившихся противников, потрясать гробы с мощами давно сгнивших людей. Возводить напраслину на них, кто был жертвой своего времени и петь аллилуйя тем, кто, как и в 1991 году стоял по другую сторону баррикад, имея на то основание.

В гражданской войне нет правых, есть только победители, потому что здесь нет одной правды, у каждого она выстраданная, своя.

Появилась газетенка «Двое», там печатали объявления тех, кому было невмоготу и хотелось просто трахаться, и кто хотел завести семью, обрести семейный очаг. Газета пользовалась огромным успехом, тиража не хватало и её передавали из рук в руки. В стране победившего социализма, с повышенными требованиями к морали, морали ханжей, детей делали «втихаря», как что-то непристойное. Слова: секс и матерное, доставшееся нам в наследство от татаро-монгольского ига, слово хуй, считались одинаково неприличными и вслух ни то, ни другое произносить было нельзя.

Единственным местом для знакомства, людей вышедших из комсомольского возраста были танцы и клубы для знакомства с программой: «Кому за тридцать». В кинохронике показывали счастливых бабушек и дедушек, лихо отплясывающих краковяк, и звучал голос известного диктора, объявляющий о количестве  брачующихся пар, которые таким образом, нашли своё счастье.

Овчинников несколько раз помещал в этой газете объявления о моем огромном, неуёмном желании познакомиться с очаровательной шатенкой, брюнеткой, блондинкой, в конце концов, всё равно какого цвета волосы, со счастливой женщиной, для создания крепкой семьи. Я несколько раз ходил на встречи по даваемым фирмой координатам, которая по только ей известному алгоритму подбирала пары с большой степенью вероятности физиологической и психологической совместимости. Клиенты представляли размеры важных частей своего тела и сообщали возраст. Алгоритм фирмы  не срабатывал или мне не хватало объективности в оценке своих достоинств, но почему-то каждый раз на встречу  приходила какая-нибудь кикимора синий чулок, по классификации Овчинникова: — «Бабы бывают хорошие и разные», из раздела: «разные».Только если мозги были переполнены спермой можно было решиться на отчаянный шаг, и трахнуть  бабу из раздела «разные».  «Ты, — говорил  мне Овчинников, — очень привередлив».

А многих это устраивало. Увидев, что опять «пусто», они использовали подвернувшийся случай, со стоном облегчения, сливали, куда положено, накопившийся продукт, и, пообещав встретиться снова, бежали дальше, искать единственную и неповторимую.

Овчинников, отмечая мои неудачи, изменил в заявке на подругу жизни требования к возрасту. Претенденткам на мою руку и сердце должно было быть 25 лет или немного больше. Скоро довольный Овчинников отметил, что контингент соискательниц домашнего счастья изменился в лучшую сторону. А об одной он даже сказал, что пошел бы с ней в разведку, в ближайшие кустики. Я воспользовался широкими возможностями, которые мне предоставлял статус жениха, и в поисках семейного счастья пошел на сближение и половой контакт с одной претенденткой на мою руку и сердце и ездил с ней в Лебяжье, где у неё был дачный участок, мама была в городе, осталась дома, чтобы не мешать счастью дочери. Я не только удовлетворил свою похоть, но и помог делом, привёз в город сваренное на даче варенье. Мы почти решили, что будем вместе и дальше, но видно не судьба. Тут появилась Катя, и мы расстались.

Фирмой давался какой-то срок для фиксации отношений. И поскольку срок предыдущего предложения прошел, а я не отзывался, фирма посчитала, что я и от последнего предложения отказался. По-моему, оплачивалось восемь предложений. И теперь Катя получила предложение встретиться со мной. Правда, её немного смущал мой возраст, в заявке он был предельным, и всё же она решила пойти на встречу со мной.

Я увидел молодую, приятную женщину с роскошными каштановыми распущенными волосами, хорошо одетую, легко идущую на контакт, в её разговоре не чувствовалось фальши, и он не был вымученным, таким, когда люди не знают что сказать друг другу. Мы говорили легко и просто, в основном, нас интересовали биографии друг друга и профессиональные интересы. Я узнал, что брак для Кати не является самоцелью, и это ещё больше расположило меня к ней. Когда я смотрел на неё, мне казалось, что мы где-то уже встречались, а, может быть, она напоминала мне кого-то. «Кого, — думал я? И мучился

не долго. — Конечно! Я видел её у Боттичелли, среди красавиц, изображенных на его полотнах». Действительно, в ней было что-то от них, неуловимое, молодое, изящное, волнующее, так же притягивающее, может быть завораживающее, проявляющееся в движениях, походке, повороте головы, грубо, но зато точно, в экстерьере. И эти роскошные волосы. В общем, она мне понравилась.

Первое время мы знакомились и привыкали друг к другу. Исходили все улицы вокруг Троицкого собора и набережную Фонтанки. Овчинников был недоволен и стал говорить, что пора приступать к делу:

— Не теряй попусту время,  лишнего его у меня нет, я на тебя поставил и не хочу проигрывать. Я хочу получить свой приз.

— Надеюсь, ты меня не считаешь скаковой лошадью? И я не на скачках, где ты букмекер, и собираешься сорвать за меня хороший куш? Боюсь, что разочарую тебя.

— Ну, какая же ты лошадь? Ты конь, с седыми яйцами, из тех, про которых говорят, что такой глубоко не вспашет, но и борозды не испортит. Мне надо чтобы ты проявил себя с этой стороны. Зачем я затеял всю эту канитель? Ты же знаешь, что секс — это двигатель прогресса. Когда твои товарищи по оружию, в данном случае я не имею в виду по застолью, говорят, что он больше тебя не интересует, это, значит, намекают они, — ты плохой командир и проку, от тебя мало и тебя надо менять. Надо искать кого-то вроде Катаняна, чтобы фаллос, как шашка по земле волочился, я в таком случае  всегда вспоминаю пословицу, которую тебе только что привел. И чтобы отмести неоправданные подозрения, и в зародыше подавить бунт недовольных твоим правлением, я решил им доказать, что если сперма у тебя из ушей не выливается, то это ещё не показатель твоего полового бессилия, её у тебя достаточно для того, чтобы решать наши неотложные дела и для всех сомневающихся устроил этот тотализатор. И, кроме того, я лично считаю, что твоё время ещё не пришло  «коней на переправе не меняют». Ты не всё ещё, что мы хотели, сделал. Тебе рано уходить на покой.

— Спасибо Сережа. Я твоё, по сути, хамское высказывание по поводу моих возможностей работать, обходясь без секса, оставлю почти без комментариев. Отмечу только, что подобные мысли это отрыжка пьяного человека с помутившимся от постоянной пьянки рассудком. Как не прискорбно, но это результат твоего общения с Матвеевым. Он всё не может успокоиться, всё ищет повод сковырнуть меня, поставить у штурвала нашего корабля  своего рулевого. Ладно, я на тебя не обижаюсь, ты, видимо, уже без поводыря обходиться не можешь. Принимаешь бред сумасшедшего как руководство к действию. Спасибо, что хоть признаёшь мою роль в деле становления нашего предприятия, необходимость дальнейшего сотрудничества. И делаешь это априори, независимо от выигрыша на тотализаторе, который ты устроил, потому что доверяешь сомнительным теорийкам какого-то  Фрейда, ненормального еврея, который секс сделал доминантой всей нашей жизни, и утверждал, что не за письменным столом, а только в постели человек может доказать на что он способен. Какой может быть у  человека «потолок компетентности» определяется его сексуальными потребностями. Фрейд сформулировал закон о зависимости творческих возможностей человека от его либидо. Певцу и поэту Абеляру отрезали яйца, он перестал петь и писать стихи. Представь себе, была такая ужасная история, её рассказал в своей книжке Мечников. Возможно, этот закон где-то действует, но не в нашем деле. Для нас и я думаю, ты согласишься со мной, этот закон решающего значения не имеет. От размеров фаллоса руководителя и его способности производить спермы столько, сколько молока даёт корова в Израиле, а ты знаешь, что в Израиле корова даёт ведро молока, наш бизнес не расцветёт как пышный букет роз. У нас же солидное предприятие, а не публичный дом. И ты, один из идеологов нашего дела, всё-таки мент, а не мадам в борделе. Продал меня за бутылку водки и торопишь. Хочешь, чтобы я поскорее доиграл роль шута, соблазнителя сексуально-озабоченных старушек, которую ты мне навязал. А последний акт? Семяизвержение. Его как? Производить публично? В колбочку? Ты как режиссер-постановщик должен продумать эти мелочи. Ведь иначе тебе могут не поверить. И ты проиграешь.

— Я не расслышал. Какой ты сказал акт? — переспросил он меня: —  Мне нужно чтобы это был половой акт. Смотри не подведи. Надеюсь со здоровьем у тебя всё в порядке? Может быть, тебе не пить несколько дней? И не дрочить? Копи драгоценный материал, это хороший стимулятор и питательный пищевой продукт. Что ты вылупился на меня? Разве ты не знал этого? Конечно, он не для тебя, впрочем, если хочешь, попробуй. Цвет лица, общий тонус. Тебе, как жениху, советую. Посмотри на Гайдара. Какая у него бархатная кожа, какой румянец, как у женщины, и не бреется, выдирает редкие  кустики поросли, эпилятором. Такой сопливый, розовый поросенок. А всё от чего? От того, что берет.

— Что берет? — не понял я: — Хер в рот! Сосёт. И всё, что несут! — рассердился на мою непонятливость Овчинников.

— В общем, — вернулся к основной теме нашего разговора Овчинников, — она от тебя ждет решительных действий, а ты как всегда тянешь резину. О музыке, о цветах говорите. Взрослые люди, ведь это так просто: «Раз и утром стала взрослой». А то подумает, что ты педераст, как Гайдар, или  какой-нибудь мазохист. Повернется и уйдет. Я этого не допущу.

Трахаться мы стали не сразу. Катя уже приезжала ко мне домой, но мы по-прежнему, вернее я, всё чего-то тянул, говорил, говорил, всё больше об искусстве: о поэзии, музыке. Овчинников знал меня, как облупленного и был прав, когда говорил, что вместо дела я затрахаю кого хочешь рассказами о лягушках-квакушках, о цветах, о бабочках, а затащить себя в постель, сделать это, предоставлю  подруге, или вообще останусь без бабы. Моей визави, невольной участнице тотализатора Овчинникова, все эти рассказы порядком надоели, мне почему-то казалось, что ей будет особенно интересно прослушать в моем изложении курс музыкальной литературы,  я старался вовсю и просто достал её. Она была, пианистка, закончила консерваторию, поэтому не выдержала и сказала:

— Я на работе так устала от музыки и музыкантов, разве мы не можем заняться чем-нибудь другим?

— Отчего же, — согласился я с ней, и мы стали трахаться.

Трахаться с Катей было хорошо, но ей выкраивать на это время, и мчаться ко мне через весь город было сложно, и поэтому часто видеться с ней мы не могли, у неё были и другие проблемы. Был маленький сын, она познакомила меня с ним, и мы подружились, мать, совершенно очаровательная женщина, и брат. Я стал бывать у неё дома, но теперь, думая о тех днях, я не могу вспомнить случая, чтобы Катя, играла бы только для меня. А жаль, я слышал её в концертном зале, заполненном публикой, играла она очень хорошо. Она говорила мне, что, играя,  она всё время ощущала моё присутствие, помнила о нем, и это заставляло её волноваться немного больше чем обычно. Она знала, что я в прошлом несостоявшийся музыкант, и моё мнение об её игре ей было не безразлично. Я знаю, что теперь она лауреат международного конкурса. Мы расстались, но её профессиональный рост продолжался, наш разрыв никак не отразился на нем. И, Слава Богу! Наша с ней связь, не во что не оформилась, в её жизни она, наверно, осталась как какая-то проходная тема  одного из многочисленных музыкальных произведений, которые она исполняет, ничем не отмечена, никак не повлияла на судьбу. Она не отвлекла её от основного дела жизни, не помешала ему.

А тогда, после нашего знакомства, к которому сначала отнеслась серьезно, не как к проходному роману, она стала строить планы на будущее, и я занимал в них не последнее место. У Кати с мамой была хибара, где-то в жутком месте, куда добираться лучше всего на вертолете. Дороги в садоводство, хотя бы грунтовой, проселочной, я не говорю о бетонке или шоссе оказалось, нет. Я не предполагал, что в Ленинградской области могут быть ещё такие места, и когда решил съездить посмотреть садоводство, то  не рассчитывал на шоссе, но думал, что к огромному садоводческому массиву дорога, по которой «Тойота» может проехать, есть. Мы выбрали хороший солнечный день, и поехали. Большего ужаса я в жизни не встречал, а поездил я немало. В общем, к концу пути  микроавтобус развалился, и мы с огромным трудом вернулись назад, домой. Жалко было машины. Её только капитально отремонтировали на фирменной станции по ремонту автомашин этой марки. Водитель поливал мою дурость, искателя приключений на собственную жопу, от всей души, отборным матом. Скоро машина попала в аварию и её списали, как не подлежащую восстановлению. И я остался без машины.

Обычные шесть соток и фанерный домик, что-то вроде строительного вагончика. Двум женщинам, без соответствующих средств, конечно, в радость было иметь хоть что-то напоминающее загородное жильё. Я представляю, сколько труда, сил, энергии, было вложено, по большому счету, в эту хибару, внутренние стены которой были выложены пустыми коробками  из-под молока. Земля была ухожена до последней сотки. Катина мама имела отношение к каким-то естественным наукам, и поэтому на участке росло много диковинного. Катя ничего не говорила мне, но когда мы расстались, она сказала, что я был плохим другом, не догадался помочь ей и построить на участке что-нибудь более солидное, нежели её хибара. Продавались и недорого стоили готовые, сборные щитовые дома, а если потратиться побольше можно было поставить Кате и что-нибудь стоящее, например, веселенькую дачку с верандой, в которой было бы не стыдно жить. Когда я смотрел на  двухэтажные хоромы вокруг, тень от которых закрывала  ухоженный участок двух бедных женщин, я жалел Катю, и мне хотелось ей помочь, поделиться, дать денег, но к тому времени у меня почти ничего не осталось, так что проку от меня было мало, я был плохим  спонсором.

Здесь впору вспомнить о моем накопительном, срочном вкладе. При советской власти я мог помочь Кате. На те деньги, которые я дал в рост государству, можно было купить ей сборный щитовой домик. Однако, поневоле, опять недобрым словом поминаешь Гайдара, без него никак не пишется книга. Этот подонок ограбил меня. Когда я закрыл вклад, в результате инфляции запущенной этим дьяволом, моих накоплений хватило мне, чтобы купить две бутылки водки. Я был здоров и поклялся тогда, что отомщу педерасту и найду способ достать его. Бог видит, я не отказался от клятвы, но обстоятельства сильнее нас. Как жаль, что мы живем в стране, где народ привык принимать унижения как должное, его ограбили, а он вновь накопленное отдает очередному проходимцу. Сколько же дураков  в этой стране! А отомстить или если кому-то не нравиться это слово, наказать преступника некому. Вот они и наглеют от безнаказанности разные ельцины, гайдары, чубайсы и прочая дрянь.

Так жить нельзя. Опомнитесь, люди! Нельзя прощать негодяям совершенных ими злодеяний. Нужна, архинужна, народно-террористическая организация. А то умрут  подонки своей смертью в теплой постели. Нет. Пусть тащат крест на себе, на лобное место, на Красной площади, где их, и распять. Беспалого злодея, педераста и других отморозков, чтобы народ видел, что есть сила способная его защитить.

А в тот памятный Новый год, что я встречал с Катей у Надежды с Овчинниковым, она увидела людей, которые окружали меня, нас связывало общее дело, и познакомилась с ними. В школе Катя была отличницей и на лету схватывала, что к чему: из моих рассказов  о работе и соратниках по бизнесу, знала всю кухню нашего предприятия и быстро разобралась во всех перипетиях отношений в нашей команде. Теперь всё то, о чём она раньше слышала, увидела своими глазами. Увидела моих компаньонов во всей красе во время пьяного марафона, который с трудом выдержала: рассупонившихся, расслабившихся,  не стесняющихся быть без маски, пьяных, уже плохо понимающих, где они и что делают, моих подельников. Злые пикировки, небезобидные шуточки и безудержная пьянка.

Я не стоял на ногах, когда мы с Катей уходили от Овчинникова. Я всё время падал, переворачивался на спину и замирал на холодном снегу, искал звёздное небо и хотел увидеть там, в бездонном пространстве, свою звезду, отчего-то считал это хорошей приметой. Новогодняя встреча с ней сулила мне много счастья, я ждал звезду, её всё не было, наверно, запаздывала, не подготовилась к встрече со мной, загуляла, встречая Новый год с другими звёздами, забыла про меня, и теперь задерживалась потому что искала, там, у себя, в звёздной пыли, что мне подарить. Мне было холодно, я поднимался, проходил несколько шагов и заваливался опять. — «Ну, где же ты»? — звал я её и глядел в темное небо, а там неслись лохматые, злые, холодные зимние тучи и появлялось лицо Кати, которая устала мучиться со мной и плакала. Она уговорила какого-то частника помочь ей. Они, как бревно, погрузили меня в машину и отвезли домой. Она долго после этого дулась на меня. Однако Катя уже привыкла ко мне, а замены мне пока не предвиделось, и ей ничего не оставалось делать, как терпеть, и она простила меня. И мы продолжали жить, как и раньше.

А тот год выдался тяжелый, я начал болеть. С Катей у нас было всё по-прежнему. Внешне всё было хорошо. Она всегда была рада нашим встречам. Поцелуи, подарки, свитера, которые с любовью она мне вязала, по крайней мере, мне так казалось. Встречи у нас не были частыми, у неё рос сын, была мать, пожилая женщина,  участок в садоводстве, работа, всё это не позволяло нам видеться чаще. Летом наши встречи почти прекращались. И все же она надеялась, пьяный я дал ей обещание жениться. Ей в это хотелось верить. Никто ведь не знал, что у нас впереди. Потом  Катя скажет: — «Все эти годы я только терпела тебя, а пьяного просто ненавидела. Я только время с тобой потеряла».

Она ушла с «первым звонком». Я попал в больницу, и последняя в моей жизни подруга навестила меня здесь и сказала, что пришла сюда и вообще, в последний раз: — «Горшки выносить и быть сиделкой мне вроде ещё рановато, я ещё не жила, мне надо растить сына и у меня работа, которую я люблю и ради тебя, её не брошу. Что у меня тогда останется? Наверно, я не для того родилась, чтобы закончить сейчас всё и стать сестрой милосердия. Извини, но я не видела жизни, она у меня вся впереди. А с тобой я пропаду. Я не готова к такой жертве. Ты сам во всём виноват. По краю пропасти ты идешь давно, я тебе говорила об этом. Странно, что этого не случилось раньше». Она замолчала.

— Конечно, — почувствовав в груди жгучую боль, торопливо поддержал я её, — ты, безусловно, права. И у тебя вся жизнь впереди, не надо ничем жертвовать, живи как жила, работай, расти сына. Во всём, что со мной случилось, виноват я один. Было бы нечестно к моему несчастью пристегнуть тебя. Я этого не хочу и не имею на это никакого права. Я знаю, это не просто и все же забудь, как дурной сон, наше прошлое, прости, если можешь меня и попытайся быть счастливой, для этого у тебя  всё есть.

Катя была моложе меня на пятнадцать лет. И нас ничего не связывало. Мы вместе ничего не создали, я не посадил на её участке даже березки. Конечно, она была свободна. И она ушла.

С её уходом кончилась часть моей жизни, когда она была движением вперед. У меня никогда в жизни не было ясной, четкой, осознанной цели, такой, чтобы я точно  знал, чего хочу. Поэтому моя жизнь напоминала броуновское движение. И, тем не менее, подсознательно, подспудно, я ощущал, что в итоге всё равно двигаюсь в правильном направлении. «Ты зриши нужды, которых я  не зрю». Может быть, кто-то подправлял его? Поэтому, не смотря на кажущуюся хаотичность, это было движение вперед,  неэффективное, с огромными потерями, но, в конце концов, вперед. Движение сперматозоиды к яйцеклетке. Цель приобрела четкость, по мере моего приближения к ней, и больше смысла стало в моей жизни. Был миг, когда вдруг показалось, что непостижимая, неверная и коварная судьба настроена ко мне благосклонно. Мои неуклюжие попытки оседлать её, ничего не дали, более того она обиделась и совсем отвернулась от меня. Я едва прикоснулся, нет, только-только почувствовал вкус жизни, как всё оборвалось.

Что какие-то форсмажорные обстоятельства или тем более болезнь, вот сейчас помешает мне или остановит меня, кто-то распорядится моей жизнью прекратит её движение и моя жизнь «как поезда с откоса» полетит вниз, в пропасть, из которой мне уже будет не выбраться, мне не могло присниться и в страшном сне. Это могло быть игрой расстроенного воображения, но тогда моё место было в дурдоме. То, что ушла Катя и моя жизнь пошла под откос, просто случайное совпадение. Она не была катализатором этого процесса. Просто её уход стал точкой отсчета времени, когда случилось непоправимое. Она просто оказалась свидетелем «момента истины», когда моя жизнь перешла в другую плоскость. Это был момент, с которого уже был невозможен возврат в привычный мир, ко всему тому, чем я занимался до того, как болезнь выбила меня из седла. Я вдруг, в одно мгновение, превратился в изгоя, человека не нужного никому и, прежде всего, себе, потерявшего сразу всё, и обреченного теперь, если хотел продлить своё существование, быть попрошайкой у Бога и людей.

Конечно, плохо, что у меня никогда не было ясной цели, и я страстно не желал чего-то достичь. Только однажды в моей жизни было что-то похожее на это. Долго, мучительно, тяжело, болела мать, и у меня появилось сильное желание стать врачом, чтобы помочь ей. Я читал книжки из серии «Эврика» по проблемам медицины и биологии, специальную литературу.

Летом я отдыхал у родственников, в деревне, в Псковской области. В избе, где я жил, на книжной полке, у божницы, рядом с Евангелием, молитвословом и другими церковными книгами, стоял один том энциклопедии, которая называлась: «Советская медицина в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг. Опыт лечения венерических заболеваний в условиях фронтового госпиталя», том 45. Как он здесь оказался, одному Богу было известно.  Я от корки до корки прочел этот «бестселлер» и читал его еще несколько раз. Память у меня в то время была отменная, если я что-то читал, по теме, которая интересовала  меня, то легко запоминал прочитанное. Например, книжку И.И. Мечникова «Этюды оптимизма», рассказывал, как будто читал, так хорошо запомнил текст. Я стал большим специалистом по венерическим заболеваниям. Мы учились в выпускном классе и стихи Маяковского: «У меня растут года  скоро мне семнадцать. Где работать мне тогда, чем заниматься?», были для нас очень актуальными. Не знаю, благодаря моим лекциям или обстоятельства, но несколько одноклассников когда проходили службу в Армии, служили музыкантами в оркестре Военно-медицинской академии и потом поступили в неё. Помочь матери я не смог. Я поступал в Первый медицинский институт сразу после школы и она была ещё жива. Я не поступил, и она очень расстроилась.

Осенью мама умерла. Больше попыток поступить в медицинский институт я не делал.  Я хотел помочь близкому, родному человеку и в своем эгоизме не видел страданий других людей, и когда матери не стало, желание быть врачом у меня пропало.

Наличие цели в начале жизненного пути, важное условие, для того чтобы появилась волевая установка преодолевать трудности, которыми изобилует жизнь, и стать, кем хотел, и состояться в выбранной когда-то профессии, достичь в своём деле каких-то высот, а не остаться неприкаянным, не болтаться говном в проруби. В общем, чтобы «не было мучительно больно», как говорил  Н.Островский. Не было у меня ярко выраженного призвания к чему-нибудь. Мне всегда хотелось быть кем-то вроде свободного художника. Никем и ничем не связанным, лелеять свой эгоизм и заниматься  только тем, что мне нравиться. Может быть, в другой жизни у меня так и будет, а в этой не получилось. В результате смысл моей жизни   свёлся к поиску куска хлеба, поэтому на сегодня имеем то, что имеем. И то, что со мною случилось, было давно предопределено судьбой, а её, как известно, не выбирают. Вот разве что болезнь и нищета могли подождать и придти попозже.

Праздной или праздничной мою жизнь не назовешь, я всю жизнь работал, но как-то так получалось, что всё время занимался не своим делом, неудовлетворенность тем, чем я занимаюсь, была перманентной, я всё время пытался найти себя, вырваться из этого порочного круга, дергался, пытаясь что-то изменить, и совершал еще более страшные, роковые ошибки, уродовал свою жизнь, временами опускался на самое её дно. Казалось это конец и мне отсюда не выбраться. Слава Богу, выручали друзья или люди, которым, я в свою очередь, когда-то помог.

А праздники — это особо отвратительные дни, они для здоровых людей. Если жизнь не удалась, и всё в ней было через жопу, какие уж тут праздники, лишнее напоминание о неудачах, и о том, что ты одинок. С праздниками у меня не заладилось с самого детства. Поэтому я не знаю настоящего, натурального, вкуса праздника, не умею радоваться ему. Приближение любого праздника у меня и раньше, а теперь, имея на то законное основание, вызывает только тоску. Выработался рефлекс испорченного настроения, наверно, после фальш-старта, который я взял, как только, закончил, музыкальную школу-интернат, которая заменила мне родителей, дом, дворовых друзей, сделала таким, каким я во многом остался на всю жизнь.

Школа представляла собой какой-то остров, оторванный от материка,  со своим микроклиматом, средой обитания, своим устройством, своими порядками и представлениями о «Большой земле». Она воспитывала из обычного человеческого материала,  необыкновенных людей, для жизни на материке, о котором у воспитанников имелись самые общие представления, а соприкосновение с жизнью на нем происходило не часто, когда отпускали домой на выходные и на каникулы летом. Поэтому выпускники школы реальной жизни не знали и приходили в неё, как и деревенские дети, оказавшиеся в большом городе, с открытыми ртами.

Безусловно, это делалось не специально, а из самых лучших побуждений педагогов и воспитателей школы. Не зря первоначально была идея назвать это новое образовательное учреждение школой для особо одаренных детей. Но потом поступили правильно, вспомнили, откуда будут учащиеся, кто составит костяк первого набора и для кого, собственно, создаётся школа, и название изменили. На то были веские причины. «В одну телегу впрячь не можно, коня и трепетную лань», — говорил Козьма Прутков, а здесь чуть этого не сделали. Дело в том, что «школу для особо одаренных детей» создавали из расформированной 1ЛШВМВ МО СССР, (Первая Ленинградская школа военно-музыкантских воспитанников), той «музыкальной бурсы», в которой я начинал карьеру музыканта, и где отучился два года, когда в 1961 году началось сокращение Вооруженных сил. На довольствии Министерства обороны из детских специальных заведений оставили только Суворовские училища, а музыкальную школу, в которой готовили для военных оркестров Советской армии «музыкантов-воспитанников», сократили. И вот гражданские чиновники из Министерства образования учинили эксперимент и надумали создать школу-интернат нового типа, которая бы была профессионально ориентирована и готовила бы не токарей и фрезеровщиков, как это успешно делали ремесленные училища, а, так сказать, кого-то из области возвышенного, для души, решили, музыкантов. Как раз подвернулся случай, эксперимент можно было провести на подготовленной почве, не начинать всё сначала, были уже недоучившиеся музыканты. Были влюбленные в музыку дети, и они же большие проказники, правда, безобидными шалунами их назвать было никак нельзя, половина из них потенциальные малолетние преступники, школа регулярно отправляла в колонии недоучившихся музыкантов. В СССР, по-моему, с 1953 года, мальчики и девочки учатся вместе. В «бурсе» учились только мальчики, в новом заведении следовало пропорционально, количеству поступающих «бурсачей», принять столько же и девочек. В городе, в детских садах, ощущалась острая нехватка музыкальных воспитателей, и девочек решили учить этой специальности.

Тяжело пришлось первому директору  новой школы. Поднимать, осваивать новое, всегда тяжело. Бедная женщина, что ей пришлось вытерпеть. До этого, в «бурсе» директором был мужчина, военный, великолепный музыкант, майор Юренев. Он, если что, вызывал в кабинет провинившегося воспитанника, доставал из шкафа шашку, вынимал её из ножен и говорил: — «Проси прощения, маленький негодяй, или я тебя сейчас зарублю». И это действовало. Все преподаватели и воспитатели тоже были мужчины, было несколько отважных женщин, учителя: истории, немецкого, литературы, географии. Учителем географии была особенная, удивительная, тогда, совсем молодая, очаровательная женщина, Каминская Лариса Владимировна. Ей Богу, есть звезды на небосклоне педагогики. Она была из их числа. Лариса Владимировна сумела внушить к себе уважение самых отпетых негодяев школы. Её боялся тронуть кто-нибудь пальцем «крыша», как теперь говорят, ей всегда была обеспечена. Старший курс взял над ней «шефство», тем более половина старшекурсников была в неё влюблена.  Разница в возрасте между учителем и учениками старших курсов составляла  3-6 лет. Прекрасный учитель географии, тонкий психолог, смелый и жизнерадостный человек, Лариса Владимировна одно время даже замещала пионервожатую, уволенную по «собственному желанию», после того как ту пытались изнасиловать какие-то негодяи из старших классов.

Надо сказать, что особенно опасной была работа пионервожатой и по совместительству комсорга школы. Приходили только девушки, наверно, в райкоме комсомола им ничего не рассказывали о школе и нравах царящих в ней, поэтому не представляли, с чем им придётся столкнуться. Скоро они уходили, не выдержав всех издевательств, которым подвергались. Рабочим местом пионервожатой, была пионерская комната. Большая комната с окнами, зашторенными плотными шторами, здесь иногда ставили кинопроектор и показывали кино. Стояли диваны, рядами составленные стулья, в углу на подставке шелковое пионерское знамя, горн и барабан. Через неделю, другую, вновь пришедшая пионервожатая начинала бояться этой комнаты, как огня. Комсорг приглашала на комсомольское собрание старшекурсников и если они приходили без конвоя, воспитателя курса, то дело было дрянь. Некоторые из  воспитателей злоупотребляли спиртным, бывали пьяны, и тогда забывали, о том, что должны надзирать в пионерской комнате, за своими «особо одаренными детьми». Без них, комнату запирали, и начиналось «комсомольское собрание». В гнусностях воспитанники были также талантливы, как и в музыке. После такого комсомольского собрания комсорг, в школе, как правило, не задерживался. Из того первого набора, во вновь организованную школу, наверно, половина из поступивших в неё учеников была, в течение короткого времени, отправлена в колонию, для малолетних преступников, за хулиганство и развратные действия по отношению к девочкам, которые поступили учиться в школу. Так что девочкам на первых порах учиться в школе было не сладко. Специальность, которой собирались их учить, считалась престижной, и поступили, в основном, девочки из благополучных, «зажиточных» семей. Избалованные домашним теплом и лаской, никогда не подвергавшиеся издевательствам, унижению, попыткам насилия, они вдруг, по воле своих добрых, любящих, обожающих их родителей, оказались в зоопарке без решёток, один на один, с маленькими злыми зверьками в человеческом обличье. Ужас, охвативший их, прошел не скоро, и только благодаря решительным действиям первого директора школы, которую ненавидели маленькие ублюдки, и всячески издевались над ней, в школе был наведен порядок. Скоро она тяжело заболела и умерла. И директором школы потом много лет работал  другой педагог, его прислал районный отдел народного образования.

Надо сказать, что в «бурсе», в основном, учились, дети без родителей, из детских домов. Когда кого-то выгоняли из детского дома, если у него был музыкальный слух, у него была альтернатива колонии. Воспитанников, желающих добровольно учиться музыке, в детских домах было мало. Поэтому «бурса» и укомплектовывалась многочисленной шпаной, которую отсеивали детские дома. Вот такое наследство и досталось новой школе.

Освободившись от тяжелого груза прошлого, школа постепенно успокоилась, как и следовало ожидать, девочки подружились с мальчиками, наладился дружелюбный совместный процесс обучения. В отличие от обычной школы учебный процесс в школе начинался  с утра и кончался только вечером. Еще одна особенность  заключалась в том, что уроки по математике, литературе могли чередоваться с занятиями по музыкальным предметам: сольфеджио, теории музыки и другим специальным предметам.

Вторая половина дня в школе напоминала оркестровую яму, из окон школы вырывалась какофония звуков издаваемых различными инструментами, звучали виртуозные пассажи фортепиано. Репетиция оркестра заставляла останавливаться прохожих, слушать «Неоконченную» симфонию» Шуберта, или «Симфонические танцы» Ходжи Эйнатова, «Грустный вальс» Мизандари. Звучный голос охотничьего горна, звал на охоту, это играла валторна. Трубач, прорезая пространство, брал  в третьей октаве какие-нибудь запредельно-высокие ноты, рисковал сорвать себе губы.

Так проходили дни, месяцы, годы. Ко времени окончания мною школы в ней действительно сложился особый неповторимый микроклимат. Удивительный мир взаимоотношений преподавателей и учеников и своя творческая кухня, где мы, как в каком-то вкусном соусе варились, приобретая, каждый в меру своих способностей и ума, неповторимость, штучность, стоимость, но не на рынке ценных бумаг, а в музыкальном мире. Некоторые из наших учеников знали заранее где, после окончания школы будут играть. Не смотря на конкуренцию других музыкальных школ, училищ и даже консерватории, скоро выпускники нашей школы играли во всех лучших оркестрах города: в филармонии, в Мариинском театре, Образцовом оркестре штаба военного округа и других известных музыкальных коллективах. Уровень подготовки в школе обеспечивал рейтинг непотопляемости в той среде обитания, куда нас настойчиво готовили наши замечательные педагоги, но он никак не сопоставлялся с реальной жизнью и был оторван от неё. Идеализм и инфантилизм царили в представлениях о реальном мире у большинства, выпускников нашей школы.

Наше пребывание в школе на всём готовом, с интересной, в силу специфики образования, жизнью закрытого общества, которое мы собой представляли, постоянным кипением страстей юного неискушенного сознания, нахождения в мире фантазий и грёз, дискуссиями, творческими состязаниями, посещениями оперы и концертов, постоянным соприкосновением с творчеством великих композиторов, собственная музыкальная среда, в которой впервые пробовали свои силы наши лучшие ученики, всё это формировало их внутренний мир, музыкально одаренных с большим будущим талантливых людей, мир, в котором  доминировала любовь к музыке, всему талантливому и прекрасному.

У наших педагогов было стойкое убеждение, что если не все выпускники, то большинство свяжет свою жизнь с музыкой и поэтому не столкнется с проблемой поиска куска хлеба. Выйдя из школы, мы сразу же попадем в творческую среду, где наше благополучие будут определять способности и творческие достижения. Дно жизни и мир маленьких людей с их куцыми интересами и возможностями обойдет нас стороной. И вообще жизнь других слоев общества будет идти с нашей параллельно, пересекаясь случайно или в силу необходимости, и мешать нам не будет.

В школе всегда царило приподнятое оживленное настроение, улыбка мечтателей не сходила с лиц учеников школы, встречи

с прекрасным, радостное возбуждение от общения между собой, всё это создавало какую-то атмосферу непрекращающегося праздника. И мы привыкли к ней. Для нас это был воздух, которым мы дышали.

И вдруг всего этого не стало. Всё кончилось. Мы покинули школу и многие, в том числе и я, столкнулись с реальным миром неподготовленными, с его отравленным воздухом, которым дышать мы не умели, и самое главное, не знали, что делать дальше. Праздников оказалось мало, все они носили культовый, обрядовый характер и были привязаны к каким-то великим датам «красного календаря», давно отрепетированы и казенно  скучны. Жизнь человека привыкшего к атмосфере творчества, импровизации, блеску ума и таланта, потребности слышать себя и других, ощущать себя личностью, оказалась совершенно не приспособленной к существованию в других условиях и никому не нужной. Постоянная борьба за своё место в жизни и за кусок хлеба пришли на смену тому, что нас окружало. Братство людей, объединенных общими интересами, рассыпалось, растворилось, друзья потеряли друг друга. Я, как и они, остался с суровой действительностью один на один. Всё, что было в прошлой жизни, не годилось сегодня, всему надо было учиться заново. Ты стал никем, и так тебя воспринимали окружающие. Свою индивидуальность и способности к чему-то, чтобы в них поверили, надо было доказать заново.

Я оказался в пустыне человеческих отношений. И начал постепенно врастать в этот неприветливый, новый для меня, мир. Стал покорять его с того, чего больше всего боялась мать, её уже не было, и некому было поправить меня. Приобретать коммуникабельность, новых друзей, знакомиться с незнакомым мне миром начал с помощью самого доступного средства, стакана вина, который снимал все преграды. И становилось легче. Мне казалось, с его помощью, я возвращался в навсегда утерянный мир, вновь ощущал свою уникальность, востребованность, и этот мираж и вера в его устойчивость убаюкивали меня,  уверенность, что счастье своим легким крылом опять надолго накрыло меня, разгоняла невзгоды кружившие вокруг. Но опьянение проходило, а новые порции допинга не помогали. Я снова оставался один, неприкаянным.

Праздник,  который всегда был со мной, навсегда покинул меня. Я не мог изменить жизнь в свою пользу, не умел и не знал, как это сделать. Праздники для меня стали чужими. Они вызывали тоску и дурное настроение. Один или два таких праздника и они выработали у меня на всю жизнь рефлекс испорченного настроения. Нет, праздники я не люблю, вкус к ним был испорчен давно и навсегда.

И всё же один праздник, запомнился на всю жизнь, не знаю почему, возможно потому что он связан с Ольгой и мне было хорошо? Опять Новый год, я встречал его в недавно построенном Дворце молодежи. В уходящем году сдали его последнюю очередь, я был последний, кто остался от дирекции строительства Дворца и подчищал долги оставшиеся за строителями, для того чтобы подписать акт приёма-передачи Дворца молодежи, считать его строительство законченным и формально, поскольку функционировали все очереди строительства, сдать его в эксплуатацию. К Новому году я выполнил всё, что от меня требовалось, и был свободен. Кто-то из строителей, предложил мне встречать его вместе в ресторане Дворца молодежи, я согласился, оставалось купить пригласительные билеты. Льгот у меня никаких не было, билеты стоили дорого, и мне надо было где-то достать денег, чтобы их выкупить. Как всегда было крутое безденежье, и как часто бывало, выручил случай.

Меня познакомили с одним грузином. Он был болен, приехал лечиться, и ему надо было попасть в поселок Песочный, в Центральный НИИ рентгено-радиологии, откуда я недавно уволился. Я помог ему, поскольку ещё не забыл туда дорогу, и хорошо знал тех, кто мог ему помочь. Грузин неожиданно для меня  дал мне 120 рублей, сказал: — «Тебе за помощь, купи себе штаны, твои совсем прохудились, нехорошо, скоро Новый год, встречай его в новых». Это было так кстати. Я нечаянно, на одну ночь, стал богатым человеком. И Новый год я решил встретить с Ольгой.

Ах, Ольга, — хотел я пропеть в этом месте арию Ленского, — я тебя любил. Это было самое сильное увлечение в моей жизни. Я любил её страстно и безнадежно. Я был благодарен ей даже за то, что она позволяла себя любить, не отталкивала от себя, мы с ней дружили, я бывал у неё дома, знал её маму, и она хорошо знала меня, как горького пьяницу, который путается с её Ольгой, и ничему хорошему её не научит, только мешает ей, вертится под ногами, распугивает женихов, нарушает её карьерные планы. Потом, она стала лучше относиться ко мне. Ольга работала на телевидении, у неё что-то случилось и её, в связи с сокращением штатов, уволили. Она любила свою работу и переживала случившееся. Я предложил ей работу у себя в отделе в НИИ рентгено-радиологии. Она согласилась. Так мы стали работать вместе. Наша дружба не переросла в любовь, стала крепче, теперь мы  проводили с ней много времени вместе, но трахалась она с другими. Наконец, она устала от моей любви. Мы были где-то в ресторане, по-моему, в «Баку», и что-то отмечали, или зашли просто так. Ольга любила шашлык на ребрышках, здесь его неплохо делали, нас знали и меня и Ольгу и поэтому старались, «по дружбе», угодить. Всё было так вкусно, мы увлеклись и не заметили, как набрались, не рассчитали нагрузки. Ольга расстроилась: — Что я скажу маме, что ты опять напоил меня? Я совсем пьяная, разве может порядочная дочь явиться в таком виде к маме?

— Я тебя провожу, — предложил я.

— Что от этого изменится? – заметила она:

— В таком виде я не поеду домой.

— А куда? – спросил я её.

— Поехали к тебе, — решила она: — Только ты ко мне не приставай. Обещаешь? — попросила она: — У меня на тебя не стоит. Ты мне нравишься, мне с тобой хорошо, я к тебе привыкла, но трахаться не хочу. Уж, извини, — закончила она своё объяснение в любви.

Я взял с собой бутылку шампанского, и мы поехали ко мне, благо это было недалеко, на этой же улице, я жил тогда на Садовой. Мы выпили шампанское и сразу же легли спать. Лежать вдвоем, на моем узком диване было тесно и неудобно. Я вертелся и не мог заснуть, к тому же Ольга была рядом. Она не первый раз была у меня. Но на ночь осталась впервые. Мы иногда заезжали ко мне домой днём, перекусить, когда бывали в этом районе. Но трезвый я давно уже не приставал к ней, понимая, что всё мои потуги, настроить ее на секс со мной, напрасны. Я не знаю, спала Ольга или нет, только через какое-то время она повернулась ко мне и спросила: — Ты, что? Спишь не раздеваясь? Почему?

— Это только с тобой. Мы же договорились?

— Боишься, что проткнешь меня своей морковкой и пришпилишь, как бабочку к стене, оставишь у себя навсегда? — она засмеялась и полезла ко мне в трусы.

— Ого! — сказала она, — и в правду проткнешь. Хочешь меня? Да? Измучился, бедный, извертелся, но слово держишь. Она помолчала, видимо решаясь на что-то, потом сказала:

— Я хочу тебя наградить, за твою выдержку и терпение. Ты мне надоел со своими охами и вздохами, пристаешь, заводишь меня так, что я чуть не кончаю. Давай положим этому конец. Может быть, мне понравится трахаться с тобой? Попробуем? Ты согласен? — засмеялась она. Утром мы еще лежали вместе, как вдруг она сообщила мне о своём неожиданном решении: — Знаешь, я не буду больше ни с кем трахаться. Только с тобой. Как ты на это смотришь? — спросила она меня, улыбаясь.

Это было самое счастливое время в моей жизни. Длилось оно недолго её физиология, не знаю что, природа, были не созданы для того, чтобы иметь одного, постоянного партнера. И мы стали трахаться с ней, как в тот первый раз, если хотела этого она, а это случалось редко, определяющим моментом опять стала случайность.

Случайностей становилось всё меньше. Последнее время мы совсем редко встречались с ней.  Я ушел из НИИ рентгено-радиологии, а она осталась, но ненадолго, так как  уже собиралась в дальнюю дорогу. Первый отдел института получил указание от своего куратора из КГБ, чтобы ей закрыли доступ в отделы и лаборатории, занимающиеся закрытой тематикой, связанной с оборонными интересами страны, а лучше всего под каким-нибудь благовидным предлогом уволили. Что вскоре и сделали.

Ольга собиралась в Голландию. Она выходила замуж. Мы опять были вместе, но лишь для того, чтобы, она, наверно, в последний раз встретила Новый год на родной земле.

В ресторане играл оркестр. Пиликал на скрипке, играл на рояле и своей уникальной трубе Додик Голощекин, пела джазовые композиции Эльвира Трафова. Было шумно, их никто не слушал, входящие устраивались, опрокидывались первые рюмки за Старый год, встречающие Новый год притирались, присматривались, знакомились друг с другом.

Наш столик оказался в удобном месте, был относительно небольшой, и за ним кроме нас с Ольгой оказалось ещё всего несколько человек. Все свои, чужих за столом не было, и поэтому чувствовал я себя комфортно. На столе было всего вволю. Я не стал терять времени даром. До Нового года была ещё пара часов, и чтобы не было скучно, я не пропускал тостов, которые объявлял тамада, и старательно объедал довольно богатый стол. К новогоднему бою часов  я уже порядочно загрузился. И бой часов, и гимн Советского Союза я слушал стоя. Все кругом почему-то сидели.

Мне хотелось хорошо поставленным командирским, на  «эр», рыкающим голосом, басом прореветь им команду подъём», как это делал, когда-то в детстве, в «бурсе», наш любимый старшина Николай Васильевич Силин. «Подъём! Становись, собачья рррысь»!! – командовал он нам басом, иногда срывающимся у него на бабий визг. Старшина смеялся и повторял команду снова. В окнах дрожали стёкла, и все  испуганно вскакивали.  Но хватило благоразумия не делать этого.

Кругом хлопали пробки, открывали и пили шампанское, поздравляли друг друга с Новым годом, кричали ура. Я один, как идиот, стоял с бокалом шампанского в руке и переживал всю торжественность момента. Пьяные мурашки бежали у меня по спине. Я чувствовал, какую-то сласть и величие происходящего, меня переполняла гордость от того, что живу в такой славной и великой стране. Мне грезилась улыбка, добрая улыбка, матери-Родины, скульптора Вутетича, его растрепанная тетка с огромным мечом, хотелось к ней на руки, сосать её громадную железобетонную титьку. Ольга смеялась и повторяла: — «Сядь, дурак, не позорься». Нечаянная слеза пьяного счастья, медленно ползла по моей щеке.

Потом мы поехали ко мне, на Садовую. Ольга была в черном, блестящем, шелестящем, как чешуя, платье и мне было никак его с неё не стащить. Она не сопротивлялась моему желанию, она хотела того же, и мы погрузились с ней в состояние отрешенности от всего в этом пространстве, где находились, и оба добывали сладчайший нектар, который могли пить бесконечно, и желание получать его, казалось, неутолимым.

Утро встретило нас нежным светом и бутылкой холодного, запотевшего шампанского. Новый год начинался замечательно. Пришел, не постучавшись, сосед, но, увидев Ольгу, попятился и сказал: — «Ой! У тебя девушка»! — «Я мальчик», — ответила ему Ольга и встала перед ним, в чём мать родила. Мужик обалдел, от неожиданности открыл рот, и попятился назад, споткнулся о порог, как на приведение, еще раз посмотрел на Ольгу и исчез за дверью. Она рассмеялась.

Вообще у Ольги было зашкаливающее чувство юмора, и она была очаровательно-вульгарна. Она была почти лишена кокетства, а если кокетничала, то это не вязалось с её манерой поведения, и не шло ей. Чем-то другим притягивала и привлекала она. Своей сексуальностью, которая проявлялась не формах и пропорциях её тела, а в чем-то другом. Это шло откуда-то из подсознания, какой-то первобытный инстинкт, который заставлял желать её. Моё либидо трепетало, находясь рядом с ней. Я постоянно хотел её. Нечаянно коснувшись груди, или когда я видел, как она, стоит,  наклонившись над чем-то, с обтянутой джинсами задницей, я сразу же забывал обо всём, желание иметь её поглощало все остальное. Её естественная сексуальность заменяла ей кокетство, которым другая женщины пыталась бы обратить на себя внимание. Её сексуальность и раскованность в поведении вызывали у многих обманчивое ощущение доступности. Мужики западали на неё, как мухи на мёд. При этом она не была какой-то особенной красавицей с чарующим, сексуально-обворожительным голосом. У неё был неприятный, какой-то металлический, лишенный обертонов, не меняющий тембра, голос, говорила ли она о любви в интимной обстановке или о погоде. Если она громко смеялась, её хохот был неприличный, раздражающий.

Как-то мы ехали на работу в автобусе, это было в Песочном, и сидели на заднем сидении. У станции, в «Голубом Дунае», махнули  вместо утренней пробежки по стаканчику «барматухи», я уговорил выпить и Ольгу. Она развеселилась, что-то громко рассказывала и смеялась. Было утро, был понедельник,  в автобусе было много людей, народ не выспался, был злой и постоянный смех далеко не девичьего, громыхающего железом голоса, довел его до белого каления. Шофёр, по требованию пассажиров, остановил машину  и сказал в микрофон: — «Пока эта, надравшаяся с утра пьянь не покинет автобус, я дальше не поеду». Народ одобрительно зашумел. Я думал о чём-то своем и не слышал предупреждения водителя. Ольга притихла. Потом поняла в чем дело, схватила меня за руку, и мы выпрыгнули из автобуса в открытую дверь, потому что водитель с гаечным ключом шел уже к нам. Как только автобус тронулся, вслед ему опять раздался её оглушительный смех. Какой-то очкарик-интеллигент в автобусе постучал в стекло, чтобы мы обратили на него внимание, и покрутил у своего виска пальцем. На работу ехали, в основном,  люди грамотные, научные работники двух институтов расположившихся здесь, в Песочном.

Даже когда ей было больно, она продолжала смеяться. Когда-то Ольга увлекалась горными лыжами, много и рискованно каталась, разбилась, сильно повредила голову, и к лыжам больше не вернулась. Может быть этот избыточный смех, раскованность и иногда кажущееся беспричинным у неё веселье было всего лишь болезненным наследством от полученной когда-то травмы?

Она выбила передние зубы, споткнулась на лестнице, потому что носила дурацкие «сабо», которые всё время норовили соскочить с ноги. Падая, зубами ударилась о пожарный кран, далеко выступающий из стены. Пришла, рыдающая, ко мне в кабинет, села рядом, уткнулась головой в моё плечо, и что-то совершенно невнятно, пыталась объяснить через горькие, безутешные, непрерывающиеся ни на секунду рыдания. Слезы и сопли текли рекой, смешивались с кровью. Я страшно испугался, и пытался приподнять её голову, посмотреть, что с ней, но она бодалась, упираясь в плечо, и продолжала реветь. Потом  немного успокоилась, подняла голову, посмотрела на меня глазами, цвета выцветшего синего неба, полными, боли, горя и слез и жалобно улыбнулась. Во рту торчали обломки передних зубов. Открыла кулак с зажатыми в нём осколками зубов, спросила: — Наверно можно приклеить? — и засмеялась плачущим смехом. Встала, посмотрела на себя в зеркало, приоткрыла в улыбке обезображенный рот, заревела опять, и пошла к стоматологу, в клинику, напротив административного корпуса, в котором мы сидели.

Стоматолог, прекрасный врач, оказала ей первую помощь, вызвала мужа, главного врача клиники, классного хирурга, награжденного медалью Пирогова за лучшую  в своей области операцию года, и показала ему Ольгу. Тот Ольгу хорошо знал, как, впрочем, и все в институте, за её общительный нрав. Он уложил её в койку, подозревая, что попутно она могла получить и сильное сотрясение мозга. Она отлежала в клинике несколько дней, пришла в себя, успокоилась, травмированные зубы поджили, можно было делать протезирование. Пока она лежала её обследовали, и  не найдя ничего серьезного, отпустили.

Ей на штифтах, тогда это было суперновшеством, поставили коронки из металлокерамики. Ольга натерпелась и боли и страха и опять была счастлива, хохотала, улыбалась, рот был в порядке, аварии, как будто и не было. Мы решили отметить благополучный исход её страданий прямо у меня в кабинете. Мы напились и я опять стал признаваться ей в любви.

— А если бы я осталась беззубая, ты и тогда бы любил меня? — спрашивала меня Ольга.

— Конечно, еще больше, — придумывал я, — стал помогать бы тебе, как инвалиду. Ел бы за тебя твои обеды, щелкал бы тебе орехи, жалел бы тебя.

— Дурак, — обижалась она

— Я не дурак, я люблю тебя, говорил я ей, — и пьяные слезы текли по моим щекам.

— Ты любишь меня? — неизвестно для чего, как назойливая муха, с упрямым постоянством спрашивал я её,заранее зная ответ: — Ты, знаешь, что я был готов стать донором и отдать свои зубы? Я думал, тебе сделают имплантацию. Это напоминает мне оральный секс. Представляешь, я у тебя во рту. Я наверно бы всё время кончал от счастья. Наконец-то мы вместе. И разъединить нас кроме стоматолога не смог бы никто. Помнишь песню? – спросил я её.

— Какую? Ты поешь только пионерские. И перестань говорить глупости.

— Это хорошая, из фильма, и я запел: « Милый мой наконец-то мы вместе ты плыви моя лодка, плыви, сердцу хочется …». Чего сердцу хочется я не знал, вернее забыл. Поэтому опять стал приставать к Ольге, пытаясь получить от неё хотя бы намёк на ответное чувство.

— Ольга, скажи, ты любишь меня хоть чуть-чуть? Она, смеясь, говорила: — Отстань, не люблю даже чуть-чуть, — и утирала мне слезы моим грязным носовым платком.

Отвергнутый ею окончательно, муки любви я запивал разбавленным спиртом  из стакана, в который капали крупные, как жемчуг, слезы и жидкость становилась соленой от безутешного пьяного горя. Пришла кладовщица, интеллигентная молодая женщина. Учительница по образованию. Учить детей в школе не захотела, предпочитала работать в институте кладовщицей. У неё был муж, офицер, говорили хороший мужик, жили они вдвоём в Сертолово, детей у них не было. Сам он служил в учебной танковой дивизии. В институте кладовщица путалась с маленьким, безликим, хромым, институтским электриком, любила его, безответно, наверно так, как я Ольгу. Потакала ему во всем, а парень он был не промах. На складе у неё он чувствовал себя, как дома. Свил гнездышко на одном из стеллажей, там они и трахались.

Увидев меня плачущим, стала успокаивать, но безуспешно. Тогда решила использовать болеутоляющее, и принесла ещё спирта. Как ни как, на рабочем месте, начальник плакал не часто: — «Вот, что неразделенная любовь с людьми делает, — сказала она смеющейся Ольге: — Пожалела бы его», — попросила она её.

Моя неразделенная любовь к Ольге в институте была известна многим. Меня жалели, но каждый по-своему. Кто предлагал спирт, запить горе, а кто-то  просто трахался со мной. С медсестрой из клиники, мы на ночь запирались в ординаторской. Она всё время спрашивала меня: — «Ну, посмотри на меня, чем я хуже твоей Ольги?, а ты даже целоваться со мной не хочешь». Как-то утром мы проспали с ней подъем, в коридоре уже шаркали ногами больные, самое ужасное, что ей было не открыть дверь, что-то случилось с ключом. Выручили больные. Наташа, медсестра, подсунула ключ под дверь, отдала нашу с ней тайну, в руки больных. У дверей повозились и аккуратно, этим же ключом, открыли её. Наташу я встретил много лет спустя, когда сам заболел, в третьей городской больнице, она работала врачом-кардиологом на моем отделении, лечила других больных и меня не узнала.

У кладовщицы было видно хорошее воспитание. Она поморщилась, когда Ольга сказала ей:  — Ничего с ним не случиться. Пусть поплачет, поменьше пописает.

— Оля, ну нельзя же так. Успокоить, пожалеть, приласкать ведь так несложно. Что же делать? Сердцу не прикажешь, и он же любит не кого-нибудь, а тебя. Посочувствовать ему, быть к нему добрей ты же можешь?

— Ага, — засмеялась Ольга, — разбежалась, покажу ему свою доброту, чтобы он засунул в неё свой хрен и буду его жалеть, стану с ним трахаться. Обойдётся.  Пьяный, дурак, проспится, прощения будет просить, — пожалела она меня.

Ольга была лишена сентиментальности и непродуктивной жалости тоже. Она и так слишком много разрешала мне.          Терпела мою любовь, мои домогательства, иногда трахалась со мною. Мы не один год знали друг друга. Но по большому счету я был ей безразличен. На будущее у неё были другие планы, и в них меня  не было. Зашел Андреев, заместитель директора института, мой начальник. Увидел меня плачущим, спросил у Ольги?

— Что с ним случилось?

— У него горе. Любит меня безутешно, —  объяснила она ему причину моих пьяных слёз.

— Так ты утешь его, найди ему титьку, или дай свою, пускай успокоится, — он засмеялся.

Для него не были тайной наши с Ольгой отношения. Андреев, конечно, жалел, что согласился и по моей просьбе взял её на работу. Он видел, что когда она была рядом, я забывал обо всём. Страдало дело.  Но относился к ней хорошо, ему нравился её лёгкий характер, общительность, благодаря этим качествам работать с ней было легко, проколы у неё случались редко. Мы часто пьянствовали с ним вместе, и он, сколько мог, терпел  моё производственно-амурное увлечение.

Андреев выпил с нами и сказал Ольге: — Вы это безобразие кончайте. Оставь его здесь, пусть проспится, а сама езжай домой.  И закройтесь, а то, ну, прямо как в детском саду, люди же ходят.

Сима, кладовщица, посидела с нами, тоже выпила, и вскоре ушла к себе. А утром пришли и сказали, что ночью, у себя дома, муж был на службе, Сима повесилась. На складе оказалась большая недостача спирта. Недостача спирта приравнивалась к недостаче денег в кассе предприятия. Мне грозили большие неприятности. Я поехал домой к Виталику-электрику. Он легко, после моего разговора с ним, и просьбы не брать грех на душу, покрыл недостачу. Выволок откуда-то из другой комнаты запечатанные сургучом бутыли со спиртом. — «Зачем тебе столько спирта»? — задал я ему наивный вопрос. — «Пригодится», — скромно ответил Виталик.

Вскоре после смерти Симы, у него состоялась свадьба. Как говорится в какой-то сказке, и «я там был мёд и пиво пил», но водки на столах не видел, стоял только спирт. У электрика его было ещё не на одну свадьбу. Недостачу скрыли, тем более, Виталик покрыл её и как настоящий «альтруист», взамен ничего не потребовал.

Симу похоронили. Умерла она от одиночества. Виталик перед свадьбой перестал приходить к ней. И она сидела у себя на складе одна, охраняемая  83-летним «Фирсом», её грузчиком, так прозвали деда в институте. Он стал работать в институте, когда тот переехал сюда, в Песочный, с ул. Рентгена, в Ленинграде. Никто не помнил его настоящего имени. Когда была жива Сима он и жил на складе, она уходила и запирала его. После её смерти Фирса уволили. Новая кладовщица боялась, что он умрет на складе. Его отправили домой, он жил здесь в Песочном, но там никто не ждал его. Жена давно умерла, дети разъехались по всему свету. В доме никого не было. Он оказался один, в праздности, без работы, которая стала за долгую жизнь естественной потребностью, как еда или что-то другое, без своих кошек и собак, ухаживать за ними он не мог, и их оставили в виварии института. Без ухода, когда была жива  Сима, она кормила его, водила в душ, переодевала в чистое, он быстро захирел и, наверно, через месяц, другой, после Симы, похоронили и его.

Одиночество — страшная штука. Человек — животное стадное. Это чувство не стало у него ещё рудиментом, оно, может быть, перешло в подсознание, осталось, как детство, далеким воспоминанием, но, как, и его либидо, требует к себе внимания. Человек, оказавшийся в одиночестве, сразу же ощущает это на себе. Оно, это чувство, беспокоит его не меньше, а может быть сильней, чем сексуальная озабоченность в молодости и зрелом возрасте. Одиночество для человека смертельно, оно развивается в психическую болезнь, которая убивает его. Слава, Богу — это обратимый процесс и в отличие от других неизлечимых заболеваний эта болезнь лечится. Сима умерла от жажды, имея вволю воды. Зашоренность сознания, сосредоточенность на фальшивом кумире, «на тебе сошелся клином белый свет», толкнули её в объятия одиночества, когда кумир променял её на другую. Одиночество застало её врасплох. С мужем, видимо, у них было тоже не ладно. Наступила атрофия чувств, пропал вкус жизни, она потеряла смысл. Ей хотелось не умереть, а забыться, отлежаться, вроде подраненной лани, но непрерывная тоска одиночества срывалась в отчаяние и мозг, её уставший мозг не выдержал мучений, уставший и безразличный ко всему он принял ошибочное решение.

Здоровая, полная сил, молодая симпатичная женщина решила уйти из жизни. Никто не видел беды, она тщательно скрывала своё отчаяние, всё держала в себе, поэтому помочь ей никто не смог.

Когда я заболел, тоже попал в тиски отчаяния. И тоже прошёл испытание одиночеством, когда тебя все бросают, и ты вдруг остаёшься один. Беспросветная, невыносимая тоска начинает душить тебя, она сжигает душу, выжигает мозг. Вот тогда и приходит непреодолимое желание покончить с собой.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *